Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Прекращение существования удельного княжества Кашинского и нарушение прав Ивана Юрьевича. Начало правления Великого князя Бориса Александровича

В мае 1425 г. в шестидесяти семилетием возрасте умер великий князь Иван Михайлович. 21 мая вступил после него на тверское княжение его сын Александр; Кашиным стал править дядя нового великого князя Василий Михайлович[1151]. В одном из сообщений сказано, что Иван «приказа княженне свое внуку своему Борису Александровичю, а Кашинъ брату своему Василью»[1152]. Упоминание Бориса Александровича в качестве прямого наследника великого князя Ивана опережает события. Заслуживает, однако, внимания указание на четкое обособление Кашина, как части наследства, отошедшей Василию.

Великий князь тверской Михаил Александрович, умерший в 1399 г., завещал Тверь и большую часть тверской территории своему старшему сыну Ивану и его сыновьям Александру и Ивану. Об этом уже подробно говорилось ранее. Между Иваном Михайловичем и его братом Василием в первой четверти XV в. не раз возникали конфликты. Наряду с вопросом о владельческих отношениях в Кашине, где помимо Василия держал свой удел второй удельный князь Иван Борисович, в основе этих распрей должна была лежать также проблема устранения Василия от наследования (по праву старшинства) великого княжения тверского. В конце концов Иван Михайлович и его брат Василий явно сошлись на том, что Василий будет уважать наследование тверского княжения по праву первородства, тогда как Иван с сыновьями признает права Василия на Кашин. В недалеком будущем Кашин все равно должен был оказаться в составе тверского княжения, поскольку ни Василий, ни второй кашинский князь Иван Борисович не имели мужского потомства[1153]. Однако и этому компромиссу суждено было просуществовать недолго.

Великий князь Александр Иванович умер 26 октября 1425 г., прокняжив, таким образом, всего несколько месяцев[1154]. Его преемником стал старший сын Александра Юрий. Юрий Александрович умер 26 ноября 1425 г., всего через четыре недели после своего восшествия на тверской великокняжеский стол. Вероятной причиной этих смертей, внезапно последовавших друг за другом, была чума, свирепствовавшая в это время на Руси. После смерти Юрия четвертым великим князем тверским 1425 года стал брат Юрия Борис Александрович. Уже вскоре после своего вокняжения Борис «поималъ» своего двоюродного деда Василия[1155]. Василий попал в плен, и о его дальнейшей судьбе летописи ничего не сообщают. Поскольку, помимо этого, уже в 1415 г. источники умолкают и об Иване Борисовиче, акции нового великого князя означали, по всей вероятности, весьма серьезные изменения во внутреннем устройстве Тверского княжества: удельное княжество Кашинское, источник конфликтов в сфере власти великого князя тверского на протяжении десятилетий, прекратило свое существование[1156].

Свой авторитет Борис укреплял твердой рукой не только в Кашине. Одни из летописных фрагментов рассказывает, что после смерти своего брата Юрия он

Михаил Александрович, как упоминалось, наряду с Иваном Михайловичем утвердил своими наследниками обоих его сыновей Ивана и Александра. Иван Иванович, очевидно, умер раньше своего отца, так же, как и третий, родившийся уже после смерти деда сын Ивана Михайловича по имени Юрий[1158]. Главный вопрос заключался теперь в том, останется ли в силе принцип совместного наследственного права на львиную долю великого княжества Тверского, сохраненный Михаилом Александровичем для Ивана Михайловича, Александра и Ивана Ивановичей и в следующем поколении, т. е. среди сыновей Александра Ивановича, к чему и Александр и Иван явно стремились. Если бы на этот вопрос был дан утвердительный ответ, то завещание Михаила Александровича было бы истолковано в смысле восстановления принципа старшинства для всех мужских потомков обоих старших сыновей Ивана Михайловича. В этом случае Борис Александрович после смерти своего старшего брата Юрия мог бы притязать на великое княжение тверское. Если же, напротив, рассматривать как решающую новацию, введенный Михаилом Александровичем в 1399 г. переход к наследованию по праву первородства (обход младшего сына Михаила в пользу сыновей Ивана Михайловича), то тогда в конце 1425 г. Иван Юрьевич, сын Юрия Александровича, мог бы требовать приоритета перед своим дядей Борисом. В своем завещании 1399 г., содержание которого мы знаем лишь в самых общих чертах, Михаил Александрович вряд ли мог предусмотреть эту сложную ситуацию, связанную с престолонаследием, — ведь она сложилась уже в поколениях его правнуков и праправнуков. Борис Александрович разрешил эту проблему по- своему: он поставил всех перед свершившимся фактом, заняв тверское великое княжение и удовлетворив Зубцовом своего, вероятно еще юного, племянника[1159]. Поскольку и в последующее время в источниках нет никаких указаний на напряженность в отношениях между Борисом и его племянником, последний, вероятно, удовлетворился Зубцовом.

В «Похвальном слове» тверского анонима, одном из важнейших источников для времени правления Бориса Александровича, автор следующим образом высказывается о начале правления Бориса: Борис, после того, как он

В связи с операцией, осуществленной Борисом в Твери против своего племянника Ивана Юрьевича, передача великого княжения по наследству потомкам Александра Ивановича, сыновьям или внукам, должна была теперь осуществляться по принципу старшинства.

В Москве в это время развитие шло в противоположном направлении, и это обстоятельство наверняка не осталось без последствий, воздействовавших на тверскую политику по отношению к Москве. Добавились к этому и другие факторы.

2. Тверь, Литва и Москва до смерти Витовта (1430 г.)

За несколько дней до смерти Ивана Михайловича, приходившегося Борису Александровичу дедом, в Москве в феврале 1425 г. умер великий князь Василий Дмитриевич. Хотя он из всех сил старался обеспечить передачу великого княжения своему малолетнему сыну Василию, положение последнего осталось непрочным: его дед Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. утвердил ближайшим наследником после Василия Дмитриевича своего второго сына Юрия Дмитриевича[1162]. Через несколько лет после смерти Василия Дмитриевича это обстоятельство привело к продолжавшейся свыше двух десятилетий (хотя и с перерывами) крупнейшей феодальной междоусобице, которая поставила Москву на грань катастрофы. Первое время Юрий Дмитриевич, однако, выжидал в своем удельном княжестве Галицком. В Москве бояре великого князя хранили верность юному Василию II Васильевичу. Юрий же более всего опасался литовского великою князя Витовта, который, будучи дедом Василия II[1163], был призван его отцом в качестве опекуна малолетнего правителя[1164]. Разумеется, роль защитника не следует объяснять исключительно родственными симпатиями Витовта. Московское государство не раз бывало главным соперником Литвы, и до тех пор, пока им управлял малолетний правитель или же его бояре, зависимые от защиты и покровительства Витовта, Литве нечего было опасаться со стороны Москвы.

Витовт, пребывавший в 1425 г. уже в преклонном семидесятипятилетнем возрасте, достиг в это время вершины своего могущества и стремился вновь оторвать Литву от Польши и сделаться королем независимой державы[1165]. При таких планах Литвы Борису Александровичу следовало позаботиться о том, чтобы его княжество не пало жертвой литовской экспансии. Помощи от Москвы ожидать было нечего: в 1426 г. бояре, занимавшиеся в Москве правительственными делами, заверили Витовта в том, что Москва не окажет поддержки против Литвы ни Пскову, ни Великому Новгороду[1166]. В следующем. 1427 г., Борис Александрович заключил с Витовтом договор[1167], который в этой опасной ситуации должен был защитить великое княжество Тверское от Литвы[1168].

Й. Пфитцнер называет договорную грамоту тверского великого князя «распиской в присяге на верность», считая, что Борис «подчинился» Витовту[1169], а X. Фляйшхакер полагает, что речь шла о «соглашении, устанавливавшем отношения, граничащие с удельно княжескими»[1170]. Вопреки этому, уже С. М. Соловьев установил, сколь сильно договор, заключенный Борисом Александровичем, отличается в этом отношении от соглашений с Витовтом великого князя рязанского и князя пронского[1171]. Обе грамоты были составлены в 1427 г.[1172]; оба князя объявляли в них:

Борис Александрович также говорит о Витовте с почтением как о «господине» и, кроме того, — как о «деде»[1174]; все же он избегает титуловать его «господарем», и содержание соглашения ни в коем случае не было неблагоприятным для Бориса. Борис получил гарантию:

Взамен Борис обязывается сохранять единство с Витовтом:

Формула «думою и помочью», относящаяся к поведению Витовта в его контактах с Тверью, имеет очевидные параллели в средне- и западноевропейском регионе, где даже ленные связи (конечно, не подразумевающиеся в данном случае) имели характер взаимных обязательств. В цитированных формулах договора вовсе не находит выражение «удельнокняжеское» подчинение Бориса Александровича Витовту. Прерогативы великого князя тверского еще отчетливее выступают в следующих статьях договора:

Далее говорится, что Витовт не должен принимать к себе тверских удельных князей с их владениями-вотчинами:

Эта статья имела ключевое значение, поскольку именно она обеспечивала в первую очередь существование Твери как хотя и небольшого, но все же сравнительно преуспевающего и сильного великого княжества. Тверские удельные князья, территории владения которых все более сокращались, перейдя на службу к столь могущественному правителю как Витовт, наверняка получили бы от него наместничества более доходные, чем их тверские уделы. На этот случай Борис Александрович позаботился о том, чтобы переход на службу к Витовту не дал им возможности перевести под литовскую власть часть тверской территории.

В связи со «свободой» великого князя тверского казнить и миловать по собственному усмотрению Б.А. Романов указывает на то, что данная статья согласуется с формулировкой, применявшейся позднее в Москве[1177]. Несомненно, что эта статья договора означала собой значительное усиление позиции великого князя Бориса Александровича, потенциальные противники которого среди тверских удельных князей не могли более рассчитывать на поддержку могущественных соседей: силы Москвы были связаны возрастающей напряженностью внутри княжества, а теперь в качестве возможной опоры для противников Бориса Александровича отпадала и Литва. Если учитывать это значение договора 1427 г., не забывая одновременно об обоюдных союзных обязательствах, которые, собственно говоря, в этой ситуации не были столь же необходимыми для обеих сторон[1178], то становится ясно, какие преимущества в соответствии с этим договором получал Борис Александрович как представитель слабейшей из договаривающихся сторон. Помимо этого, в пограничных вопросах это соглашение подтвердило старые договоренности о податных обязательствах населения пограничных районов между Тверью и Литвой или же Тверью и Смоленском. Явно предусматривая возможность возникновения спорных ситуаций в пограничных районах, договор устанавливал совместный суд, существовавший для решения подобных дел также между Тверью и Москвой. Обе стороны подтвердили, что торговля между Тверью и Литвой должна была быть свободной[1179].

На рубеже 1427/1428 г. Борис выполнил свое обязательство перед Витовтом об оказания ему помощи, послав тверское войско для поддержки литовского нападения на новгородский «пригород» Порхов[1180].

В 1429/1430 г. осуществление планов Витовта относительно коронации вступило в решающую фазу. Подобно московскому великому князю Василию Васильевичу, в Литву отправился и Борис Александрович; оба они намеревались принять участие в коронационных торжествах. Из-за польской интервенции реализацию замысла пришлось, однако, отложить, а после этого, так и не достигнув своей великой цели, Витовт умер в октябре 1430 г.[1181]

Смерть Витовта кардинально изменила политическую ситуацию. В Москве и Литве начались серьезные внутренние конфликты. Подобно островку внутреннего мира, между обеими великими державами располагалась маленькая, но «самодержавно» управляемая Борисом Александровичем Тверь.

3. Литовская политика Твери после 1430 г. и тверская позиция в начале большой династической войны в Московском государстве

Для Москвы уже сама по себе смерть Витовта означала конец внутренней стабильности. Юрий Галицкий перестал соблюдать заключенный в 1428 г. договор, в котором он отказывался от своих прав. После этого Юрий и Василий II обратились к Орде. Хотя хан и подтвердил положение Василия в качестве великого князя, однако после того, как Василий отнял у Юрия принадлежавший последнему Дмитров, Юрий решился на борьбу. Внешним поводом к этому стало оскорбление, нанесенное его сыну Василию Косому на свадебных торжествах молодого великого князя в феврале 1433 г., когда Василий II достиг восемнадцатилетнего возраста.

Еще в том же году Юрий Дмитриевич двинулся с войском из Галича на Москву и овладел городом. Когда после этого многие бояре и служилые люди покинули Москву и отправились к пребывавшему в Коломне Василию И, Юрию пришлось отказаться от великого княжения. Уже в 1434 г. он, однако, вновь победоносно вернулся в Москву, где и умер, будучи великим князем, 5 июня того же года. Его сыновья, которые в отличие от своего отца не могли использовать правом старшинства, продолжали вести борьбу против Василия II еще два десятилетия. Состав противников великого князя по ходу борьбы был различен, как отличались друг от друга и союзы, в которые они вступали[1182].

Не представлялся ли Твери шанс среди этих смут улучшить собственную позицию за счет Москвы? Такая возможность действительно существовала, но она не реализовалась из-за особого характера требований партикуляристских сил, «удельнокняжеской оппозиции» в великом княжестве Московском[1183]. Борьба шла там не «за» или «против» сильной Москвы или сильного великого княжества, а именно за обладание сильной Москвой и великим княжением[1184]. Таким образом, занять чью-либо сторону, т. е. способствовать решению борьбы в свою пользу, по существу вообще не соответствовало интересам Твери. Более того, пока в Москве было неспокойно, она не представляла опасности для Твери. Тверскую позицию по отношению к Москве в 1430-е гг. следует понимать, исходя из подобного политического расчета; далее еще будет показано, что политика Твери в отношении Москвы в целом определилась нейтралитетом, но время от времени она допускала неустойчивую склонность к обеим московским партиям.

На позицию Твери воздействовал и еще один фактор. Еще до того, как в 1433 г. в Москве впервые взялись за оружие, Тверь уже была вовлечена в события на Западе как на политическом, так и на военном уровне. После смерти Витовта польский король Ягайло поставил преемником умершего великого князя своего младшего брата Свидригайло. Однако вместо того, чтобы действовать в соответствии с возлагаемыми на него обязанностями, Свидригайло, как и Витовт. стремился сделать Литву независимым от Польши государством. Тогда поляки попытались заместить его Сигизмундом, младшим братом Витовта; в своей борьбе с Сигизмундом Свидригайло опирался прежде всего на восточных славян, живших в созданном литовскими правителями государстве[1185]. Таким образом, в Литве борьба началась уже в 1431 г. Недолго думая, Борис Александрович встал на сторону Свидригайло. Под воздействием открывающихся больших политических перспектив пренебрежительный тон, в котором тверские летописцы говорили ранее о приеме в Москве «ляха» Свидригайло (1407/1408 г.)[1186], был явно забыт. В 1431/1432 г. Свидригайло женился на тверской княжне Анне, дочери дяди Бориса Ивана Ивановича[1187]. Значение этой новой династической связи выявилось позднее, осенью 1432 г. когда Свидригайло начал собирать войска и

Несмотря на это подкрепление, Свидригайло все же потерпел сокрушительное поражение 8 декабря 1432 г. при Ошмяне. Погиб в сражении и Семен Зобин, боярин тверского князя Ярослава. Свидригайло спасся бегством[1189] и не думал сдаваться: после того, как он вновь собрал многие русские войска, он еще раз пошел походом против Литвы зимой 1432/1433 г. и опустошал литовские земли[1190].

Между тем в Москве противоречия обострялись. Осенью 1432 г. от Василия II отъехал боярин Иван Дмитриевич Всеволожский, ранее успешно защищавший интересы великого князя перед ханом. Всеволожский явно добирался в Галич к Юрию Дмитриевичу и проездом был в Твери[1191]. Не могло быть и речи об открытом оказании милости противнику Василия II в Твери: когда 25 апреля 1433 г. великий князь московский был разбит войсками Юрия, он вместе с матерью и женой бежал сначала в Тверь, а уже оттуда уехал в Коломну, отведенную ему Юрием в качестве удела[1192].

Борис Александрович и впредь избегал активного вмешательства в любой форме в московские противоречия; вместо этого он очень внимательно относился к событиям на Западе. Летом 1433 г. Свидригайло стал собирать войска в третий раз. На этот раз он получил помощь от Немецкого Ордена; Борис Александрович также вновь послал ему на помощь тверское войско. Целью похода были центральные районы Литвы в округе Вильно. Войска Свидригайло стояли под Вильно, а в августе[1193] под Тракаем, но Сигизмунд не вступал в бой. Наконец, когда Свидригайло уже начал отход в юго-восточном направлении, состоялось сражение, из которого победителем вышел Свидригайло вместе со своими союзниками[1194].

Вполне понятен стратегический расчет, стоявший за поддержкой, оказанной Свидригайло Тверью. В отличие от ситуации с Москвой, Борис Александрович не мог равнодушно взирать на исход борьбы в Литве. Победа Сигизмунда в дальней перспективе еще теснее сблизила бы Литву с Польшей. Литва, союзная с Польшей и отмеченная воздействием «латинской» культуры и религии, естественно, была нежелательным союзником для Твери не только из-за религиозных расхождений, но и из-за того, что польское преобладание сместило бы польско-литовские интересы к Западу[1195]. Совершенно иные перспективы возникали бы, если бы Свидригайло на самом деле удалось создать самостоятельное литовско-западнорусское государство, опору которого составляли бы в первую очередь западнорусские князья и бояре. Это государство сохранило бы по преимуществу русско-православный характер. Союз между ним и великим княжеством Тверским давал бы выгоды обеим сторонам; может быть, он был бы даже необходим, чтобы защитить на длительное время и Тверь, и Литву от соседних Москвы и Польши. Таким образом, Борис Александрович по-прежнему держался пассивно по отношению к московским событиям и искал поддержки на западе.

20 марта 1434 г. Василий II потерпел серьезное поражение в районе Ростова. После этого сражения один из его союзников, князь Иван Андреевич Можайский, бежал в Тверь[1196]. Л. В. Черепнин считает его прием в Твери звеном в цепочке «враждебных Москве элементов» тверской политики, не упоминая при этом о том, что годом ранее Тверь принимала и Василия II, и не учитывая того, что в 1434 г. Иван Андреевич бежал в Тверь не как противник Василия II, а как его союзник, потерпевший поражение вместе с ним. Совсем другое дело — контакты с Юрием, позднее установленные из Твери Иваном Можайским, не раз переходившим со стороны на сторону во время запутанных династических междоусобиц в великом княжестве Московском[1197].

Оценивая позицию Твери, следует также принимать во внимание поведение другого соседа Москвы: великий князь рязанский поторопился заключить договор с Юрием Дмитриевичем во время его великого княжения в Москве, продолжавшегося не более двух месяцев[1198]. К моменту смерти Юрия 5 нюня 1434 г. он успел, помимо Ивана Федоровича Рязанского, признавшего великокняжеский титул Юрия, заключить договоры с московскими удельными князьями Иваном Андреевичем Можайским и Михаилом Андреевичем Белозерским[1199]; с Борисом Александровичем Тверским договор, однако, заключен не был. При этом у Бориса, получившего великое тверское княжение по праву старшинства, было достаточно причин поддержать Юрия Дмитриевича. Юрий также мог ссылаться на право старшинства или же на соответствующую статью в завещании Дмитрия Донского[1200] то время, как наследование великого княжения Василием основывалось на праве первородства, на которое в принципе мог бы опереться и племянник Бориса Александровича Иван Юрьевич Зубцовский. От активного вмешательства в московские дела Бориса Александровича удерживали как вовлеченность Твери в литовские события, так и опасность для Твери, проистекающая от сил, способных решить исход борьбы в Москве в свою пользу. Представляется, что в действительности Борис действовал первое время в соответствии с правилом, предписывающим оказание поддержки проигрывающей борьбу стороне; осуществлялась эта поддержка посредством приема разбитых или преследуемых князей в Твери. Таким образом, великий князь тверской естественным образом был заинтересован в продолжении московской смуты. По всей видимости, эту цель преследовало и первое крупное вмешательство Твери в династическую войну, имевшее место в начале 1435 г. 6 января этого года сын Юрия Дмитриевича Василий Косой проиграл Сражение войскам великого князя московского под Ярославлем. Василию удалось отступить к Кашину. В этом тверском городе он не только мог чувствовать себя в безопасности и недосягаемым для преследователей[1201], но имел возможность собирать новые силы:

В великокняжеском московском своде конца XV в. об этой материальной поддержке, оказанной Василию Косому, ничего не говорится[1203]. Может быть, это связано с позднейшим заключением союза между Борисом Александровичем и Василием II, о котором еще следует поговорить.

Дальнейшее развитие событий в Литве оказало весьма существенное воздействие на переход великого князя тверского к дружественной политике по отношению к Василию II: впрочем, чрезмерно эту политику Борис Александрович не проводил. 1 сентября 1435 г. Сигизмунд нанес ощутимое поражение литовскому союзнику Твери Свидригайло. К Сигизмунду перешли Смоленск, Витебск и Полоцк[1204]. Хотя Свидригайло и смог бежать в орденские земли[1205], его политическая карьера на этом закончилась; то же можно сказать о его далеко идущих планах и связанных с ними перспективах его тверской политики[1206].

Таким образом, Тверь понесла двойной урон: во-первых, Борис

Александрович не мог более опираться на союз, который защитил бы Тверь от Москвы после окончания московских смут, во-вторых, тверское войско дважды сражалось против победоносного ныне Сигизмунда, так что опасность со стороны Литвы казалась отнюдь не малой.

Весной 1436 г. первая фаза московских «гражданских войн» (Дж. Алеф) закончилась ослеплением Василия Косого. Оба других сына Юрия Дмитриевича не поддержали своего брата и объединились с Василием II[1207].

4. Сближение с Василием II и собственные пути тверской политики (1438/39–1445/46 гг

В конце 1430-х гг. Борис Александрович заключил с Василием II союзный договор[1208]. Надежную датировку этого соглашения предложил А. А. Зимин, указывая при этом на статью договора, упоминающую о битве москвичей с татарами и высказывающую опасения перед новым походом хана[1209]. Это сочетание явно имеет отношение к битве между москвичами и татарами при Белеве и к московскому походу хана Улу-Мухаммеда в первой половине июля 1439 г. Именно этот татарский поход и выявляет расхождение между текстом договора и его осуществлением: во время десятидневной осады Москвы войсками Улу-Мухаммеда Борис Александрович не пришел на помощь москвичам. Только когда татары начали опустошать деревин и волости «до самого рубежа Тверского», «князь великий съехал»[1210] т. е. Борне приготовился к сражению, до которого дело не дошло из-за отступления татар.

В. С. Борзаковский полагал, что после победы в Литве Сигизмунда, а в Москве Василия II, тверской князь тесно примкнул к Москве. Однако с учетом времени заключения договора и его содержания этот вывод представляется малообоснованным[1211]. Во всяком случае, соглашение было заключено лишь три года спустя после успехов Сигизмунда и Василия. С учетом содержания договора Л. В. Черепнин высказывает обоснованное предположение, что «искать союза с Тверью» Василия II побудила «татарская опасность»[1212]. Л. В. Черепнин точно констатирует, что условия договора были исключительно благоприятными для Бориса. Вновь было восстановлено равенство московского и тверского великого князей, которого в 1399 г. добился Михаил Александрович, воспользовавшись тем, что Москва находилась в крайне стесненных обстоятельствах; в 1406 г. на Плаве москвичи, однако, отказали в признании этого равенства великому князю тверскому Ивану Михайловичу. В новом соглашении Борис Александрович был обозначен как «брат» великого князя московского. Помимо этого, Василий II обязался уважать как собственность тверского княжеского дома («дом святаго Спаса»), так и «нашу (т. е. Бориса и его «братьев молодших») отчину, великое княжение Тверь и Кашин», а также не принимать их от татар, подобно тому, как Василий Дмитриевич принял от татар Нижний Новгород в 1392 г. Партнеры по договору обещали друг другу единство против татар, поляков (ляхов) и немцев[1213]. В связи с этим Борису Александровичу пришлось отказаться от своего крестного целования великому князю Сигизмунду Литовскому. Это единственное указание в источниках на существование договора между Борисом и Сигизмундом, против которого тверской правитель еще несколько лет назад сражался вместе со своим союзником Свидригайло[1214].

Незадолго до заключения договора между Тверью и Москвой между обоими великими княжествами, вероятно, имело место военное столкновение, о котором ничего не сообщают летописи. В грамоте 1438/39 г. Борис Александрович обязался своему партнеру по договору:

Составленное неизвестным тверским автором «Слово похвальное» великому князю Борису Александровичу содержит известие, которое, возможно, имеет отношение к конфликту, предшествовавшему заключению договора 1438/1439 г.[1216] Не приводя точных хронологических данных, тверской автор сообщает о нападении московского боярина Колычева, попытавшегося захватить в плен князя Ивана Юрьевича Зубцовского, сына брата Бориса — Юрия Александровича. Борис послал войска на помощь своему племяннику. Москвичи потерпели поражение; их преследовали вплоть до Сижешки[1217] к западу от Ржевы. Тверичи вернули себе всю добычу, захваченную агрессорами, и взяли более чем пятьсот пленных[1218]. Хотя речь здесь идет о московских, а не о тверских и кашинских пленниках, как в грамоте, это противоречие все же объяснимо характером «Слова похвального», автор которого обходит молчанием тверские неудачи и выставляет на первый план успехи великого князя Бориса.

Выше уже говорилось, что после заключения договора 1438/1439 г. при нападении хана Улу-Мухаммеда на Москву в июле 1439 г. помощь из Твери осажденному городу не поступила. Все же другие пункты соглашения Борис выполнял. В 1438/1439 г. некий князь по имени Александр Иванович, правнук Ольгерда, отправился из Твери в Псков, после этого псковичи посадили Александра княжить в своем городе и выслали князя Владимира Даниловича, пятью годами ранее прибывшего в Псков из Литвы[1219]. Хотя и нельзя утверждать с уверенностью, что Александр Иванович принадлежал к тверскому княжескому дому[1220] (возможно, он просто проезжал Тверь по пути в Псков), все же это известие косвенным образом указывает на антилитовский поворот в тверской политике. При этом ослабление литовского влияния в Пскове явно соответствовало московским интересам.

В Литве великий князь Сигизмунд 20 марта 1440 г. пал жертвой заговора литовской знати. После короткого периода непосредственного правления польского короля Владислава III новым великим князем был поставлен 29 июня 1440 г. тринадцатилетний брат польского короля Казимир. Власть фактически находилась в руках знатных магнатов, и на протяжении многих лет в Литве не прекращались внутренние междоусобицы[1221]. Десять дней спустя после убийства Сигизмунда в Смоленске простой народ, «черные люди», изгнал воеводу[1222], поставленного Сигизмундом, Андрея Саковича и стоявших на его стороне бояр. Новым воеводой восставшие сразу же поставили князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского. Однако еще в том же году они призвали к себе на княжение князя Юрия Лингвеиневича[1223]. Недолгое правление тверского удельного князя в Смоленске[1224] является еще одним указанием на аитилитовский поворот в тверской политике около 1440 г. Источники не дают оснований для заключения, преследовал ли при этом Борис Александрович цели, схожие с целями первой половины тридцатых годов, а именно — способствовать образованию на западе независимого от Польши, союзного с Тверью литовско-западнорусского государства, может быть, со Смоленском во главе.

Конфронтации с Литвой соответствовало сближение с Москвой. Когда Василий II в 1441 г. предпринял поход против Великого Новгорода, чтобы вновь поставить торговый город под свой контроль, ему помогало войско великого княжества Тверского[1225]. Возможно, между Василием и Борисом в это время существовало негласное соглашение, в соответствии с которым Великий Новгород относился к московской сфере влияния, в то время как Тверь переняла на себя обеспечение безопасности северо-западной Руси в Пскове[1226].

Когда осенью 1441 г.[1227], или весной 1442 г.[1228] в Москве возобновилась династическая война, Василию II все же пришлось обходиться без тверской поддержки. Новый противник Москвы Дмитрии Шемяка отказался выплачивать дань и по этой причине подвергся нападению со стороны великого князя московского. Между сентябрем 1441 г. и концом февраля 1443 г. Василий II заключил с князем Дмитрием Галицким (Шемяка был вторым сыном Юрия Дмитриевича) новое соглашение[1229]. Тем самым конфликт был внешне улажен; стоит, однако, отметить, что новые столкновения начались довольно скоро после его урегулирования. По мнению Д. Алефа, Дмитрий Шемяка выполнял свои обязательства по отношению к Василию II до середины 1445 г.[1230], что подтверждается дошедшими до нас источниками. Таким образом, пограничная война против Новгорода, начатая Борисом Александровичем в 1443/1444 г., не может быть объяснена тем, что Тверь

Осенью 1443 г.[1232] тверские войска под предводительством князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского опустошили двадцать пять волостей к северу от границы между Новгородом и Тверью. К затронутым нападением местностям и территориям относились Бежецкий Верх, Заборовье[1233] и все новоторжские волости[1234]. Ни Новгород, ни Москва не прореагировали на это нападение. Городская республика находилась в это время в стесненном положении из-за нападения орденских рыцарей на новгородскую пограничную крепость Ям и из-за требования великого князя литовского Казимира принять в Новгороде его наместника; Москва же была отвлечена походом татарского царевича Мустафы, шедшего на Рязань[1235].

Зимой 1444/1445 г. войска великого князя тверского вновь пошли походом на близлежащие новгородские области. Волости Бежецкого Верха и Торжка были разграблены, Торжок захвачен тверичами[1236]. Этой зимой новгородские послы старались добиться заключения мира с Орденом, и Новгород вновь не продемонстрировал никакой ощутимой реакции на тверское нападение[1237]. Василин II при поддержке Дмитрия Шемяки предпринял этой зимой поход против хана Улу-Мухаммеда; он также не воспротивился акциям великого князя тверского[1238].

Примерно полгода спустя Василий II вторично оказался перед перспективой военной конфронтации с татарским войском Улу-Мухаммеда. Не говоря уже о Борисе Тверском, который и в предшествующие годы держался в стороне от московских столкновений с татарами, на этот раз Василию не оказал поддержки и Дмитрий Шемяка. В битве под Суздалем, превратившейся для слабого войска Василия II в военную катастрофу, великий князь московский попал в руки хана. Это случилось 7 июля 1445 г[1239].

В августе того же года Борис Александрович вторично послал свои войска на Торжок:

Сорок кораблей с товарами и другим добром, принадлежавшим торговым людям из Москвы, Новгорода и Торжка, были уведены в Тверь; остальные суда вместе со всем грузом были затоплены в Тверце[1241].

Акции, предпринятые Тверью против Новгорода, вызывают немало вопросов. Какую цель преследовал Борис, опустошая пограничные волости? Почему Москва не вмешалась уже осенью 1443 г., когда ее силы еще не были связаны татарами? Почему в летописных сообщениях ничего не говорится о реакции новгородцев? То, что новгородцы со своей стороны также начали грабежи, становится ясно только из договорного соглашения между Великим Новгородом и Борисом, заключенного в начале 1447 г., о котором в другом месте еще будет сказано более подробно. Невозможно установить, когда и почему это произошло.

Поведение Москвы столь же неясно. Если в 1444 г. и в 1445 г. вмешательство москвичей оказалось затрудненным, то их пассивность в начальный период действий великого князя тверского осенью 1443 г. вряд ли может быть понята. Неужели уже к этому времени Василий II до такой степени потерял твердую почву под ногами, что не мог отважиться на наступательные действия против Твери? Слабость великого князя московского стала очевидной впоследствии в битве при Суздале. Неясными для нас, с другой стороны, остаются и тверские планы. Затевал ли Борис Александрович всего лишь пограничную войну, целью которой было возмездие за осуществленные новгородцами грабежи (хотя от действий тверского великого князя пострадали, впрочем, и московские торговые люди), или же, учитывая слабость Москвы, Борис Александрович задумывался о новгородском княжении? Обрывочный характер сохранившихся источников не дает возможности ответить на эти вопросы. Если у тверского великого князя действительно были далеко идущие замыслы, то ему явно пришлось уже вскоре отказаться от их осуществления. Московский конфликт развивался таким образом, что в последующее время Тверь оказалась вовлечена в него намного сильнее, чем это было до сих пор. Помимо этого, вскоре возник конфликт с Литвой, сам по себе представлявший серьезную опасность для Твери.

5. Вокняжение Дмитрия Шемяки в Москве и активная поддержка Василия II Тверью (1446/1447 г.)

Казалось, что поражение при Суздале ввергло великое княжество Московское в подлинную агонию. За освобождение Василия II хан Улу-Мухаммед требовал огромный выкуп. Одновременно хан и Дмитрий Шемяка пытались установить взаимные контакты, сулившие выгоды обеим сторонам: Улу-Мухаммед получил бы серебро и верного соратника. Дмитрий — великое княжение. Между тем планам этим не суждено было осуществиться. Пообещав хану выплатить большой выкуп, Василий II 17 ноября 1445 г, вновь появился в Москве. Дмитрий Шемяка бежал в Углич[1242]. При этом Д. Алеф констатирует, что Дмитрий бежал «в направлении Твери»[1243]. Эта фраза нужна автору цитированной работы, чтобы обосновать свою точку зрения на тверскую политику с момента выступления Твери на стороне Дмитрия Шемяки. Такое заключение не имеет, однако же, под собой совершенно никаких оснований даже с учетом того, что многие летописи проводят связь между великим князем тверским и последующим драматическим обострением событий в Москве. Если исходить из фактов, то в первую очередь следует констатировать, что после своего возвращения в Москву Василий II беспрепятственно правил в ней на протяжении примерно трех месяцев, и мы не знаем ни о каких инициативах Василия II, предпринятых им против Твери или в пользу сильно притесняемых тверичами новгородцев. С другой стороны, совершенно ясно, что положение Василия II в течение этих трех месяцев становилось все хуже в результате создания тайного заговора, душой которого был Дмитрий Шемяка в заговоре, помимо Ивана Андреевича Можайского, участвовали также московские бояре, торговые люди и монахи. Причиной этих интриг в конечном счете были обещания, данные Василием хану, и предполагаемые противниками Василия тайные договоренности великого князя московского с татарами. 13 февраля 1446 г. Иван Андреевич застиг великого князя врасплох и захватил его в плен в Троицком монастыре к северо-востоку от Москвы. Тремя днями позже по приказу Дмитрия Шемяки Василий II был ослеплен и позднее отправлен в изгнание в Углич. Великим князем московским стал теперь Дмитрий Шемяка.

Новгородские летописи сообщают, что Борис Александрович был в союзе с заговорщиками и нес свою долю ответственности за ослепление Василия[1244].Московский свод конца XV в. рассказывает, что перед нападением в Троицком монастыре Дмитрий Шемяка сообщил великому князю тверскому об обещаниях Василия хану взамен своего освобождения передать ему власть над Москвой «и на всех градах Русских и на наших отчинах», т. е. над уделами Дмитрия и Ивана Можайского. Сам Василий якобы намеревался удовлетвориться Тверью. Поэтому Борис, как сказано далее, из опасения за свои владения стал сообщником заговорщиков[1245]. В других летописях (и при этом далеко не в одном пристрастном Тверском сборнике), напротив, невозможно найти ни малейшего указания на участие Твери в заговоре против Василия II[1246].

Большинство историков до сих пор следовало новгородской или московской версии событий[1247]. Сомнения на сей счет, однако, высказывал уже В. С. Борзаковский. Он указывал при этом в первую очередь на то, что вслед за описанными событиями в Москве Борис Александрович однозначно встал на сторону Василия[1248]. В. В. Мавродин вообще не сомневается в том, что Тверь поддерживала Василия II[1249]. А. В. Экземплярский отмечает в своем двухтомном труде свойственную источникам противоречивость и следует то одной, то другой версии[1250].

Мы согласны со скептической оценкой В. С. Борзаковским упомянутых летописных известий; действительно, великий князь тверской после ослепления Василия II на протяжении 1446 г. перешел от нейтральной позиции к враждебной по отношению к Дмитрию Шемяке политике. Поводом к этому повороту явно стали успешные контакты Шемяки с Великим Новгородом[1251].

Вскоре после своего вокняжения в Москве (середина февраля 1446 г.) Дмитрий Шемяка отправил послов в Новгород. Новгородцы со своей стороны поручили двум своим посадникам отправиться к Дмитрию. В Твери, однако, задерживали это посольство на протяжении четырех месяцев, прежде чем послам разрешили ехать дальше в Москву[1252]. Контакты между новгородцами и новым великим князем московским тревожили Тверь. Правление Шемяки пока еще было относительно спокойным. Внешних врагов у него не было, и теперь он собирался вдобавок к московскому приобрести еще и новгородское княжение. Очевидно, что новгородцы рассчитывали получить от Шемяки защиту от Твери. С их точки зрения, лучше было принять князем правителя географически удаленной Москвы, чем великого князя тверского. Поэтому договор между Великим Новгородом и Тверью не был заключен ни в течение четырехмесячного пребывания новгородского посольства в Твери, ни на протяжении всего 1446 г.[1253] Когда послы были наконец отпущены, с начала лета 1446 г. отношения между Новгородом и Тверью находились в подвешенном состоянии. Твери следовало опасаться враждебности со стороны Новгорода и Москвы. И в Москве неопределенность была не меньшей, поскольку Дмитрий Шемяка все более терял опору среди бояр и служилых людей.

Из-за насильственной задержки новгородского посольства в Твери Шемяка не смог укрепить свои позиции Дж. Алеф точно обозначает это происшествие как «косвенный выпад против Шемяки»[1254]. Сторонники Василия явно поняли акцию великого князя тверского схожим образом. Большое количество людей из свиты лишенного власти и ослепленного великого князя договорились освободить Василия из его угличского заточения. Заговорщики собирались съехаться с разных сторон к Угличу на Петров день, 29 июня, чтобы осуществить переворот. Их план, однако, открылся, и многие после этого не отважились ехать в Углич. Хотя остальные заговорщики и смогли разбить один из посланных Дмитрием Шемякой отрядов[1255], освобождение Василия оказалось теперь невозможным, и участникам заговора пришлось позаботиться о собственной безопасности. Об их скитаниях по Руси рассказывает Ермолинская летопись:

Хотя у сторонников Василия II была прекрасная возможность разграбить заодно и тверские пограничные области, делать этого они, однако, явно не стали.

Если исходить из этих фактов, то вопрос об участии Бориса Александровича в заговоре против Василия II приобретает еще один дополнительный аспект. Почему Борис должен был поддерживать низложение и ослепление Василия, если отношения между великим князем тверским и Дмитрием Шемякой с самого начала правления последнего были отмечены соперничеством? Новгородские летописцы, которые сильнее всего подчеркивают соучастие Бориса в заговоре против Василия II, имели все основания после тверских акций, направленных против Великого Новгорода, не приписывать великому князю тверскому ничего хорошего, подрывая, таким образом, союз между Борисом Александровичем и Василием, возникший в конце 1446 г. Возможно, что соответствующие сообщения попали в московские летописи лишь при позднейшей компиляции; при этом они, как уже упоминалось, были «расширены» за счет приписывания Борису Александровичу опасений перед притеснениями со стороны татар или же Василия II. С учетом тогдашней реальности представление о том, что в середине XV в. татарский хан хочет сам править в великом княжестве Московском, наделив при этом великого князя московского Тверью, было, во всяком случае, не более, чем «нелепым слухом»[1258]. Хотя отдельные татарские походы по-прежнему могли наносить Руси немалый ущерб, у татар, без всякого сомнения, уже недоставало сил для установления на Руси своего непосредственного господства на длительное время[1259].

Та часть летописи, что заключает собою «Слово похвальное» тверского анонима о великом князе Борисе Александровиче и охватывает время с 1446 г. по 1452/1453 г.[1260], позволяет заметить, что Борис Александрович не очень-то позволял запугать себя татарской угрозой; при этом, конечно, следует учитывать пристрастный характер источника, местного, тверского происхождения. Текст тверского анонима начинается с описания нападения на Василия II в Троицком монастыре и с самого начала выказывает резкую тенденцию, направленную против Дмитрия Шемяки. О последнем сказано, что он состоял в договорных отношениях не только с Василием II, но и с Борисом Александровичем: от обоих великих князей, московского и тверского, принял он «честь великую и многие дары». Дмитрий Шемяка в качестве «младшего брата» великого князя московского действительно принял участие в договоре, заключенном друг с другом Василием и Борисом в 1438/1439 г. (ДДГ. № 37). Таким образом, Борис мог рассматривать насильственное изменение ситуации в Москве Шемякой и как нарушение договора по отношению к себе самому. Во всяком случае, прежде чем открыто стать на сторону Василия. Борис выждал месяц. Тверской аноним сообщает далее, что Шемяка скрепил свои отношения с Василием II клятвенной грамотой, которую он нарушил, напав на великого князя в Троицком монастыре[1261]. Здесь явно подразумевается договор, заключенный Василием II и Дмитрием Шемякой в 1441–1443 гг. (ДДГ. № 38). Вскоре после своего вокняжения в Москве Дмитрий послал епископа Иону Рязанского и епископа Варлаама Коломенского к бежавшим в Муром малолетним сыновьям Василия. При посредничестве епископов Дмитрий заверил княжичей, что он даст им уделы при условии их возвращения в Москву. Когда оба сына великого князя Василия согласились на это предложение, Шемяка велел схватить «простосердечных отроков» и бросить их в темницу в Угличе. По существу, соответствует этой версии и изложение московского летописца[1262]. Тверской же аноним объясняет поведение Шемяки тем, что он

Эта цитата представляет собой ключ к пониманию растущего тверского недоверия к Дмитрию Шемяке. На протяжении двух десятилетий «московская угроза» была для Твери сравнительно неощутима из-за внутренней напряженности в великом княжестве Московском и фактического раздробления власти в нем. Теперь же следовало опасаться стремления Дмитрия Шемяки править великим княжеством Московским твердой рукой. Наверняка это и было причиной, побудившей Бориса Александровича поддержать формирующуюся группу сторонников Василия II.

Изменения произошли, когда осенью 1446 г. Дмитрий выполнил просьбу епископа Ионы и освободил слепого Василия из его угличского заточения. В качестве удела он выделил ему город Вологду, расположенный к северо-западу от собственного галицкого удела Дмитрия[1264]. Тверской аноним ошибочно комментирует эти события, утверждая, что Василий был отправлен в Вологду в «большее заточение»[1265]. На самом же деле освобождение Василия давало его сторонникам (а также и тверичам) возможность установить с ним контакты. Прежде же, в Угличе, низложенный великий князь находился под надзором соглядатаев Дмитрия.

Вероятно, лишь теперь в Твери появился посланец Дмитрия и представил в качестве объяснения произошедших в Москве событий «слухи о татарах», впрочем, в слегка видоизмененной форме. Дмитрий Шемяка повелел своему послу передать следующее:

В этом варианте слуха, используемого Дмитрием Шемякой, нет речи о передаче Твери Василию. Более того, Тверь, так же, как и Москва, должна была пасть жертвой татар. Тверской аноним не оставляет никаких сомнений в том, что Шемяка не смог произвести должного впечатления на Бориса:

Борис, как сказано далее в «Слове похвальном»,

В результате

Не упоминая о роли Твери в сборе сторонников Василия, московский летописец показывает лишь, как люди из окружения ослепленного великого князя шли напрямую к Василию, когда тот пребывал в Кирилловом монастыре на Белом озере, к северо-западу от Вологды[1272]. В Новгородской четвертой летописи говорится, что князья, бояре и татары[1273] приходили к Василию, когда он уже был в Твери[1274]. Три эти различающиеся версии, естественно, не исключают друг друга. Вероятно, каждый из названных источников представляет ход событий лишь частично. Вполне достоверно выглядит предположение, что решение великого князи тверского поддержать Василия ободрило многих людей из свиты Василия и побудило их к открытому противостоянию Дмитрию Шемяке; то же можно сказать и о роли Твери как сборного пункта и материальной базы сопротивления правящему великому князю московскому. Летописному тексту тверского анонима самым наглядным образом соответствует здесь и сообщение Тверского сборника[1275].

Если сделать поправку на стремление тверских источников приписать Твери исключительную роль в организации борьбы против Шемяки, то из имеющихся сведений можно получить в целом весьма близкую к истине картину событий зимы 1446–1447 г. Мало доверия вызывает лишь высказывание Ермолинской летописи о том, что Василий II предложил Борису альтернативный выбор: либо встать на его сторону, либо подвергнуться отмщению. При этом подразумевается, что Василин угрожал великому князю тверскому опустошением его вотчины и захватом Твери[1276]. С учетом ограниченных возможностей слепого Василия, власть которого и в лучшие времена не представляла опасности для Твери, это летописное известие не производит убедительного впечатления.

Две другие летописи сообщают, что условием своей поддержки Василия Борис поставил женитьбу старшего сына и наследника московского престола Ивана (будущего великого князя московского Ивана III) на дочери Бориса Марии[1277]. Тверской аноним, напротив, изображает обручение семилетнего московского наследника с тверской княжной как акт, скрепивший союз Василия и Бориса, не представляя это событие как исполнение поставленного Тверью условия[1278].

После того, как Василий прибыл в Тверь, согласно сообщению, в «Слове похвальном», Борис отправил своего посла Ивана Давыдовича к Дмитрию Шемяке, приказав последнему:

Дмитрий, как говорится далее, хотя и был готов освободить мать Василия II Софью и вернуть сокровища

Это явно было частью тактики проволочек, применявшейся Шемякой. «По малехъ днех» он собрал свои войска и пошел на Волок Ламский, расположенный не посредственно к югу от тверской границы. Своим людям ему пришлось заявить следующее:

Над этими словами Шемяки иронизирует тверской аноним:

Поход Шемяки на Волок Ламский вместе с Иваном Можайским, не упоминаемым тверским анонимом[1280], подтверждается также и московским летописцем[1281]. Далее в «Слове похвальном» говорится, что Борис Александрович после этого также направил в Волок Ламский посла Александра Садыка, который объявил князю Дмитрию:

В идеале великий князь тверской видел ситуацию так: на московский великокняжеский престол вновь восходит слепой Василий, сам Борис становится тестем московского наследника, при этом, однако, надежность установления нового баланса сил в великом княжестве Московском обеспечивается тем, что Дмитрий Шемяка вновь получает свой родовой удел. Осуществить эти планы на практике Борису все же не удалось, поскольку Василий горел желанием отомстить, а Дмитрий еще долгие годы пытался вновь захватить власть в Москве.

Как представляет это Тверской сборник, в Волоке Ламском Шемяку покинули все бояре; они перешли на сторону Василия II[1283]. На самом же деле люди из Галича и Можайска не покинули своих предводителей[1284]. Когда Дмитрий Шемяка увидел свое «безсилие» и свою «неправду», он вместе с Иваном Андреевичем бежал в Галич[1285]. Тверской аноним вновь повествует об этом весьма обстоятельно: Дмитрий не дождался поставленного ему срока и

Вскоре после этого, продолжает тверской аноним, Борис и Василий послали войска в Москву, где еще удерживали позиции люди Дмитрия. Занять Москву оказалось не слишком сложным делом. Небольшой отряд сторонников Дмитрия числом в 90–100 человек был обращен в бегство[1287]. Московский летописец сообщает, что еще во время пребывания Шемяки в Волоке Дамском Василий посылал в Москву с небольшим поручением своего боярина Михаила Борисовича Плещеева. Московские источники умалчивают о тверском участии в отвоевании Москвы[1288]; независимая летопись подтверждает, однако, сведения тверского анонима[1289].

В то время как Дмитрий Шемяка бежал сначала в Галич, оттуда еще севернее — в Чухлому, а позднее — в Каргополь, Василий II выступил против Углича. Московский летописец увязывает эту акцию с преследованием Шемяки[1290]; тверской же аноним говорит о личной мотивации похода: Василий хотел

Углич был в конце концов взят Василием с помощью тверских войск и тверской артиллерии[1293].

Тем самым слепой великий князь в значительной степени восстановил свою власть. Однако беглец Дмитрий Шемяка, владения которого были разграблены, неизменно представлял собой скрытую опасность для Василия. Нельзя сказать, что это обстоятельство доставляло неудобства Борису Александровичу. Теперь он мог пожинать плоды, которые принесла его политика. Правда, вскоре плоды эти принесли с собой новые проблемы.

6. Тверь, Москва и Литва после изгнания Шемяки из Москвы (зима 1446/47–1461 гг.)

Из Углича Василий II вернулся в Москву

Город Ржева и прилегающие к нему территории, расположенные к юго-западу от тверской границы в районе, где граничили земли Литвы, Москвы и Твери, был частью платы, взятой Борисом за поддержку Василия. Тверской аноним разъясняет в связи с этим:

Сначала Борис послал двух воевод, князя Дмитрия Федоровича[1296] и некоего боярина по имени Григорий Никитич[1297], которые должны были принять Ржеву под его власть. Жители города, однако, отказались принять их. Тогда воеводы попросили (так в сообщении тверского анонима) своего князя прибыть в Ржеву. После этого Борис послал к горожанам боярина и велел объявить им:

Все же слова великого князя тверского не возымели действия. Аноним жалуется:

После этого Борис приказал взять город приступом. Битва описана в «Слове похвальном» очень детально[1302] и с хорошим знанием местности[1303]. Когда люди Бориса прервали снабжение ржевской крепости водой, горожане наконец уступили, и великий князь отказался от штурма города, к которому все уже было готово. Борис не хотел вступать в Ржеву в тот же день и потому направился в тверское пограничное укрепление Опоки, расположенное в двух километрах от Ржевы. По пути туда к нему прибыл

Борис же Александрович

Представляется, что подарками Казимир хотел побудить великого князя тверского уступить ему Ржеву. Литовскими претензиями на владение Ржевой можно было бы объяснить и сопротивление горожан. Двумя годами позже тверской наместник был изгнан из Ржевы в результате заговора, организованного литовцами месте с ржевскими людьми. В начале же 1447 г. Казимир публично отказался от Ржевы, что символизировалось передачей меча, после того, как Борис показал, что не намерен уступать город Литве; поэтому и горожанам пришлось пока принять власть Бориса.

С середины XIV в. Москва и Литва много раз вели войны за этот город. Трудно оценить, насколько соответствует истине уже цитировавшееся высказывание тверского анонима о том, что Ржева была «прадединой» великого князя Бориса. Слово «Прадедина» может означать и конкретно «наследие прадеда». Прадедом Бориса был Михаил Александрович (1368–1399 гг.). Его предшественник на тверском княжении, Василий Михайлович, будучи союзником Москвы, в 1358/1359 г. отправил в поход тверское войско, захватившее Ржеву совместно с можайскими, т. е. московскими отрядами[1308]. В. С. Борзаковский предполагал, что город перешел в совместное владение Москвы и Твери. Если это так, то становится понятным обозначение Ржевы как наследия прадеда Бориса. Впрочем, Ржева была в этом случае потеряна Тверью еще до того, как прадед Бориса смог вступить во владение этим наследием; уже в 1359/1360 г. литовцы отвоевали город. С 1380-х гг. Ржева вновь находилась в составе московских владений[1309]. При этом старые права Твери снова не уважались, так что тверской аноним вполне мог позволить себе говорить о том, что Борис Александрович собирал «потерянные драхмы».

После того, как великий князь тверской вступил во Ржеву[1310] и посадил в ней двух наместников[1311], он возвратился в Тверь. В первую неделю пасхального поста, т. е. между 20 и 26 февраля 1447 г., в Тверь вернулись и двое посланных в Углич воевод[1312].

Еще той же зимой, говорится в «Слове похвальном», в Тверь пришли послы из Новгорода,

Поскольку до нас дошел лишь новгородский проспект договора[1314], а не текст реально заключенного соглашения, невозможно проверить истинность этого высказывания тверского анонима. Неясным остается все же, чего смог добиться Борис Александрович от новгородцев. Новгородского княжения Борис явно не добился. Возможно, что он смог добиться небольших территориальных уступок в пограничных областях[1315]. Очень вероятно, что условия договора подразумевали значительные материальные издержки для новгородской стороны[1316]. Если Борис в дальней перспективе стремился поставить Новгород под свой контроль (а эта гипотеза уже высказывалась выше), то у него, однако, были могущественные конкуренты: в 1443 г. Казимир Литовский безуспешно требовал от новгородцев принять его наместника, обещая им взамен свою защиту[1317]. Москва впредь также не собиралась надолго мириться с уменьшением своего влияния в Новгороде, обусловленном династическими междоусобицами. В. Гёрке точно констатирует, что в середине XV в. новгородская политика еще основывалась на надеждах на возможность удачного лавирования между Литвой и Москвой. Подобную политику «затягиваний и проволочек»[1318] Новгород, как представляется, проводил и по отношению к Твери.

Дмитрий Шемяка и далее был активным возмутителем спокойствия. После заключения мира между Тверью и Новгородом Василий II послал состоявших на его службе царевичей Касима[1319] и Агуба вместе с князем Михаилом Андреевичем в Кострому, поскольку в бежавшем Дмитрии он видел угрозу своим северным владениям[1320]. Вскоре после этого Василий предпринял усилия для дальнейшего улучшения отношений с Тверью:

В начале июля Дмитрий Шемяка и Иван Можайский заключили с Василием перемирие. Два московских удельных князя, заключавшие соглашение с противниками Василия II от его имени, настояли на включении в грамоту следующей статьи:

Прошло немного времени и мир был нарушен. Поводом к этому стала одна из литовских акций. 4 февраля 1448 г.[1323] воевода князя Ивана Бельского неожиданно напал на Ржеву. «Крамолою и советом ржевским»[1324] ему удалось занять город. Борис Александрович, (случайно?) находившийся в это время во Ржеве, все же смог спастись в отстоящей на два километра от Ржевы пограничной крепости Опоки.

Белая, родина агрессора, находилась на восточных окраинах литовских владений. Зависимый от Литвы князь из района окских княжеств Феодор Львович Воротынский 5 февраля 1448 г. (через день после взятия Ржевы!) отправил письмо великому князю литовскому Казимиру, а немного позже — еще одно. Князь Воротынский выступал перед Казимиром в качестве посредника от имени своего зятя Ивана Андреевича Можайского, сообщая великому князю литовскому о следующем предложении: если Казимир поможет князю можайскому обрести московское великое княжение, то последний уступит за это Литве области Ржевы и Медыни[1325]. Поскольку половину обещанного вознаграждения литовцы и без того забрали собственными силами, Иван Андреевич в конце концов отказался от осуществления своих амбициозных планов. Между концом марта и концом августа 1448 г. этот известный своим вероломством князь заключил договор с Василием II, в котором он обещал уважать его права великого князя[1326]. Одновременно он получил — во всяком случае, по условиям договора — прощение Василия за соучастие в его свержении и ослеплении. Борис Александрович и тверская великая княгиня Настасья, сестра Ивана Андреевича, выступили в качестве гарантов соглашения. После этого Борис должен был, точно так же. как и московские удельные князья Михаил Андреевич Белозерский и Василий Ярославич Серпуховско-Боровский, выступить против виновной стороны в случае нарушения договора.

Благодаря своей роли посредника[1327] при заключении этого соглашения Борис смог устранить по крайней мере одну опасность на западе своих владений и, помимо того, добиться принятия князем Иваном Можайским определенных обязательств в свой адрес. В другом отношении он был менее удачлив: тверские войска тщетно пытались отвоевать Ржеву на протяжении 1448 г.[1328] Осенью 1448 г., сообщает далее тверской аноним, польский король[1329] и литовский великий князь Казимир собрали войска против Твери[1330]:

Однако Казимир заключил мир лишь для вида. 25 марта 1449 г. город Тверь полностью выгорел от пожара[1332]. Тверской аноним представляет дело так, что между этим катастрофическим пожаром и вторым походом литовцев существует взаимосвязь. Неизвестный автор «Слова похвального» сообщает, что после пожара Борис Александрович пришел «в бывший градъ къ святому Спасу», к тверскому епископскому собору, построенному из камня и поэтому, вероятно, уцелевшему от огня.

Далее говорится, что Шемяка хотел в это время захватить тверскую пограничную область, т. е. северные районы Твери. В это время Шемяка вновь вступил в конфронтацию с Василием II, войска которого захватили Галич. После этого Дмитрий бежал в Новгород, куда он прибыл 2 апреля 1449 г.[1334] В Твери явно считались с возможностью нападения Дмитрия Шемяки. На самом же деле 13 апреля он напал на московский город Кострому[1335]. Борьбой между Дмитрием Шемякой и москвичами объясняется также отсутствие помощи Борису Александровичу со стороны Москвы.

Понятно, что положение Твери было неблагоприятным. Те, кто спаслись от пожара, раздумывали над тем, чтобы «во иныя грады… ити, а иные на бегъство готовляхуся»[1336]. Бориса тоже уговаривали не оставаться в Твери. Однако великий князь никуда не уехал, (как подчеркивает, восхваляя его, в соответствии со своим лейтмотивом тверской аноним) и приказал своим людям воздвигнуть оборонительные сооружения. Потом он снарядил свое войско к бою, послал за «все свои князи и бол яре», а также «по брата по своего по молодшаго, по князя Ивана Андреевича. И той к нему прииде въборзе со многыми людьми»[1337]. Тем самым можайский князь повел себя по отношению к Твери иначе, чем в отношениях со своими часто меняющимися московскими союзниками, и показал себя надежным партнером. Иван Андреевич преследовал при этом и свои собственные интересы: Борис Александрович был надежным гарантом его мира с великим князем московским. После того, как внезапное нападение на Тверь не удалось, и тверичи приготовились к открытому бою, Казимир явно решил отступить — так, во всяком случае, рассказывает тверской аноним:

С учетом реального соотношения сил тверской аноним усматривает здесь промысел Божий:

По всей видимости, Казимир рассчитывал легко справиться с Тверью. Когда он осознал свою ошибку, то испугался и отказался от своих намерений. Нежелание Казимира рисковать во время военных действий, впрочем, выявится еще не раз[1340].

Действительно, от этого времени до нас дошел договор, заключенный между Казимиром и Борисом[1341]. Вопреки мнению А. В. Экземплярского, это соглашение нисколько не похоже на договор, заключенный Борисом с Витовтом двадцатью годами ранее[1342]. Почтительным обращением к Витовту как к «господину» и «деду» нет никаких соответствий в новом соглашении с Казимиром Более того, в вводной части грамоты Борис Александрович заявляет:

Иначе, чем в 1427 г., Борис обязуется оказывать лишь ограниченную поддержку:

Литва же, напротив, обязана оказывать помощь в любом случае:

О Ржеве в этом договоре сказано, что город с прилегающей к нему территорией в границах, существующих по старому обычаю, возвращается Борису. Помимо этого, договаривающиеся стороны взаимно сошлись на том, что при условии отъезда от одного из великих князей зависимые князья теряют свои отчины. При этом — в отличие от договора 1427 г. между Борисом и Витовтом — наряду с «молодшими братьями» подразумевались и «князья служебные»[1344].

В конце лета 1449 г. Василий II вступил в союз с Казимиром, скрепив этот союз договором[1345]. По замечанию М. Хелманна, взятое в ретроспективе, это соглашение означало собою конец восточной экспансии Литвы[1346]. Можно заподозрить, что договор этот мог и не быть заключен, если бы предшествующая неудача похода на Тверь не побудила Казимира к этому шагу. Содержание соглашения со всей отчетливостью показывает, что отношение обеих договаривающихся великих держав к Твери было двойственным. В грамоте, составленной 31 августа 1449 г., Василий II следующим образом формулирует одно из обязательств своего партнера по договору:

Перечислив отдельные волости, Василий II объявляет:

Василий действовал так, как если бы он вообще не уступал Ржеву Борису Александровичу (а Казимир, как если бы он незадолго до этого не отнял эту землю у великого князя тверского), вновь признав в договоре, заключенном впоследствии, права Твери на владение ею. Статья о невмешательстве давала Москве возможность позднее вновь включить Ржеву в состав своих владений, не опасаясь нападения со стороны Литвы[1349].

Другая часть договора между Василием и Казимиром касается положения великого князя тверского. Этот раздел гласит:

При таких условиях договора Москва и Литва выступают как державы-гегемоны, вмешивающиеся в урегулирование конфликтов между третьими сторонами. На фойе предшествующих тверских акций против Новгорода складывается впечатление, что Василий II и Казимир стремились любой ценой предотвратить запоздавший, подъем Твери до положения равной Москве и Литве державы. В двусторонних договорах с Тверью оба правителя ранее признали великого князя тверского своим «братом». В договоре, который Василий II и Казимир заключили друг с другом, они тщательно избегают подобной характеристики великого князя тверского. Особенно это бросается в глаза потому, что великий князь рязанский отчетливо обозначен в этом документе как «младший брат» Василия II. Осуществляя политическую изоляцию и подавление Твери, Василий и Казимир нашли парадоксальное решение ситуации: Борис считался стоявшим «на стороне» Казимира, но все же находился при этом «в мире и согласии» с Василием. Это, конечно, было возможно лишь пока Москва и Литва поддерживали друг с другом мирные отношения. Поскольку мир между ними действительно сохранялся до конца 1470-х гг., ситуация складывалась так, что на протяжении долгого времени Тверь не стояла перед необходимостью выбора, заставившего бы ее принять сторону одного из своих великих соседей.

Уже цитированные пассажи договора, посвященные Великому Новгороду, показывают, до какой степени соглашение между Василием II и Казимиром основывалось на фикциях, имеющих своей целью затушевать урон, понесенный Москвой за время династических междоусобиц. Во время заключения договора Василий вообще не контролировал город-республику; более того, новгородцы приняли у себя его злейшего врага Дмитрия Шемяку. А Шемяка, обосновавшись в Новгороде, готовил все более крупные неприятности Василию, титулованному в грамоте 31 августа 1449 г. «великим князем Новгородским»[1352]. В середине июля 1450 г. Шемяка напал на Устюг и захватил этот город[1353], расположенный на крайнем северо-востоке московских владений поблизости от границы находящегося под властью Новгорода Заволочья. В марте 1451 г. Дмитрий Шемяка укрепился в Заволочье, которое вплоть до зимы 1452/1453 г. стало базой для его последующих операций[1354]. Василий II не мог немедленно предпринять какие-либо шаги против своего врага, поскольку он сам находился в стесненном положении из-за татарского набега на Москву. Не сумевший собрать никаких войск против татар, Василий в конце июня 1451 г. бежал перед приближающимся войском царевича Мазовши к тверской границе[1355]. Однако после ухода татар Василий II вновь перешел в наступление. На рубеже 1451/1452 г. он снова поставил Устюг под свой контроль, а в начале 1452 г. московские войска опустошили Заволочье[1356]. Ответное новгородское нападение весной 1452 г. вынудило к бегству князя Ивана Дмитриевича Можайского[1357]. Удивительно при этом, как новгородцам удалось выступить против можайского князя, не столкнувшись при этом с тверскими войсками. Новгородцы могли обойти Тверскую землю стороной, лишь воспользовавшись дальними обходными путями, идущими по литовской или московской (!) территории. В период после заключения договора между Василием II и Казимиром (договора, который наводит на весьма существенные размышления) летописи молчат о тверском отношении к Дмитрию Шемяке и новгородцам, как и об отношениях между Тверью и Москвой в целом. Занял ли Борне Александрович вновь пассивную позицию, которой он придерживался до 1446 г.?

4 июня или 4 июля 1452 г.[1358] московский наследник Иван Васильевич женился на дочери Бориса Александровича Марии. Ивану шел в это время тринадцатый год. В соответствии с каноническим правом, вступающему в брак мужчине должно было быть не менее четырнадцати лет[1359]. Похоже, что великому князю московскому пришлось заключать обещанный брак в большой спешке, чтобы приобрести активного союзника в лице Твери[1360]. Вписывается в эту картину и отданное Борисом Александровичем распоряжение о прорытии рва вокруг Твери[1361].

10 сентября 1452 г. Дмитрий Шемяка действительно напал на великое княжество Тверское, но напал он не на его столицу Тверь, а на Кашин[1362]. В «Слове похвальном» об этом вновь сообщается гораздо более подробно, чем в лаконичном известии Тверского сборника. Тверской аноним сообщает:

Далее говорится, что наместники тверского князя, бояре Иван Яковлевич, Константин Федорович и брат его Федор Федорович, посовещавшись с «тысяцкими земскими», решили, несмотря на то, что кашинцы уступали противнику числом, сделать вылазку из города.

Дмитрий Шемяка, сообщается далее, бежал с уцелевшими людьми в местечко под названием Квасово. Возможно, речь идет о пустоши Киясово в районе Углича[1366], в его прежнем уделе, где местные условия были хорошо знакомы Дмитрию. В своем убежище он потерпел еще одно поражение:

Шемяка бежал из Квасово. Тверское войско, посланное Борисом Александровичем, искало его, но не могло найти, поскольку он скрывался «в пустых и непроходимых местех»[1368].

Тем самым Дмитрию Шемяке в роли возмутителя спокойствия пришел конец. 17 июля 1453 г. он умер в Новгороде. Человек, принесший эту весть Василию II, тут же получил от великого князя московского награду[1369].

Хотя подлинная причина союза между Василием II и Борисом Александровичем теперь и отпала, оба великих князя между летом 1454 г. и 10 июля 1456 г. скрепили свои дружественные отношения новым договором[1370]. Московский великий князь еще не чувствовал себя в полной безопасности от своих противников внутри княжества. Сын Шемяки Иван Дмитриевич переселился в Литву. Когда Василий II решил покончить с можайским князем, бежал в Литву и князь Иван Андреевич. Эти события также давали очевидный повод к заключению нового договора между Москвой и Тверью: тогда как Борису было особенно важно вновь подтвердить свой статус «брата» Василия II, для самого Василия первостепенное значение имело обязательство его партнера по договору не принимать у себя бежавших в Литву противников великого князя московского. На тот случай, если одни из «младших» или «меньших» братьев великого князя тверского захочет восстать против Бориса, его сына Михаила или других, еще не родившихся сыновей, соответствующие обязательства возлагались и на Василия II.

Хотя в Твери на протяжении всего времени правления Бориса Александровича, длившегося уже три десятилетия, не было никаких признаков существования внутренней оппозиции, Борис имел достаточно оснований принять на всякий случай меры предосторожности. Его первая жена Настасья умерла 12 февраля 1451 г.[1371], не родив ему наследника. От первого брака у Бориса осталась лишь дочь Мария, вышедшая замуж за московского наследника Ивана Васильевича[1372]. Сколько лет было Борису к этому времени, мы можем лишь предположить. Его отец Александр Иванович женился в 1398 г.[1373] Как второму по времени рождения сыну Александра, в момент смерти отца (1425 г.) Борису могло быть самое большее двадцать пять лет. Впрочем, тверской аноним сообщает, что Борис потерял отца будучи молодым[1374]. Но поскольку Борис при своем вокняжении, в отличие от Василия II, как кажется, уже не был малолетним[1375], его возраст в 1425 г. следует оценивать, как примерно двадцатилетний. Поэтому в момент смерти его первой жены Борису было около сорока пяти лет.

Осенью 1452 г. Борис отправил послов в Суздаль и обручился с дочерью князя Александра Суздальского[1376], которую, как и его первую жену, звали Настасьей. 4 февраля 1453 г. состоялась свадьба. Тверской аноним отчетливо показывает, какое значение это событие имело для Бориса:

Осенью 1453 г. Настасья произвела на свет сына Михаила[1378]. Второй сын Александр (тоже богатое традициями имя в тверском княжеском доме) умер уже вскоре после рождения в 1454/1455 г.[1379] Возможно, что Михаил тоже умер, и это же имя получил позднее еще и третий сын: по сведениям Тверского сборника, Михаилу было четыре с половиной года, когда умер его отец (1461 г.)[1380]. Либо это ошибка летописца или сводчика, либо наследник был младшим братом первого Михаила. Во всяком случае, власть малолетнего наследника тверского княжения была неустойчивой. Все же среди тверских удельных князей у наследника не было ни одного противника, который бы уже успел привлечь к себе внимание; потенциальных же конкурентов у Михаила хватало. Перед глазами Бориса Александровича должен был стоять как предостережение пример Москвы. Дополнительный вес приобретало при этом то обстоятельство, что маленькое Тверское государство могло справляться с подобными междоусобицами намного хуже, чем великое княжество Московское, как раз к этому времени решившее свои проблемы и находившееся на пути к восстановлению своей прежней выдающейся мощи. С этой точки зрения понятно, почему Борис Александрович в середине 1450-х гг. предпринял попытку обеспечить наследование княжения своим сыном, завязав дружеские отношения с Москвой. Забота Василия о судьбе своего единственного сына Ивана, естественно, преувеличенная в силу печального личного опыта слепого правителя, нашла точки соприкосновения со страхом Бориса перед отстранением от власти его малолетнего наследника Михаила. Потому-то Борис и Василий в договоре 1454–1456 гг. и обещали друг другу «добра… хотети во всем» и постановили:

7. Тверь и большая династическая война в Великом княжестве Московском (резюме)

С момента смерти Василия I (1425 г.) силы Москвы были связаны тяжелым внутренним кризисом, повлекшим за собой целый ряд военных столкновений между Василием II и его противниками. Поэтому у историка может возникнуть вопрос о том, почему Тверь не воспользовалась этой ситуацией в своих интересах. Ответ на этот вопрос, с учетом изложенных выше фактов и взаимосвязей между ними, нужно начать со следующей констатации: Борис Александрович на самом деле попытался, насколько мог, использовать московские междоусобицы. Совсем другое дело, что в конце концов он не смог добиться успеха вопреки весьма перспективному характеру своей политической концепции. Исходным пунктом планов, составлявшихся в Твери, была, вероятно, убежденность в том, что поддержка одной из конфликтующих в Москве сторон была лишена смысла для Тверского княжества. В конечном счете борьба в Москве шла не в связи с альтернативой централизованной власти и партикуляризма; главный вопрос, решавшийся борющимися партиями, заключался в том, кто из московских Рюриковичей взойдет на великое княжение и лишит власти своих соперников. В этой ситуации для Бориса Александровича была наиболее приемлема роль пассивного наблюдателя, взирающего на то, как все более истощаются силы его соседа, и стимулирующего этот процесс упадка предоставлением убежища, поочередно терпящим поражения и преследуемым московским князьям, как это многократно случалось в тридцатые годы.

Эти соображения дополнялись вторым, не менее важным моментом: с начала тридцатых годов Тверь была вовлечена в противоречия, начавшиеся в Литве после смерти Витовта (1430 г.) Тверь не могла позволить себе риск войны на два фронта, а выше уже было показано, что в борьбу в Литве Тверь оказалась втянута уже осенью 1432 г., прежде чем в 1433 г. воина разразилась в Москве. По существу, «литовская карта», на которую поставил Борис Тверской, сулила гораздо лучшие шансы на выигрыш, чем возможная ставка на Москву: если бы под властью Свидригайло возникло независимое от Польши литовско-русское государство, то это могло бы привести к складыванию чрезвычайно выгодных для Твери вариантов политических союзов. Однако в середине тридцатых годов дело Свидригайло было проиграно, а в Москве Василий II одолел Юрия Галицкого и Василия Косого. То обстоятельство, что впоследствии в конце 30-х гг. Борису Тверскому удалось заключить с Василием договор на основе равноправия (вспомним об обозначении «брат»; в 1406 г. Василий I отказал великому князю тверскому в признании за ним равного себе ранга!), дополнительно подчеркивает, в какой степени тверскому правителю удалось улучшить свою позицию; особенно очевидным это становится с учетом относительного упрочения положения Василия II к моменту заключения договора. Несомненно, что продолжение династического кризиса в Москве в 40-е гг. было бы благоприятным для Твери; при этом подразумевается сохранение ситуации, в которой ни одна из борющихся московских партий не могла добиться окончательного перевеса. До тех пор, пока великий князь московский был ограничен в своих политических акциях (и не в последнюю очередь-в плане возможной агрессии против Твери) сравнительно сильными удельными князьями, Твери было нечего бояться. Однако в 1445/1446 г. борьба в Москве казалась законченной: после возвращения из татарского плена Василий II был низложен и ослеплен Дмитрием Шемякой и его сторонниками. Теперь Шемяка хотел быть в Москве «единоличным самодержцем», как выразился тверской аноним. Контакты Шемяки с Великим Новгородом, на который Тверь до сей поры неоднократно нападала, должны были встревожить великого князя тверского и его советников: это стало достаточным основанием для того, чтобы при первой же представившейся возможности Тверь поддержала Василия II и позаботилась об изгнании из Москвы откровенно опасного Дмитрия Шемяки.

Таким образом, во время большого династического кризиса в Москве в Твери проводили разумную и целеустремленную политику. То, что эта политика не привела к повышению безопасности Твери и приросту ее могущества, следует объяснять воздействием трех основных факторов:

1) В Литве и западной Руси победил не Свидригайло, но союзный полякам Сигизмунд (1435 г.).

2) Московские события 1445/1446 г. фактически привели к прекращению внутренней раздробленности Московского княжества.

3) Вновь взошедший с тверской помощью на московское великое княжение Василий II вместе со своим сыном Иваном III стремился как можно скорее восполнить потерю сил в предшествующие десятилетия.

Предлагаемая здесь интерпретация событий естественным образом основывается на представлении о том, что во второй трети XV в. Тверь уже ни в коем случае не могла перенять у Москвы роль наиболее могущественного из русских владений. Для Твери эта цель стала недосягаемой с 1327 г., самое позднее — с 1339 г. Даже полное отделение от великого княжества Московского враждебных Василию II удельных княжеств (а к этому, впрочем, противники Василия II вовсе и не стремились, о чем уже говорилось выше) не ослабило бы Москву до такой степени, чтобы Тверь смогла превзойти ее в силе. Тверь смогла использовать московский династический кризис для достижения всего лишь одной цели: устойчивой и длительной стабилизации великого княжества Тверского в качестве третьей силы наряду с Москвой и Литвой. Эта цель была достигнута как благодаря внутренним противоречиям в великом княжестве Московском, так и благодаря союзам, самостоятельно заключавшимся Тверью с другими силами (Свидригайло).

8. Идеология власти и региональное сознание

В источниках, относящихся к времени правления Бориса Александровича, идеология власти и тверское региональное сознание находят особенно характерное выражение. Заметны они прежде всего в двух литературных произведениях: в так называемом «Предисловии летописца княжения Тверского Благоверных великих князей Тверских», представлявшем собой одну из версий жития Михаила Александровича, возникшую во время правления Бориса Александровича; особенно же-в «Слове похвальном» тверского анонима, летописная часть которого уже неоднократно цитировалась.

Проявляющееся в этих речах высокое самосознание сначала кажется странным с учетом того, сколь тихо и бесславно исчезло с политической карты четырьмя десятилетиями позже великое княжество Тверское. Поэтому естественной была и первая реакция исследователей на «Слово похвальное», опубликованное Н. П. Лихачевым в 1908 г.: А. А. Шахматов назвал этот источник памятником призрачной славы, искусственных попыток придать блеск угасающему организму, оживить труп цветами красноречия[1384]. «Слово похвальное», завершенное около 1453 г.[1385], относится, однако, ко времени, когда сосед и соперник Твери, великое княжество Московское, на два долгих десятилетия было ослаблено внутренним расколом. Хотя Москва сравнительно быстро оправилась от этого периода слабости, недооценивать его все же не следует. Хотя и не каждое слово тверского анонима можно принять за чистую монету, что вполне допустимо применительно к источникам подобного типа, все же это произведение позволяет сделать важные ретроспективные выводы в связи с политическими тенденциями, получившими распространение в Твери во время московских междоусобиц. Внешние условия возникновения и внутреннее содержание тверской «публицистики» явно находятся во взаимосвязи. Я. С. Лурье удалось сформулировать позицию, прямо противоположную шахматовской: он подчеркивает выступление Твери против Москвы и Литвы, самостоятельную позицию Твери по отношению к объединительному Флорентийскому собору, а в первую очередь — политическую терминологию тверских источников. В «Слове похвальном» Я. С. Лурье насчитывает семикратное употребление титула «царь»; десять раз использовано слово «самодержец»; еще чаще при обозначении великого князя Бориса применяется слово «государь»[1386].

«Предисловие» содержит список земель, находившихся под властью последнего великого князя владимирского, происходившего из Твери, Александра Михайловича (1326/1327 г.); список этот охватывает «землю русскую» с Владимиром, Великим Новгородом, вплоть до земель «измаильтян» (татар) и расположенных на северо-востоке регионов, граничащих с уральскими реками и Северным Ледовитым океаном[1387]. Я. С. Лурье полагает, что в период между 1434 г. и 1447 г. правившие Тверью политики хотели объединить эти земли в единое русское государство с центром в Твери[1388]. Как полагает Я. С. Лурье, Тверь поторопилась сыграть ту роль, которая позднее была предназначена Москве, первой поставив на повестку дня устремление к национальной независимости и выдвинув лозунги национального единения[1389].

В результате подобных истолкований свидетельства тверских источников без каких-либо затруднений вводятся в национальный образ русской истории, предваряя собою определенную московскую тенденцию, в соответствии с которой объединение отдельных княжеств в единое государство было своего рода «целью» средневековой русской истории. Поэтому точка зрения Я. С. Лурье нашла широкое признание и в советской историографии периода, последовавшего за научной деятельностью М. Н. Покровского[1390].

Рассуждая на эти темы совсем иначе, У. Филипп демонстрирует гораздо большую осторожность. У. Филипп констатирует, что тверской аноним представляет своего правителя наиболее выдающимся князем Руси и предлагает сопоставлять Тверь и ее великого князя с Византией и византийскими императорами. Многочисленные сравнения с ветхозаветными, античными и русскими образцами объясняются тем, что православная теология основывалась на неоплатоническом принципе мышления вокруг пары понятий «прообраз — отображение». В отличие от более раннего жития Дмитрия Донского, также обозначающего в отдельных случаях великого князя московского как «царя», «Слово похвальное» выказывает иное, программное, употребление этого титула[1391].

Это отчетливо видно уже и в цитировавшемся выше в несколько иной связи фрагменте. Тверской аноним постоянно стремится восславить своего правителя, даже превосходящего прежние достохвальные образцы. Почему же он ставит перед собой эту цель? Недавно Ч. Дж. Хальперин опубликовал достойную внимания небольшую работу, ориентированную в ином направлении, чем статья Я. С. Лурье[1392]. Частота употребления понятия «тверская земля» в «Слове похвальном» намного выше, чем понятие «русская земля» — в количественном выражении они относятся как 7:3; к тому же «русская земля» употребляется в чисто географической или культурной взаимосвязи как синоним «Руси». Согласно Ч. Дж. Хальперину, уникальным в своем роде является обозначение в этом тверском источнике в качестве «московской земли» великого княжества Московского; ни одно «идеологическое» произведение из Москвы ни разу не употребляет этого словосочетания, характерного только для тверского анонима. Так Ч. Дж. Хальперину удается весьма остроумно показать контуры региональной тверской «идеологии», в рамках которой превознесение князя Бориса и восхваление Тверской земли представляет собой две стороны одной медали. Наглядность этой концепции лишь увеличится, если обратить внимание на некоторые фрагменты «Слова похвального», мимо которых проходит Ч. Дж. Хальперин или же не рассматривает их в соответствующем контексте.

При отвоевании Москвы воеводами Василия II и Бориса Тверского, тверской аноним объясняет, что на Москве никто не отважился

С точки зрения тверского анонима, на Руси есть не только одни «государь». Борису Александровичу этот титул подобает точно так же, как и великому князю московскому. Подчеркивая равенство тверского и московского великих князей, тверской аноним ни в коем случае не изобретает здесь чего-либо нового: уже дед Бориса Иван Михайлович указывал Василию I на прежнее первенство Твери, когда в 1406 г. москвичи заключили на Плаве унизительное для великого князя тверского перемирие с Литвой. Превознесение Бориса Александровича в «Слове похвальном», представление его первым среди равных в круге русских князей[1394] преследует, собственно, лишь одну цель — сравняться с Москвой, ликвидировав преимущество, которого Москва добилась за последние сто лет. Помощь Бориса Василию II изображается как пример самоотверженности, и «доблесть» великого князя тверского приобретает даже слегка покровительственный оттенок.

Аноним рассказывает, что когда Василий II узнал о предложении помощи со стороны Твери, то прореагировал следующим образом:

Когда Василий II появился в Твери, Борис увидел его «уничижиниа и нищевидна, но от своей братии поруганниа»[1397]. После бегства Шемяки из Волока Ламского оба великих князя преследовали беглеца. Когда выяснилось, что Шемяка ускользнул от погони, скрывшись на дальнем северо-востоке, Василий намеревался отказаться от дальнейшего совместного преследования, удовлетворившись захватом Углича, и собирался вернуться в Москву. И Борис Александрович

По поводу обручения Ивана Васильевича и дочери Бориса Марии тверской аноним высказывает восторг:

Становится ясно, что же за «первое государство» было у великого князя Василия: это — великое княжество Владимирское. Борис доказал свои собственные мощь и величие тем, что он помог Василию вновь осуществить свои права в этом его владении. Сам же великий князь тверской не выказал, однако, притязаний на великое владимирское княжение. Более того, в цитируемом тверским анонимом послании к византийскому императору Иоанну VIII Борис Александрович определил свое положение следующим образом:

По всей видимости к представлениям о наличии двух правителей на Руси некоторое время прислушивались и в Москве; их принимали там, по меньшей мере, в тех случаях, когда Москве необходимо было получить тверскую поддержку. В 1452 г. митрополит Иона направил послание тверскому епископу Илье, в котором он просил содействия Бориса Александровича в запланированном Москвой походе против татар. Что хорошо для порядка и спокойствия среди христиан, то будет также «этим обоим правителям великим и всему христианству православному общее благо»[1401].

Усвоив идею «земли русской», Москва переняла важную часть киевской традиции. Это был краеугольный камень московских представлений о «translatio imperii»[1402] Киев-Москва[1403], концепции, получившей полное развитие впоследствии в XVI в. Теперь уже тверским авторам в свою очередь пришлось искать пути обоснования значения Твери и «земли Тверской» как одного из «государств» Руси. Среди церковных построек, осуществленных по распоряжению Бориса Александровича[1404], был также и храм Божий «на вратехъ богомъ спасенаго града Тфери», который он нарек Входоиерусалимской церковью[1405]. «Крестниками» храма при этом были соответствующие прообразы в Иерусалиме, Константинополе, Киеве и Владимире; здесь также дает о себе знать мышление по схеме «прообраз — отображение»[1406]. Согласно У. Филиппу, вовлечение города-резиденции в прославление великого князя является «абсолютным новшеством». В «Слове похвальном» Тверь неоднократно наделяется эпитетами, которые, собственно, подошли бы императорской столице Византии. Тверь — «Богом спасаемый град», «Богом хранимый град»[1407].

Все же, когда аноним составлял около 1453 г. свое произведение, совершенно новой для Твери эта фразеология не была. В текстах церковного происхождения она частично фигурировала уже тремя десятилетиями ранее. Дьяк Илья[1408] 7 мая 1418 г. (6926 г.) отметил в Евангелии:

Другой пример: иеромонах[1411] Афанасий Русин в 1429/1430 г. (6938 г.) купил в одном из афонских монастырей сборник, содержащий теологические произведения, и привез его «от гречьскаго царства на Русь богоспасаемого и богом возлюбленнаго града Тфери»[1412].

В одном из церковных литургических уставов, который датируется 1437/1438 г., тверской дьяк Андрей также говорит о «Богом спасаемом граде Твери», в котором исполнял свою должность епископ Илья[1413].

«Тверской патриотизм» далеко не впервые нашел свое выражение при Борисе Александровиче. Автор жития Михаила Александровича показывает, как после смерти Михаила тверичи славили «Тверскую великую свободу», которую хранил покойный великий князь. Эта цитата из Никоновской летописи, основывающейся в данном случае на кашинской летописной редакции 1425 г., отражает тверские представления времени правления Ивана Михайловича (1399–1425 гг.). Представляется, что именно в этот период постепенно возникает политическое сознание, позднее полностью проявившееся в «Слове похвальном» тверского анонима. И апелляция к «отечеству», к которой прибег в своем обращении к бежавшему в Москву удельному князю Холмскому Юрию Всеволодовичу великий князь Иван Михайлович, также отчетливо указывает на рост местного самосознания. Не следует недооценивать здесь и того, что время от времени появлялись реальные шансы укрепления Тверского государства наряду с гораздо более развитым Московским государством. Как события, развернувшиеся в Литве после смерти Витовта, так и внутренние распри в великом княжестве Московском могли подкрепить тверские надежды консолидироваться в качестве «третьей силы» между Литвой и Москвой.

Поражение Свидригайло и связанный с ним крах концепции независимого от Польши литовско-западнорусского государства (1435 г.) означали первый удар по этим надеждам. В Твери не могли заводить дружбу с Сигизмундом н, более того, — с Казимиром, в 1446 г. получившим еще и польскую корону. Оба они представляли польскую, т. е. католическую Литву из которой православная аристократия отъезжала в Москву; процесс этот шел все более быстрыми темпами[1414]. Вторым ударом по этим надеждам стало быстрое восстановление Москвы после большой династической войны. Москва преодолела последствия кризиса уже в течение 1450-х гг. Василий II, и его сын Иван извлекли из смут уроки, повлекшие за собой значительное усиление власти московских великих князей[1415].

Наряду с возможностями для развития Тверского государства, сложившимися в результате событий в Литве и Москве, существовали и внутренние предпосылки, благоприятствовавшие «подъему Твери» во время правления Бориса Александровича. Выше уже говорилось о ликвидации удельного княжества Кашинского и о самодержавном правлении, установленном Борисом в Твери[1416]. Истоки осознания себя «самодержцем» могли состоять для великого князя тверского в том, что он правил в Твери без ханского ярлыка[1417]. Во всяком случае, наиболее поздние по времени известия о татарских грамотах, подтверждающих права тверских правителей, мы имеем от времени правления Ивана Михайловича (1399/1400 г.); сведения подобного рода о позднейших великих князьях тверских отсутствуют. С учетом краткосрочности правлений обоих его предшественников, Борис Александрович был первым великим князем тверским, у которого сознание независимости от верховной власти Орды смогло перерасти в политическую «идеологию».

Конкретное основание «самодержавия» Бориса все же явно заключалось в методах его правления Тверью. Источники дают здесь целый ряд надежных точек опоры.

Уже в договоре с Витовтом в 1427 г. Борис Александрович сформулировал основной принцип своего господства в великом княжестве Тверском:

Эта «самодержавная» независимость последовательно и четко реализуется в актовых документах. Родной брат Бориса Ярослав, командовавший вспомогательными тверскими войсками у Свидригайло, не упоминается по имени ни в одной тверской грамоте. Оттеснение родного брата на второй план будет понятно, если исходить из долгое время не осуществлявшейся надежды Бориса заиметь сына, которому он в дальнейшем сможет передать великое княжение. Следует, однако, зафиксировать и значительные изменения, произошедшие среди «младших братьев», т. е. обозначаемых подобным образом представителей боковых линий тверского княжеского дома. Эти князья с очевидностью постоянно перемещались из этой группы в другую, обозначаемую как «братья меньшие»[1419], члены которой вообще не упоминались в документах по именам. Так, холмский удельный князь Дмитрий Юрьевич, сын того Юрия Всеволодовича, которого послы тверского князя побуждали в 1407 г. в Москве вернуться в «отечество», упомянут впервые в договоре Бориса Александровича с Василием II 1454–1456 гг. (ДДГ. № 59) как «младший брат» великого князя тверского, хотя и поставлен он там на первое место, до племянника Бориса, Ивана Юрьевича Зубцовского. Этот удельный князь Зубовский, который при строгом соблюдении права первородства должен был бы в конце 1425 г. занять тверской престол вместо Бориса Александровича, играет роль «вечно второго» среди «младших братьев» своего дяди Бориса. Это видно и по жалованной грамоте Отрочу монастырю, датированной ее издателями 1434–1437 гг., но на самом деле составленной уже в первые годы правления Бориса[1420], и по первому договору между Борисом Александровичем и Василием II 1438/1439 г. (ДЦГ. № 37). Обе эти ранние грамоты сходны тем, что в них первым из «младших братьев» назван Федор Федорович Микулинским. Ни он, ни другой князь микулинских не фигурируют среди «младших братьев» ни в договоре 1454–1456 гг., ни в позднейших договорах между Михаилом Борисовичем Тверским и Иваном III Московским (1462–1464 гг. и 1484/1485 г.)[1421]. Схожим образом с конца 1430-х гг. из тверских грамот исчезают и удельные князья дорогобужские. Андрей Дмитриевич Дорогобужский, несколько раз исполнявший обязанности тверского воеводы[1422], упомянут как «младший брат» Бориса Александровича только в жалованной грамоте Отрочу монастырю. В договоре 1438/1439 гг. его имя уже отсутствует, и ни он ни его сыновья[1423] не возвращаются позднее в круг привилегированных тверских удельных князей. Подобно Андрею Дмитриевичу Дорогобужскому, Федор Александрович Телятевский, первый представитель боковой микулинской линии, упомянутый в качестве «младшего брата» великого князя тверского в грамоте Отрочу монастырю, является одновременно первым и последним представителем этой ветви тверского княжеского дома, занимавшим подобное положение[1424]. Трудно определить, кем был князь по имени Андрей Иванович, упомянутый только в договоре Бориса Александровича с Василием II 1438/1439 г., но не в грамотах и не в летописях. Он мог быть сыном Ивана Ивановича, второго сына великого князя Ивана Михайловича, или же сыном князя Ивана Еремеевича. Иван Еремеевич был младшим братом Дмитрия Еремеевича; последний же, в свою очередь, — отцом князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского[1425]. Андрей Иванович явно не имел потомства — редкий случай в плодовитом тверском княжеском роде. Еще одна боковая линия — князья чернятинские[1426] — согласно имеющимся источникам никогда не входила в число «младших братьев» великого князя тверского.

В договоре Бориса с Казимиром (1448/1449 г.; ДДГ. № 54) и в его договоре с Василием II 1454–1456 гг. содержатся определения о служилых князьях. В том случае, если такой князь переходил на службу ко второй из договаривающихся сторон, то его отчина оставалась недосягаемой для нового господина, т. е. в тверском случае — переходила во владение Бориса. По мнению В. С. Борзаковского, князья небольших тверских уделов явно деградировали до ранга служилых князей[1427], не предполагавшего свободы отъезда с сохранением земельной собственности, которой традиционно пользовались бояре[1428]. Хотя Борис и причислил таким образом группу своей мужской родни к служилым князьям, все же важные дела он доверял служилым князьям неместного происхождения. К примеру, князь Федор Шуйский, принадлежавший к боковой линии суздальского княжеского дома[1429], был послан зимой 1446/1447 г. Борисом Александровичем к Василию II в Вологду, причем тверской аноним называет его кашинским наместником. Осенью 1452 г., когда Шемяка неожиданно напал на Кашин, наместником там были, однако, три боярина.

На службу к великому князю Борису поступил и князь, принадлежавший к боковой линии князей ярославских, Борис Львович (или же, по другой генеалогии — Андрей Львович) Дуло, подробности о положении, которого на тверской службе неизвестны[1430].

Во время правления великого князя Бориса Александровича в тверских удельных княжествах Кашинском, Микулинском и Дорогобужском прекратилась чеканка монеты[1431]. Монеты других удельных княжеств неизвестны и применительно к более раннему времени. Что касается Микулина и Дорогобужа, то прекращение чеканки собственной монеты лишь подчеркивает уже выявленную нами на основе актовых источников тенденцию к «упадку» удельных княжений в этих землях. Кашинский же удел Борис и без того ликвидировал в начале своего правления.

Среди монет Бориса некоторые экземпляры имеют надпись «денга Тверская» или же «денга Городенская», «денга Городецкая». Д. Алеф неубедительно увязывает этот чекан с московскими монетами, на которых после аннексии Можайска выбивалась надпись «денга Можайская»[1432]. Согласно представлениям, Дж. Алефа, в Твери применяли монеты типа денги в ранее самостоятельных уделах для того, чтобы выразить тем самым власть великого князя над этими землями. В Москве же стали впоследствии подражать этому приему. Это подражание могло бы иметь место лишь при том условии, что тверские монеты несли бы имя Бориса Александровича и надпись, к примеру, «денга Кашинская», но именно этого мы и не наблюдаем. Более того, Борис Александрович повелел чеканить в Кашине медные, а не серебряные монеты, несшие на одной стороне традиционно употребляемую в Твери надпись «печать великого князя… (имя)», а на другой стороне — «пул Кашинский»[1433]. Не ясно, почему в Твери должны были употреблять формулу денги для монет особого рода; подобное употребление подразумевает наличие особых коннотаций слова «денга»[1434], выходящих за рамки его основного значения «серебряная монета»[1435]. Что касается монет типа «денга Тверская», то из двадцати семи различных типов монет, относящихся ко времени правления Бориса Александровича, это обозначение несут лишь четыре типа[1436]. Вопреки мнению Дж. Алефа[1437], надпись «денга Тверская» отнюдь не исключает при этом употребления традиционной формулы «печать князя великого…»; дело обстоит как раз наоборот. Монеты с надписями «денга Городенская» или же «денга Городецкая», на которые ссылается Дж. Алеф, вовсе не имеют отношения к только что подчиненному уделу, что верно для монет «денга Можайская» Василия II. Городня и Новый Городок/Старица — оба места, которые могут подразумеваться в этих надписях[1438], уже с давних пор принадлежали великому князю тверскому; Михаил Александрович завещал их своему старшему сыну и обоим его сыновьям Александру и Ивану в 1399 г.

Один из типов тверских монет — «денег» представляет собой особый случай. Эти монеты демонстрируют в целом обычное для времени правления Бориса Александровича изображение крылатого дракона и несут надписи: А) «печать великого князя Бориса Александровича»; Б) «денга, Борис подписал»[1439]. Речь здесь явно идет о гарантии, выданной определенному платежному средству. Может быть, эти монеты предназначались для торговли с Псковом, где монеты — «денги» чеканились уже с 1420-х гг.[1440]

9. Великий князь Тверской как «поборник веры отеческой»

Когда Константинополь оказался под все более усиливающимся давлением турок, византийский император Иоанн VIII ухватился за последнее спасительное средство: он стремился получить поддержку против османов ценой церковной унии с «латинским» Западом. На Руси, где пост митрополита был в это время вакантным, в 1437 г. появился поставленный патриархом митрополит Исидор; новый митрополит был греком и еще до своего прибытия на Русь был известен как сторонник идеи церковной унии[1441]. Исидор прибыл в Москву 2 апреля 1437 г. и 8 сентября того же года выехал из Москвы в Италию, где должен был состояться объединительный собор[1442]. В Твери к сопровождению Исидора присоединился посланец великого князя Бориса Александровича. В «Слове похвальном» четко зафиксировано имя посланца — Фома и его положение в качестве доверенного лица великого князя тверского[1443]. Резко антилатинская и полемизирующая с униатами «Повесть о восьмом соборе» суздальского монаха Симеона превращает Фому в посланца московского великого князя Василия[1444], но два других источника подтверждают сведения тверского анонима. В путевых заметках неизвестного автора, входившего в сопровождение Исидора, человека явно несведущего и незаинтересованного в теологических вопросах, однозначно говорится о Фоме как о «после тверском»; при этом митрополит Исидор характеризуется в этом источнике совсем иначе («русский Исидор»)[1445]. Рассказ о чуде, совершенном Сергием Радонежским, также упоминает о некоем тверском после[1446]. В отличие от более ранних взглядов на этот предмет[1447], в современной историографии существует широкое единство среди исследователей, признающих в Фоме после великого князя тверского[1448].

То, что посол был отправлен не из Москвы, а из Твери, послужило для Я. С. Лурье существенным доказательством в пользу его тезиса о стремлении Твери между 1434 г. и 1447 г. к национальному руководству Русью[1449]. Вл. Водов полагает, что византийцы были осведомлены о существовании на Руси большого количества политических центров и целенаправленно отбирали участников будущего собора. Наряду с митрополитом, представлявшим Москву, это были представители из Твери (Фома) и Суздаля (епископ Авраамий)[1450]. В. Водов увязывает эту ситуацию с «каким-либо образом осуществленным» Борисом Александровичем и Василием II «разделением» общерусской власти «между обоими великими князьями»[1451]. Если допустить, что Борис осуществлял таким образом функцию басилевса по отношению к русской церкви[1452], то в таком случае именно отсутствие посла-мирянина из Москвы ставит под сомнение столь акцентируемый В. Водовым «дуализм» (диархию)[1453] на Руси: видимое двоевластие разрешается тогда в пользу Твери. Почему же Москве пришлось предоставить своему соседу право единолично представлять на Флорентийском соборе светские власти Руси?

Большая московская династическая воина не может служить здесь объяснением, поскольку после ослепления в 1437 г. своего соперника Василия Косого Василий II преодолел первую фазу междоусобиц, и возобновление борьбы несколькими годами позже отнюдь не следует представлять, как проявление общего упадка Москвы. Василий II показал себя вполне дееспособным по отношению к татарам, Твери и Великому Новгороду (хотя нигде, за исключением Великого Новгорода, ощутимых успехов он так и не добился). Таким образом, отсутствие московского представителя на соборе следует объяснять иначе. При этом нужно вспомнить о предыстории поставления Исидора: после смерти митрополита Фотия (1431 г.) московский кандидат на пост митрополита епископ Иона Рязанский вновь остался ни с чем. В качестве кандидата Свидригайло во время короткого периода правления последнего в Литве, еще до того, как Иона смог заявить о своих претензиях в Константинополе, митрополитом был поставлен епископ смоленский Герасим. После же смерти Герасима (1435 г.) в Константинополе поторопились в лице грека Исидора поставить митрополитом надежного сторонника унии. Хотя Исидор, став митрополитом, и пользовался расположением в Москве, все же то обстоятельство, что Иона дважды оставался с пустыми руками, должно было вызывать у москвичей недоверие, равно как и замысел церковной унии в целом[1454]. К тому же Москва была представлена на соборе достойными доверия духовными лицами из сопровождения Исидора, более компетентными в обсуждаемых вопросах, чем миряне[1455]; в связи с этим отсутствие светского посла из Москвы на соборе, может быть, следует рассматривать как одно из ранних проявлений осознанного выделения Москвы из прочих русских земель. В свете вышесказанного представление о том, что Тверь взяла на себя представительство всей Руси от лица светской власти из-за слабости Москвы, кажется гораздо менее достоверным, чем предложенная здесь гипотеза[1456].

С Тверью дело обстояло совсем иначе. Великий князь вроде Бориса Александровича, чувствовавшего дуновение благоприятных политических ветров и желавшего играть равноправную роль с великим князем московским, наверняка должен был видеть шанс, который предоставляло ему командирование на собор тверского боярина: подобная ситуация позволяла значительно повысить престиж великого князя тверского. В Константинополе вряд ли не знали о том, что тверской правитель отнюдь не склонен подчиняться распоряжениям своего московского соседа. Поэтому сам факт посольства императора Иоанна VIII, доставившего в Тверь приглашение на собор, вполне достоверен. Еще более убедительной представляется реакция Бориса Александровича при получении императорского послания, как ее изображает «Слово похвальное»:

Далее говорится, что Борис устроил «праздник светел», на который он пригласил своего отца, боголюбивого епископа Илию», весь клир, поместных своих[1458], князей и бояр. За праздничным столом он почтил императорских послов и дал им много даров, прежде чем отпустить в Константинополь. Очевидно, что Борис отлично знал, как следует производить впечатление на своих людей и людей императора! Рассказав о том, как Борис отпустил послов, аноним продолжает:

Самому же императору Борис впоследствии направил послание, цитируемое в «Слове похвальном». Борис объявлял, что он принял императорское послание «любовно». Он прочел то, что

На Флорентийском соборе произошло как раз то, что великий князь тверской объявлял в своем послании неприемлемым. Представителям восточной церкви пришлось капитулировать во всех теологических спорах. Ч. Дж. Хальперин справедливо указывает на то, что тверской аноним замалчивает развитие основных событий; вместо этого он красноречиво живописует чествование великого князя тверского на соборе[1461]. Составитель «Слова похвального» пытается вложить в уста каждого из участников Флорентийского собора, имеющего сан митрополита, прославляющие Бориса Александровича слова. Поскольку с богословской точки зрения собор завершился крайне неудачно для восточной церкви, миссию Фомы оставалось лишь использовать в пропагандистском ключе, продемонстрировав, сколь почтительно значительные персоны из разных стран отзывались о не менее значительном великом князе тверском. При этом одни из фрагментов текста еще раз показывает, что тверичи вовсе не присваивали себе права говорить от имени всей Руси. Митрополит Никейский Виссарион якобы заявил следующее:

Подобный пассаж находится в соответствии с концепцией тверского регионализма, о котором шла речь в предшествующем разделе: на Руси есть не один великий князь или государь, но больше (в приведенной цитате речь даже идет с преувеличением о «многих»)[1463], и Борис Александрович по понятным причинам фигурирует в тексте лишь как наиболее выдающийся из этих великих князей. Таким образом, приписываемое тверскому правителю величие в глазах современников явно должно было нивелировать преимущество, на которое мог претендовать московский правитель в качестве великого князя владимирского.

Сообщение тверского анонима о том, что Борис ощущал себя «поборником веры отеческой», находит свое подтверждение в том, как вел себя на соборе его посланец Фома. Еще до того, как Исидор с большей частью своего сопровождения тронулся в обратный путь, Фома вместе с суздальским монахом Симеоном расстался со своими прежними спутниками[1464]; отметим при этом, что именно Симеон составил позднее уже упоминавшееся полемическое писание о соборе.

Когда Исидор в ранге папского кардинала-легата 19 марта 1441 г. появился в Москве и вознамерился начать практическое осуществление унии. Василий II спешно заключил его в московский Чудов монастырь. 15 сентября 1441 г. Исидору удалось бежать, причем возможность бегства ему явно не затрудняли. Сначала Исидор направился в Тверь. Тогда как летописи, наиболее сильно отмеченные влиянием тверских оригиналов, умалчивают об этом эпизоде, псковский летописец дает весьма подробные сведения о пребывании Исидора в Твери:

Средокрестная неделя, третье воскресенье великого поста, приходилась в 1442 г. на 12 марта. Вследствие этого пребывание Исидора в Твери должно было продолжаться почти полгода. Тверичам явно потребовалось время, чтобы определить свою позицию по отношению к Исидору. С учетом линии поведения, разработанной Борисом еще до собора, и единодушного неприятия идеи церковной унии на Руси, никакая иная позиция по отношению к митрополиту была в конце концов попросту невозможна. Даже в Литве Исидору отказали в исполнении им своей должности[1466].

Если даже охрану, под которой Исидор находился в Твери, рассматривать как очевидное доказательство сдержанности тверской позиции в данном вопросе[1467], осуждение Исидора в Твери все же не было таким поспешным, как в Москве. Из одного послания Василия II к патриарху, датированного 1441 г.[1468], следует, что в Москве состоялся епископский съезд, на который великий князь московский призвал епископов «отечества нашего». И «всем любезным Богу нашему епископам русским» и другим присутствовавшим духовным лицам учение Исидора показалось ересью. Василий II называет при этом шестерых епископов: Ефрема Ростовского, Авраамия Суздальского, Иону Рязанского, Варлаама Коломенского, Иова Сарайского и Герасима Пермского. Епископ тверской Илья отсутствовал на этом съезде, равно как и архиепископ новгородский[1469]. Новым митрополитом 15 декабря 1448 г. был посвящен Иона: кроме него самого на церемонии присутствовали всего лишь три епископа: Ефрем Ростовский, Варлаам Коломенский и Питирим Пермский[1470]. Впрочем, архиепископ новгородский Евфимий и епископ тверской Илья дали свое письменное согласие на избрание Ионы, означавшее шаг русской церкви в направлении автокефалии[1471]. Ни полугодичное пребывание Исидора в Твери, ни отсутствие епископа тверского Ильи при постановлении Ионы не говорят в пользу предположения, что в Твери рассматривали основные богословские вопросы, выступавшие как предмет спора, иначе, чем в Москве. Основанием для известных колебаний по отношению к Исидору и для сохранения известной дистанции по отношению к Ионе было то политическое значение, которое, несомненно, имели перемены в русской церкви. Отослав Исидора (а отсылки этой все равно было не миновать), Тверь окончательно передала все козыри в московские руки: впредь в Москве будет сидеть митрополит, поставляемый, в отличие от прежнего, не константинопольским патриархом, а собором епископов Руси, большая часть которых уже в это время происходила из епархий, либо прямо находящихся под московской властью, либо входящих в сферу политического влияния великого князя московского. Зависимость митрополита от московского правителя тем самым неизбежно дополнительно возрастала. Борису пришлось отказаться от видов на самостоятельную роль «поборника веры отеческой»; более того, если он не хотел выглядеть «врагом» этой веры, ему приходилось держаться в стороне от Исидора, предоставив на будущее эту важную роль «поборника» Василию II. Только так Борис мог сохранить хотя бы часть своего престижа. Подробную ситуацию и имел в виду митрополит Иона, призывая Бориса в 1452 г. выступить совместно с Москвой против татар[1472].

О последних годах правления Бориса Александровича сохранилось на удивление мало известий. Может быть, в Твери осознали, что далеко идущие планы 1430-х — 1440-х гг. не осуществились. Единственным их воплощением осталось лишь признание великого князя тверского «братом» великого князя московского.

Но как можно было доверять написанному черным по белому, если за тверской стороной не стояло никакой силы, способной обеспечить соблюдение договорных соглашений? Василий II методично и последовательно восстанавливал власть великого князя московского. В 1454 г. он изгнал из Можайска князя Ивана Андреевича[1473]. В январе 1456 г. он вновь восстановил московскую власть над городом на Волхове; это стало результатом похода против Великого Новгорода[1474]. Осуществлен этот поход был без тверской поддержки, и неизвестно, просил ли Василин о ней вообще. С военной точки зрения тверская помощь не была необходимой; это наглядно показывает успех московских войск. Если принять во внимание предшествующие тверские акции против Новгорода, то нельзя отрицать, что возвращение городской республики de facto под верховную власть Москвы также означало собой еще один тяжелый удар для Твери. Сомнительно, что Тверь в ответ на этот шаг никак не прореагировала; некоторые указания, относящиеся к сфере церковной истории, говорят об обратном.

30 декабря 1456 г. умер тверской епископ Илья[1475]. Прошло больше года, прежде чем в Тверь прибыл митрополит Иона и посвятил новым епископом Моисея, архимандрита тверского Отроча монастыря; произошло это 29 января 1458 г.[1476] В последний раз русский митрополит отправился в Тверь, чтобы посвятить там епископа[1477]. Моисей, новый наместник тверской кафедры, пользовался, по всей вероятности, доверием со стороны Бориса Александровича. Если бы сын Бориса Михаил по малолетству был отстранен от тверского великокняжеского престола, очень многое зависело бы в подобной ситуации, как можно предполагать, от поведения епископа. Подобные соображения являлись достаточным основанием для Бориса предпочесть того из кандидатов, который представлялся ему наиболее надежным.

В 1458 г. преемник неудачливого Исидора, митрополит Григорий, прибыл в Литву для осуществления церковной унии[1478]. Этот факт вызвал определенную реакцию со стороны восточной церкви: тверской епископ, однако, занял здесь позицию, отличную от своих коллег. Московский митрополит Иона в 1459 г. направил Моисею послание, в котором ссылался на прежние свои требования, предъявляемые к тверскому епископу:

Мы не знаем, был ли призыв Ионы успешным. Все же лишение Моисея епископской кафедры вскоре после смерти великого князя Бориса указывает на то, что тверской епископ и впредь продолжал противопоставлять себя митрополиту. Все же предположение о том, что тверская политика в это время вновь проявляет тенденцию к пролитовской ориентации[1481], вызывает сомнения, хотя полностью отвергать его с учетом представленных фактов и не следует. В период, предшествовавший заключению церковной унии, политическое сотрудничество между Тверью и Литвой ни разу не влекло за собой установления церковно-политических связен. Почему же в таком случае единственное указание на новое сближение Твери и Литвы во время, последовавшее за объединительным собором, должно относиться именно к церковной сфере? Может быть, отказ Моисея ехать в Москву имел другие причины. Может оказаться и так, что Борис не хотел, чтобы под московское влияние попал именно тот человек, которому он доверил столь важную роль на случай регентства при малолетнем княжиче. С учетом все ширящегося на Руси неприятия церковной унии и одновременного усиления Москвы союз Твери с Литвой и без того был бы политической авантюрой; если же вспомнить о том, что дни Бориса были в это время уже сочтены, то подобная перемена политического курса покажется и вовсе невероятной.