Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Тверское княжество при Ярославе Ярославиче (1247–1271 гг.)

В первые годы после своего вокняжения в Тверском уделе Ярослав Ярославич не фигурирует в летописях[195]. В это время в Суздальской Руси происходит смена правителей: в конце 1240-х гг. старшие братья Ярослава — Андрей Ярославич Суздальский и Александр Невский вытесняют своего дядю Святослава, князя переяславского и новгородского, с великокняжеского престола. Из поездки в Каракорум Андрей и Александр вернулись, разделив владения, связанные с титулом великого князя. Андрей получил от великого хана владимирское княжение, Александр же — «Киев и всю русскую землю», т. е. Русь в узком смысле этого слова. Киевскую область[196]. Александр, явно обделенный при этом размежевании с Андреем, не поехал в разоренную и опустошенную Киевскую Русь, а, приехав из Орды, вновь вернулся в Новгород[197]. В 1251 г. Александр воспользовался восшествием на престол нового великого хана Мунке (Менгу), чтобы изменить соотношение сил на Руси в свою пользу. Александр был единственным из русских князей, кто поехал к татарам[198]; на следующий год он вернулся в Суздальскую землю, наделенный «старейшинством» над всеми своими братьями[199]. В том же 1252 г. татарское войско выступило против Андрея Ярославича, чтобы выполнить решение хана[200]. О победе татар Лаврентьевская летопись сообщает следующее:

В этой летописи не упомянуто о захвате татарами Переяславля, неподалеку от которого состоялась битва между ними и войском Андрея. Дошедшее до нас в Софийской первой летописи подробное сообщение о битве под Переяславлем, напротив, умалчивает о судьбе семьи первого тверского князя[202]. В более поздних летописных сводах вся эта информация соединялась, однако, таким образом, что между обоими событиями возникала смысловая связь:

Взаимная увязка двух различных сообщений в поздней летописной традиции объясняет, почему среди историков утвердилось мнение о том, что Ярослав был союзником Андрея[204] и оба они совместно владели Переяславлем или же Ярослав Ярославич добился переяславского княжения[205]. Вопреки этому мнению следует констатировать, что семья Ярослава была захвачена отрядами татар, напавшими на расположенное к западу от Переяславля Тверское княжество. Поскольку летописные сообщения 1252 г. не приписывают Ярославу никакой активной роли в событиях, надо думать, что княжеская семья и ее вооруженная охрана пали жертвой грабительского набега татар, последовавшего за победой при Переяславле.

После этих событий первоочередной целью Ярослава должно было стать освобождение детей. В иных случаях летописи рассказывают о выкупах княжеских детей, содержащихся в Орде в качестве заложников[206].Применительно к детям Ярослава речь об этом не идет. Однако его сыновья Святослав и Михаил в 1260-е гг. фигурируют на политической сцене. В 1271 г. Святослав наследует своему отцу тверское княжение. Таким образом, Ярославу Ярославичу как-то удалось освободить своих детей. Если татары, как можно предположить, потребовали выкуп, Ярославу понадобилось в короткий срок собрать значительные средства. Это могло бы объяснить его действия в последующие годы, которые трудно понять иначе: зимой 1253/54 г. он в большой спешке отправляется в Псков и садится там княжить, а в начале 1255 г. он появляется вместе со своими боярами в Ладоге, население которой оказывает ему торжественный прием[207]. Примерно в это время заключают между собой союз литовцы и Ливонский рыцарский орден, соседи северо-западной Руси, до сих пор находившиеся во враждебных отношениях друг с Другом. Хотя союз этот в конце концов оказался неэффективным[208], он должен был доставить русским серьезное беспокойство. Вероятно, в столь критической ситуации новгородцы решили посадить в некоторых своих слабо защищенных «пригородах» чужих князей или бояр, получивших для осуществления военных оборонительных мероприятий определенные сборы (кормления)[209]. Ярослав при этом изыскивал возможность удовлетворения своей потребности в деньгах. То, что к бегству из Твери[210] его мог принудить великий князь, не подтверждается ни одним источником: эта гипотеза основывается лишь на другом и уже отвергнутом предположении о том, что Ярослав как союзник Андрея Суздальского в 1252 г. был противником Александра Невского.

Впрочем, весной или летом 1255 г. отношения между Ярославом и Александром действительно стали конфликтными: новгородцы изгнали из своего города сына великого князя Василия и призвали вместо него на новгородское княжение пребывающего в Пскове тверского князя. Александр тут же направился с войском к городу на Волхове, и Ярослав бежал[211].

После этого эпизода тверской князь не упоминается в летописях на протяжении трех лет. В 1258/1259 г. он отправляется в Орду вместе с великим князем Александром и князьями Борисом Ростовским и Андреем Суздальским, уже ездившим в Орду год назад после примирения с Александром[212]. В этой ситуации Ярослав и мог вернуть детей на родину. По распоряжению Александра осенью 1262 г. Ярослав предводительствовал успешным военным походом против Дерпта (Юрьев Немецкий)[213]. Хотя договор, заключенный вскоре после этого между Новгородом и немецкими городами Ливонии, Готланда и Любеком, оставаясь формально корректным, и упоминает на новгородской стороне лишь князя Александра и его сына Дмитрия, скреплен он и печатью тверского князя Ярослава Ярославича[214].

14 ноября 1263 г. на обратном пути из Орды умер Александр Невский. Под следующим годом новгородский летописец отмечал:

Новгородцы имели достаточные основания для того, чтобы заменить слишком молодого Дмитрия испытанным полководцем Ярославом Ярославичем: в 1263/1264 г. во время междоусобиц в Литве был убит «добрый князь Полоцкий Товтивил». Товтивил был литовцем, которого в Новгороде высоко ценили как надежного союзника, что следует из только что цитированной характеристики, принадлежащей перу новгородского летописца[216]. Спустя всего лишь несколько лет после победы над Орденом северо-западные новгородские границы из-за гибели Товтивила вновь оказались в опасности. Добрые до сей поры отношения между Ярославом Ярославичем и Новгородом оказали решающее воздействие на новгородцев, замысливших искать себе опору в тверском князе[217].

Во всяком случае, на мнение А. В. Экземплярского о том, что новгородцы склонились «под сильной рукой» Ярослава[218], ни представление А. Е. Преснякова о Ярославе как о слабом князе, добившемся новгородского княжения лишь ценой далеко идущих уступок новгородцам[219], не подтверждаются источниками. Эти противоречащие друг другу оценки объясняются тем, что мы не можем на основании источников с уверенностью сказать, когда Ярослав был призван на новгородское княжение — до или после его восшествия на великий владимирский стол.

По праву старшинства на наследование Александру Невскому и великое владимирское княжение претендовал бы Андрей Ярославич, князь суздальский. Однако Андрей умер уже в 1264 г. Возможно, ему не хватило времени, чтобы после смерти старшего брата в ноябре 1263 г. выпросить в Орде ханский ярлык. Хотя у В. Н. Татищева и говорится о борьбе за великое княжение между Андреем и Ярославом Ярославичем[220], источниками факт этой борьбы все же не подтверждается. Многие известия, напротив, указывают на то, что Ярослав стал великим князем лишь после смерти Андрея, не столкнувшись при этом ни с каким сопротивлением[221]. К тому же трудно себе представить, чтобы в более позднее время московские компиляторы оставили бы без внимания информацию об узурпации великокняжеского достоинства первым тверским князем.

После вокняжения Ярослава на владимирский стол почти все сохранившиеся сведения о его деятельности вплоть до смерти Ярослава зимой 1271/1272 г. связаны с новгородскими событиями[222]. В этом могло отразиться финансовое значение, которое для своего призванного из «низовских» земель князя приобрел Новгород, не разоренный татарским нашествием.

Скорее всего еще до получения великого княжения во Владимире Ярослав признал особой грамотой новгородские привилегии, имевшие к этому времени уже давнюю традицию[223]. Они значительно ограничивали возможность вмешательства князя во внутренние дела Новгорода.

27 января 1265 г. Ярослав формально взошел на новгородский стол[224]. Уже в качестве великого князя владимирского и новгородского, немного спустя, он женился вторым браком на дочери одного из новгородских бояр[225]. Прошло немного времени, и на добрые до сей поры отношения между новгородцами и Ярославом упала тень. В конце 1265/1266 г. старшин сын Ярослава Святослав, княживший во Пскове (о чем мы впервые узнаем именно в этой связи) принял в Псков большое количество беглецов из Литвы. Хотя последние и приняли крещение, новгородцы решили отправиться в Псков, чтобы перебить ненавистных им литовцев. Их замысел не удался, поскольку Ярослав Ярославич отказался выдать им беженцев[226].

Уже в следующем году ситуация поразительным образом изменилась: когда псковичи вместо Святослава Ярославича посадили княжить одного из беглецов, литовца Довмонта, и Ярослав Ярославич вознамерился в связи с этим выступить против Пскова, новгородцы отплатили ему той же монетой и отказали в поддержке[227].

Годом позже, в 1267/1268 г. новгородцы вместе с Довмонтом и псковичами без помощи великого князя Ярослава предприняли поход на Литву[228]. В начале 1268 г. князь Юрин Андреевич, по всей видимости наместник Ярослава в Новгороде[229], водил новгородское войско на Раквере (Раковор, Везенберг) в Ливонии.

После того, как им не удалось взять этот город, новгородцы обратились с просьбой о помощи к изгнанному ими в 1264 г. Дмитрию Александровичу и к Ярославу Ярославичу. Ярослав обещал им поддержку и послал войско, во главе которого встали его сыновья Святослав и Михаил[230]. В 1269 г., когда новгородцы, как это неоднократно бывало и ранее, вновь находились в состоянии войны с ливонскими орденскими рыцарями, великий князь Ярослав Ярославич впервые за последние три года снова появился в Новгороде. Он попытался воспользоваться зависимостью Новгорода от княжеской поддержки для усиления своего влияния. Князь потребовал, чтобы три новгородских боярина были смещены с управления «волостьми»; новгородцы отказали ему. После этого, когда Ярослав намеревался покинуть город и отправиться в «низовские» земли, к нему поспешили высокопоставленные представители Новгорода во главе с архиепископом и склонили князя вернуться: в рамках достигнутого соглашения новгородским тысяцким становился доверенный человек князя. Через своего сына Святослава великий князь передал на Суздальскую Русь приказ собирать войска. Когда армия намеревалась выступить в поход на Ревель (Колывань), Орден запросил мира. Вскоре после этого был заключен мирный договор «на всей воли» новгородцев[231].

Очевидно, что новгородцы допустили усиление позиции Ярослава исключительно под давлением внешней угрозы. В 1270 г. великий князь вынужден был покинуть Новгород, когда в нем началось восстание. В то время, как Ярослав собирал теперь войска против города на Волхове, новгородцы искали себе новых союзников в «низовских» землях. Все же Дмитрий Александрович Переяславский отказался выступить против своего дяди. В Орде за новгородцев заступился Василий Костромской, младший брат Ярослава. Поэтому Ярослав не мог рассчитывать на военную поддержку со стороны татар. Однако он, несмотря на это, двинулся со своим войском и с отрядами князей Дмитрия Переяславского и Глеба Смоленского на новгородскую территорию и укрепился в Русе к югу от Ильмень-озера. В конце концов митрополит Кирилл выступил посредником в заключении мира между враждующими сторонами: Ярослав все же подтвердил новгородские привилегии, а митрополит поручился за исполнение великим князем своих обещаний. За этим последовало новое вокняжения Ярослава в Новгороде[232].

Когда зимой 1270/1271 г. Ярослав Ярославич покинул Новгород, чтобы через Владимир отправиться в Орду, он, по сообщению новгородского летописца, не только оставил новгородским наместником местного боярина Андрея Вротиславича, но и вновь распространил свою власть на Псков: «А плесковичам дать князя Айгуста»[233]. Айгуст больше ни разу не упоминается в источниках. Возможно, Довмонт уступил княжение доверенному лицу великого князя лишь на короткое время[234]. После смерти Ярослава Довмонт определенно вернулся на псковское княжение, которое он сохранял за собой вплоть до своей смерти в 1299 г.[235] Как бы ни рассматривать положение Айгуста в Пскове, уже само его поставление показывает, что из событий 1270 г. Ярослав вышел ни в коей мере не проигравшим.

Поездка к хану, предпринятая великим князем зимой 1270/1271 г., оказалась его последней политической акцией: Ярослав Ярославич умер на обратном пути зимой 1271/1272 г.[236]

Ярослав Ярославич стал великим князем владимирским почти четверть века спустя после монгольского нашествия. Еще при отце Ярослава, но в первую очередь при его старшем брате Александре Невском, обозначилась определенная политическая линия, которой следовал и Ярослав: отпор западным врагам Руси ценой подчинения ханской власти. Поскольку Орда лояльно относилась как к православной вере, так и, в основном, к правам русских князей, владычество Орды было сравнительно меньшим злом.

Ярослав Ярославич не добился таких явных успехов, как его старший брат Александр в 1240 г. на Неве против шведов и в 1242 г. на льду Чудского озера против рыцарей Ливонского ордена. Несмотря на это, следует отметить, что добытая при его поддержке победа при Раквере (Раковоре, Везенберге) в 1268 г. и, в первую очередь, договор, заключенный с Орденом зимой 1269/1270 г. после сбора войск Ярославом, стали основой для более длительного мира; эта основа была существеннее побед Александра, если рассматривать их в ретроспективном значении[237].

Признание татарского владычества было связано для русских князей с необходимостью часто появляться при ханском дворе и обеспечивать себе «приношениями» ханскую благосклонность. Источниками подтверждаются только две поездки Ярослава в Орду: в 1258/1259 г. и непосредственно перед смертью, — в 1271/1272.[238] Помимо этого, он должен был побывать у хана при получении великого княжения в 1264 г. и еще раз в начале 1267 г. после смерти хана Берке[239]. Об этих двух поездках летописи ничего не сообщают, как не содержат они сведений и о татарских налоговых переписях во время правления Ярослава Ярославича, проводившихся во время правления как его предшественника на великокняжеском престоле Александра Невского, так и преемника — Василия Ярославича[240].

Хотя летописцы на удивление мало сообщают об отношениях Ярослава с Ордой, ясно все же, что эти отношения должны были иметь вполне позитивный характер. Участие великого баскака в походе на Ревель в 1269/1270 г.[241] было, по утверждению В.В. Каргалова, первым случаем непосредственного участия татар в великокняжеских акциях[242]. Эта оценка верна в тон степени, в которой подразумеваются военные предприятия, направленные против нерусских сил. Татары энергично поддержали в свое время уже и Александра Невского, войска которого разбили в 1252 г. под Переяславлем Андрея Ярославича; тем самым татары открыли для Александра путь к великокняжескому престолу.

Когда Ярослав Ярославич зимой 1271/1272 г. умер на обратном пути из Орды, его тело доставили в Тверь

В другом летописном сообщении епископ прямо обозначен как «Симеон Тверской»[244].

Имела ли Тверь ранг епархии действительно уже при Ярославе Ярославиче и была ли она тем самым вторым епископством Суздальской Руси наряду с ростовским[245], остается в науке спорным.

Высказываемые на сей счет сомнения основываются на грамоте, содержащей решения епископского съезда, состоявшегося во Владимире; грамоту эту повелел составить митрополит Кирилл в 1274 г. В этой грамоте упомянут лишь епископ Симеон Полоцкий[246]. Список русских епископов, представленный в Никоновской летописи, называет первым епископом тверским «Симеона из Полоцка»[247]. Вероятно, епископ Симеон в какой-то момент (какой — еще предстоит уточнить) переехал из Полоцка в Тверь. Если же Симеон был когда-то посвящен в епископы полоцкие, то в официальных церковных документах его и впредь следовало упоминать как епископа этой епархии. Упоминание Симеона в Твери в связи с перенесением тела Ярослава Ярославича уже зимой 1271/1272 г. делает неубедительным предположение Е. Е. Голубинского о переселении Симеона в Тверь в период между 1274 и 1285 гг. (в 1285 г. Симеон упомянут в Твери в связи со строительством храма Спаса)[248].

Другие авторы называют в качестве даты переезда Симеона в Тверь[249] или же основания тверского епископства[250] 1265/1266 г.

В. А. Кучкин относит начало деятельности Симеона в Твери ко времени между вокняжением Ярослава во Владимире (1264 г.) и 1268 г.[251] В. А. Кучкин основывается здесь на гипотезе, ставящей в связь с Симеоном «Наказание» некоему князю по имени Константин. В этом источнике Симеон уже обозначен как епископ Тверской («Симеон епископ Тверской»)[252].

В. А. Кучкин усматривает в вышеназванном князе Константине князя, правившего в Полоцке с 1262 по 1264 г.; вероятно, он еще раз правил Полоцком в более позднее время. Согласно В. А. Кучкину, во время второго предполагаемого им срока правления князя Константина (с 1268 г.) Симеон совершил поездку в Полоцк. Форма и содержание увещеваний, адресованных князю, подтверждают предположение о том, что Симеон пользовался защитой великого князя Ярослава Ярославича, т. е. поездка состоялась еще до смерти последнего. Хотя многое говорит в пользу предположения, что епископа защищал авторитет Ярослава, гипотеза В. А. Кучкина остается недоказанной в самом главном своем пункте: из упомянутого источника отнюдь не следует, что он относится именно к Полоцку.

До 1263/1264 г. в Полоцке правил, как уже говорилось, литовский князь Товтивил. Константин предположительно был его сыном[253]. Согласно новгородскому летописцу, после гибели Товтивила его сын вместе с союзными новгородцам литовскими князьями бежал в город на Волхове. Имя сына, к сожалению, при этом не названо[254]. Константин, о котором здесь предположительно идет речь, состоял в Новгороде на княжеской службе вплоть до конца XIII в.[255] В Полоцке в качестве наместника великого князя Войшелка с 1264 по 1267 г. правил литовский князь Гердень[256]. Поскольку Войшелк был православным христианином[257] — явление весьма редкое среди язычников-литовцев в XIII в. — епископ Симеон имел, собственно, не так уж много оснований для переезда из Полоцка в Тверь во время его правления. Вполне возможно, однако, что основание для переезда появилось позже: с 1267 г. в Полоцке правил неизвестный нам по имени князь (В. А. Кучкин явно идентифицирует его с Константином), поставивший Полоцк под власть «латинского» архиепископа Риги. Православные полочане смогли избавиться от немецкого влияния лишь на рубеже XIII–XIV в. с литовской помощью[258]. Если уж искать в изменчивой истории Полоцка мотив, способный заставить епископа принять тяжелое решение оставить свою кафедру, то все указывает на возможную реакцию Симеона против нарастающего влияния рижского архиепископа. Ярослав Ярославич как великий князь владимирский склонил бежавшего в Суздальскую землю епископа надолго обосноваться в Твери: таким образом, Тверь стала новой епископской кафедрой Симеона в период с 1267 по 1271 г.

За полвека до этого Тверь была всего лишь пограничным укреплением; в ней даже не было княжеского стола. Приобретя епископскую кафедру, она превосходила теперь большинство других городов русского северо-востока.

Составитель «Степенной книги», произведения московской публицистики XVI в., вкладывает в уста умирающего великого князя Ярослава Всеволодовича, отца первого тверского князя, следующие слова:

Один Ярослав Ярославич не наделен здесь никаким украшающим его эпитетом. Действительно ли Ярослав был единственным недостойным похвалы сыном великого князя Ярослава Всеволодовича, как это ясно хотел продемонстрировать своим читателям автор московской «Степенной книги»?

Портрет Ярослава Ярославича, изображаемый историками, соответствует в целом этому негативному взгляду. Н. М Карамзин констатировал недостаток «воинственного духа» у Ярослава и критиковал его за натравливание монголов на Новгород[260]. В. С. Борзаковский полагал, что Ярослав позволил себе руководствоваться в своей деятельности «узкими интересами» своего удела[261]. В «Очерках истории СССР», историческом пособии, составленном в сталинскую эпоху, Ярослав Ярославич назван «великим» князем только в кавычках. При этом указывается, что время его правления было отмечено «значительным упадком единой государственной власти»[262].

Эти негативные оценки определяются тремя частично взаимосвязанными факторами.

Для вынесения благоприятного по отношению к Ярославу Ярославичу суждения весьма отрывочная и, помимо этого, частично подверженная влиянию враждебных тенденций традиция (о чем свидетельствует и цитата ив «Степенной книги») не дает достаточной базы.

Весьма частое превознесение Александра Невского, предшественника Ярослава Ярославича на великом княжении, требует соответствующего принижения Ярослава. Это соображение сохраняет свою силу, даже если допустить, что Александр Невский и в самом деле был более значительной фигурой русской истории, чем Ярослав Тверской.

Существует также достаточно широко распространенный в научной литературе взгляд, согласно которому с Ярослава Ярославича начинается череда «патримониальных» великих князей, т. е. таких великих князей владимирских, которые управляли великим княжеством из своих прежних удельных княжеств и рассматривали прилегающую к Владимиру территорию всего лишь как некий довесок к своей власти[263].

Что касается оценки периода семилетнего великого княжения Ярослава Ярославича, то этот вопрос далек от однозначного ответа. Тверь вообще не упоминается в летописях между сообщением о новгородском посольстве, прибывшем в этот город в 1264 г. (при этом, как говорилось выше, остается неясным, был он Ярослав уже в это время великим князем), и известием о похоронах великого князя зимой 1271/1272 г.

Летописные сообщения не содержат никакой информации о деятельности Ярослава в Суздальской земле и упоминают о ней лишь в связи с новгородскими событиями. При этом они не дают никаких указаний на места, из которых Ярослав при разных обстоятельствах отправлялся в Новгород, или же в которые он прибывал, выехав из Новгорода, или же дают на сей счет весьма противоречивые сведения. Неизвестно, куда отправился Ярослав, побывав в Новгороде в 1265/1266 г.[264] Зимой 1266/1267 г. он вернулся с войсками из низовских земель, как сообщается в Новгородской первой летописи[265]. Только в более поздних сводах XV или XVI вв., в сообщениях, во всем остальном очень близких к ранним, утверждается, что Ярослав вышел в поход из Владимира[266]. Схожим образом обстоит дело и с последующими событиями. Согласно версии Никоновской летописи, когда в 1268 г. новгородцам понадобилась поддержка против Орды, они обратились за помощью во Владимир[267], в то время как более ранняя новгородская летопись снова не называет места, куда они адресовались со своей просьбой[268]. Если доверять Новгородской первой летописи, Святослав Ярославич в 1269/1270 г. был послан в «Низовскую землю» собирать войско для запланированного похода против Ливонии[269]. Никоновская летопись, напротив, называет целью поездки Святослава Владимир[270]. В изображении той же летописи во Владимир вынужден был отправиться и Ярослав Ярославич, когда новгородцы восстали против него в 1270 г.[271] Новгородский же летописец умалчивает о том, куда отъехал Ярослав[272]. По всей видимости, при составлении летописных сводов XV–XVI вв. название города Владимира было включено в сообщения, заимствованные из новгородских оригиналов. Поскольку великое княжество Владимирское в это время рассматривалось как неотъемлемое наследие московской линии Рюриковичей, в намерения сводчиков явно входило не упоминать по возможности о тверском происхождении Ярослава. Если исходить из этого предположения, то летописные сообщения, в которых упоминается Владимир, не опровергают того, что Ярослав правил великим княжеством из Твери. С другой стороны, приверженцы этой точки зрения еще должны доказать ее[273]. Московская сторона должна была быть заинтересована в том, чтобы затушевать великокняжеское достоинство Ярослава, — ведь отсюда вытекали притязания его сына Михаила на великокняжеский престол по праву старшинства, и Михаил спорил в 1304 г. за обладание великим княжением с московским князем Юрием Даниловичем; в интересах же тверских летописцев, на против, было особое выделение времени великого княжения Ярослава, а также того обстоятельства, что он был прародителем тверских князей. Преемственное тверское летописание начинается, как упоминалось выше, с 1285 г., поэтому отсутствие летописных сообщений, которые можно было бы использовать при решении этой проблемы, оставляет ее открытой. Стоит, впрочем, указать на одно весьма своеобразное и заслуживающее внимания известие под 1408 г.: правящий в Твери Иван Михайлович в ходе конфликта с Москвой обращается к великому князю московскому, утверждая, что его предок Ярослав Ярославич во время своего семилетнего великого княжения вырастил малолетнего сына Александра Невского Даниила и управлял его Московским уделом через своих служилых людей[274]. Даниил был первым князем московским, Ярослав — первым князем тверским.

Со всей осторожностью, вызванной необходимостью учитывать малое количество дошедших до нас источников, в заключении можно констатировать следующее:

Ярослав Ярославич преследовал далеко выходящие за рамки его удела политические цели[275]. Опираясь на власть и авторитет, получение им вместе с великокняжеским титулом, он попытался укрепить или же утвердить свое господство в Новгороде и Пскове; одновременно он стремился защитить северо-запад Руси от рыцарей Ливонского ордена. С другой стороны, он не забывал и о своем собственном уделе. Найденное для себя епископом Симеоном новое поле деятельности в Твери, хотя и является единственным доказательством ее подъема[276], может расцениваться одновременно как событие исключительной важности.

2. Тверское княжество при Святославе Ярославиче (1271/72–1282/85 гг.) и начало борьбы против Переяславля

Старшин сын и наследник Ярослава Ярославича на княжении, Святослав Ярославич[277], уже вскоре после начала своего правления оказался вовлечен в конфликт, разгоревшийся между двумя Другими князьями и Великим Новгородом. Василий Ярославич Костромской, получивший после смерти своего брата Ярослава великое княжение как последний оставшийся в живых сын Ярослава Всеволодовича, рассчитывал также и на вокняжение в Новгороде, особенно потому, что он поддержал новгородцев в 1270 г. Новгородцы же, однако, призвали к себе княжить Дмитрия Александровича Переяславского. 9 октября 1272 г. в торговом городе на Волхове состоялось торжественное восшествие Дмитрия на княжеский стол[278]. Хотя переяславский князь и поддержал в 1270 г. великого князя Ярослава против новгородцев, для последних явно важнее, чем недавнее отношение Дмитрия и Василия к новгородским делам, оказалась возможность дать великому князю владимирскому почувствовать свойственную Новгороду свободу в выборе князя.

Между тем Василий Ярославич не был удовлетворен таким поворотом дел: он собрал против Переяславля войска и напал на пограничный новгородский город Торжок. В то же время Святослав Ярославич Тверской, будучи союзником великого князя, атаковал новгородские «пригороды» Волок Ламский, Бежицы и Вологду. Войска обоих князей при этом явно были поддержаны татарскими отрядами[279]. Помимо этого, в Твери и Костроме посадили в тюрьму новгородских торговых людей и отняли их товары; в Новгород был прекращен подвоз зерна[280].

Вопреки расположению звезд на политическом небосклоне 1270 г., Святослав, поддержав великого князя, изменил свою ориентацию. Большое значение здесь, вероятно, имела позиция татар. Любая оппозиция Василию, уже получившему ярлык на великое княжение, была бы расценена в Орде как мятеж против верховной ханской власти[281]. Поскольку это обстоятельство явно не удержало новгородцев и Дмитрия Александровича от действий, нарушающих интересы великого князя, следует сказать и о втором из мотивов, определивших позицию Твери. Принятие враждебной Дмитрию Александровичу стороны стало началом вражды между Тверью и Переяславлем; она продолжалась и после того, как в 1276/1277 г. Дмитрии Александрович стал великим князем владимирским, а завершилась лишь в 1290-е гг. после возникновения новой политической ситуации. С учетом всего вышесказанного риск, которому подвергала себя Тверь, требует объяснения. Чем определялась враждебность Твери к Переяславлю? Это княжество было восточным соседом Твери; по независимой политике Дмитрия заметно, что оно, несмотря на разрушения во время монгольского нашествия[282], имело внушительную силу. Возможно, что это и повлекло за собой естественное соперничество между Тверью и Переяславлем.

Помимо этого, еще не так давно, до 1247 г., Тверь входила в Переяславское княжество. Противоречием между старым, «устоявшимся» владением и выделившимся из него и быстро набирающим силу новым придавало конфликту между Тверью и Переяславлем особый оттенок.

Реакция новгородцев показывает, какое значение имело выступление Святослава на стороне великого князя: из Новгорода к Василию Ярославичу отправили посольство, потребовавшее от великого князя освобождения захваченных волостей. Василий отверг эти требования, но отпустил послов с честью[283]. Одновременно новгородцы совместно с Дмитрием Александровичем предприняли поход против союзной великому князю Твери. Однако, когда войско подошло к Торжку, где Василий ранее посадил своего наместника, новгородцы взбунтовались. Когда они наконец решились призвать Василия на княжение, Дмитрий, как это изображает новгородский летописец, добровольно отказался княжить и «отъехал с любовью»[284]. Никоновская летопись, напротив, говорит о том, что новгородцы предали Дмитрия, после чего он отказался от княжения. В качестве причины перемен в сознании новгородцев этот источник называет страх перед Василием, Святославом Тверским и татарами[285]. Однако новгородцы уже перед началом похода догадывались о характере противостоящих им сил, поэтому представляется, что их наступление было связано с надеждой побудить относительно слабого великого князя к уступкам уже самим фактом нападения на Тверь. Отсюда можно сделать вывод, что Тверь в качестве союзника великого князя была важной опорой последнего.

После этих событий 1272/1273 г. на протяжении многих лет летописи не сообщают о каких-либо действиях тверского князя. В 1276/1277 г. Тверь почти полностью выгорела, невредимым остался лишь один храм[286]. Зимой 1276/1277 г. умер великий князь Василий Ярославич. Новым великим князем по старшинству становился Дмитрий Александрович: поскольку ни одного из сыновей Ярослава Всеволодовича больше не было в живых, теперь наступал черед сыновей тех Ярославичей, которые были великими князьями. Первым из внуков Ярослава Всеволодовича, взошедшим таким образом на владимирский стол, был старший из оставшихся в живых сыновей Александра Невского[287] Дмитрий Переяславский.

Хотя предшествующие столкновения между Дмитрием и Святославом Тверским и не привели теперь к затруднениям, испытываемым тверским правителем со стороны великого князя, настороженность в отношениях между обоими князьями продолжала существовать: Святослав не появился на «великом съезде» князей Суздальской земли, состоявшемся в Костроме в январе 1277 г. по случаю похорон великого князя Василия[288].

Четырьмя годами позже, в 1281 г., младший брат Дмитрия Андрей, князь городецкий, впервые, но не в последний раз, попытался захватить великое княжение. Андрей воспользовался в своих целях временным расколом в татарских верхах в последние двадцать лет XIII в., «двоевластием»[289] хана и эмира Ногая. В то время, как Андрей и поддерживающие его (впрочем, уже после 1281 г.) ростовские князья обеспечили себе помощь хана, Дмитрий Александрович искал поддержки у Ногая[290].

Татары — Сторонники хана, напавшие по наущению Андрея в 1281 г. на Суздальскую Русь, не только захватили Переяславль, но и опустошили территории, прилегающие ко многим другим городам, в том числе и тверскую округу[291]. Это летописное известие не обязательно понимать в том смысле, что Святослав Тверской стоял на стороне Дмитрия. Жертвой татарского набега пал и Ростов, князья которого, по имеющимся сведениям, никогда не поддерживали Дмитрия. Если уж татары приходили на Русь, то от них часто бедствовали не только их явные враги[292].

Когда Андрей в 1282 г. второй раз был в Орде, чтобы просить помощи у хана, на Руси три силы вели войну против Дмитрия: Новгород. Святослав Тверской и Даниил Александрович Московский, младший сын Александра Невского, и первый князь московский, впервые упомянутый в связи с этими событиями в качестве политически активной фигуры. Войска Дмитрия и трех его противников пять дней стояли друг против друга в районе Дмитрова, расположенного в центре треугольника Тверь — Переяславль — Москва, но до битвы дело так и не дошло. После этого, как утверждает новгородский летописец. Дмитрий заключил мир «на всей воли новгорочской»[293]. По-видимому, он отказался от новгородского княжения, перешедшего к Андрею после его возвращения от хана в сопровождении татарского войска еще в том же, 1282 г. После этого Дмитрий обратился к Ногаю[294]. В научной литературе выступление Твери против Дмитрия Александровича истолковывается отчасти как результат стремления присоединиться к сильной (т. е. Андреевой) партии, а отчасти-как выражение желания предотвратить татарскую угрозу[295]. На самом же деле Дмитрий тоже пользовался поддержкой татар, а именно — Ногая, и уже к середине 1280-х гг. он восстановил свое положение в качестве великого князя владимирского и князя новгородского. Чтобы объяснить, почему Святослав Тверской боролся против Дмитрия, следует вновь указать на конфликт между Тверью и Переяславлем, сыгравший свою роль и в событиях десятилетней давности.

О других столкновениях между Дмитрием и Святославом Ярославичем неизвестно. Не знаем мы также наверняка, был ли Святослав еще жив, когда Дмитрий вновь стал правителем Суздальской Руси. После военного похода на Дмитров (1282 г.) имя Святослава больше не появляется в летописях[296].

Хотя о примерно десяти годах правления Святослава в Тверском княжестве известно и не очень много, все же говорить о «полном молчании летописцев» было бы ошибочно[297]. Немногие дошедшие до нас сообщения показывают, что уже при Святославе Ярославиче Тверь начала играть самостоятельную политическую роль в северо-восточной Руси.

3. Тверское княжество при Михаиле Ярославиче до его вокняжения на Великом Владимирском столе (1285–1304/05 гг.)

Михаил Ярославич родился зимой 1271/1272 г.; таким образом, когда в 1285 г. летописи впервые упомянули его в качестве тверского князя, Михаилу шел четырнадцатый год. Первая же запись, в которой он фигурирует, является одновременно исключительно важным сообщением[298]:

Тверской храм Спаса был первой каменной церковью, построенной в северо-восточной Руси после монгольского нашествия[301]. Поэтому неудивительно внимание, с которым тверские летописцы отмечают ход строительства храма, завершенного пять лет спустя, и его украшение[302]. Как никакое другое событие, строительство храма Спаса указывает на то, что Тверь начала превосходить другие княжества Суздальской земли. Эта постройка связана и с экономическим подъемом Твери. Выбор нового патрона, которому посвящался храм, был, впрочем, не случаен и указывает в определенном направлении: в соседнем Переяславле уже с 1152 г. стоял каменный храм Преображения Христова[303].

В начале августа 1285 г. литовские войска вторглись в волости тверского епископа, расположенные в юго-западной части Тверского княжества[304]. Литовцев удалось отбросить совместным контрударом тверских, московских, волоколамских, новоторжских, дмитровских, зубцовских и ржевских дружин[305]. Если не принимать во внимание Ржев, прямо заинтересованный в оборонительной акции в силу своей географической близости к подвергшимся нападению тверским волостям на литовско-русской границе, и расположенный между Тверью и Москвой Дмитров, то ядро русского войска состояло из союзников, выступавших в 1282 г. против Дмитрия Александровича. Волок Дамский и Новый Торг (Торжок) были «пригородами» Новгорода, Зубцов — тверским городом. Пакт 1282 г. Твери, Москвы и Новгорода продолжал действовать, по крайней мере, против внешних врагов. Великий князь Дмитрий Александрович, напротив, не пришел на помощь тверичам. Ситуация изменилась примерно три года спустя после пограничного Столкновения с литовцами. В 1288/1289 г. случилось следующее:

Из источников не ясны ни подоплека этого столкновения, ни условия, на которых был заключен мир. С. М. Соловьев высказал мнение, что великий князь, подчинив себе Андрея и новгородцев, намеревался «посчитаться» с прежними пособниками Андрея[307]. Если воспринимать летописное сообщение буквально, то Дмитрий Александрович явно требовал от тверского князя подчинения[308]. На это требование в Твери отреагировали военными приготовлениями[309]. Этот шаг позволяет понять, сколь высоко оценивали тверичи свои силы. Однако и великому князю удалось собрать внушительное войско. Кроме собственной дружины Дмитрия в поход против Твери выступили войска Андрея Городецкого и Даниила Московского, младших братьев великого князя, а также дружина ростовского князя Дмитрия Борисовича; участвовали в походе и другие князья со своими отрядами. К этому перечню следует добавить не упомянутого в цитированном выше сообщении новгородского посадника с новгородским войском[310]. Таким образом, прежние союзники Твери выступили против Михаила Ярославича. Но даже объявленный великим князем Дмитрием общегосударственный войсковой сбор не смог ввергнуть Тверь в военную катастрофу: осажденный Кашин не был взят[311], а когда войско Дмитрия столкнулось с тверскими силами, великий князь стал искать урегулирования ситуации посредством переговоров, а не военных действий[312]. Тверское войско явно представляло собой силу, с которой приходилось считаться; это обстоятельство нашло свое отражение и в самостоятельных контурах тверской политики.

После похода Дмитрия на Тверь тверская политика по отношению к Переяславлю претерпела изменения. Эти изменения вряд ли могли быть следствием заключенного в 1288/1289 г.[313] мира, поскольку перемены в позиции Твери, выразившиеся в прекращении конфронтации с Переяславлем пришлись именно на тот момент, когда Дмитрий Александрович вновь (и на этот раз окончательно) был изгнан с владимирского княжения своим младшим братом Андреем.

В 1293 г. Андрей Александрович вместе со своими союзниками князем Феодором Ростиславичем Ярославским и князьями ростовскими Дмитрием и Константином пришел на Суздальскую Русь с большим татарским войском, во главе которого стоял Тудан (русс. Дюдень). Четырнадцать северо-восточных городов, среди них Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль и Москва, были захвачены и разграблены татарами, «а во Тфери не было, заступи 6о его Богъ»[314]. Впрочем, у татар явно было намерение напасть и на Тверь. Почему они воздержались от его осуществления, объясняет одно сообщение, к деталям которого все же следует отнестись критически. Согласно этому сообщению татары уже стояли в Москве.

Почему же войско Тудана (Дюденя) намеревалось выступить против Твери? Как оценить высказывание летописи о том, что возвращение Михаила заставило татар отказаться от осуществления своего плана? Второй из этих вопросов вообще остается в научной литературе открытым[317].Запланированный поход против Твери увязывается в основном с противоречиями в татарской среде. А. Н. Насонов с известной осторожностью высказывает мнение о том, что Михаил Тверской, подобно великому князю Дмитрию, склонялся к Ногаю[318]. Г. Вернадский, в отличие от него, не высказывает никаких сомнений в том, что в цитированном выше летописном сообщении изображается возвращение Михаила от Ногая[319]. Издатели «Очерков истории СССР» называют Михаила Ярославича «вассалом Ногая»[320]. В. В. Каргалов причисляет Михаила к группе русских князей, искавшей в 1280-1290-е гг. под предводительством великого князя Дмитрия поддержки Ногая (третьим членом этого княжеского союза был, согласно В. В. Каргалову, Даниил Московский)[321]. Однако точка зрения В. В. Каргалова в подобной форме не может быть принята, поскольку до конца 1280-х гг. Тверь враждовала с великим князем Дмитрием. На самом деле союз, объединивший Тверь, Москву и Переяславль, доказывается источниками лишь для времени после похода Тудана (Дюденя) 1293 г.: при этом вопрос об ориентации трех перечисленных княжеств на Ногая следует оставить открытым. Для оценки ситуации в 1293 г. существенно указание Б. Шпулера на то, что Ногай вместе с Тохтой сверг в 1291 г. хана Тулабугу. В результате этого новым ханом стал Тохта. Противоречия же между Ногаем и Тохтой возникли лишь во второй половине 1290-х гг. Поэтому заслуживает внимания заключение Б. Шпулера о том, что поход Тудана (Дюденя) не был направлен против интересов Ногая, а служил укреплению татарского владычества в целом[322].

Согласно А. Н. Насонову, на события 1293 г. воздействовали татарские междоусобицы; в то же время в качестве наиболее раннего доказательства конфликта между Ногаем и Тохтой автор приводит египетский источник, на самом деле датируемый лишь 1294 г.[323] У Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского также сказано, что Андрей Городецкий принес жалобу на великого князя Ногаю, что и повлекло за собой посылку войск Дюденя[324]. В начале правления Тохты (1291–1312 гг.) Ногай, по их мнению, играл роль всемогущего фаворита[325]. В качестве обобщения следует сказать, что концепция, выдвинутая А. Н. Насоновым и другими исследователями, не вполне убедительна. В этой связи необходимо отметить, что нам неизвестно, как вел себя великий князь Дмитрий при вступлении Тохты на престол в 1291 г. Собственно говоря, великий князь владимирский должен был бы лично появиться в Орде при начале правления нового хана. Летописи, однако, не сообщают о поездке Дмитрия. Впрочем, из одного источника следует, что сын Дмитрия Александр умер в Орде в 1292/1293 г.[326] Вполне возможно, что Дмитрий из-за расположения, которое ему до сей поры выказывал Ногай, чувствовал себя настолько уверенно, что не видел повода для личного появления перед Тохтой. Но в Орде это должны были воспринять как пренебрежение верховной властью татар: не приехав в Орду, Дмитрий лил воду на мельницу Андрея и его союзников, натравливавших татар против Дмитрия.

Как же тогда оценивать поездку в Орду тверского князя? Действительно ли он побывал у Ногая, чтобы организовать сопротивление действиям Андрея? Для ответа на эти вопросы имеет значение одно обстоятельство, хотя и известное, но не ставившееся до сих пор во взаимосвязь с тверской политикой в 1293 г.

После изгнания хана Туда-Менгу (1287 г.) Ногай направился в собственное, обособленное от других, владение. В него входили Крым, области к западу от Днепра и подвластная татарам территория на левом берегу Дуная[327]. Если в 1293 г. Михаил Ярославич намеревался отправиться к Ногаю, тогда наиболее подходящим для него был бы путь из Твери вверх по Волге, через Вазузу и вниз по течению Днепра[328]. Об обратном пути Михаила, однако, сообщается, что он пролегал невдалеке от Москвы. Москва расположена к юго-востоку от Твери. Даже если тверской князь возвращался из владений Ногая сухопутной дорогой, он должен был бы приблизиться к своей столице с юго-западного, а не с юго- восточного направления. Маршрут Михаила приобретает смысл, если исходить из того, что он был не у Ногая, а у хана Тохты на нижней Волге. Тогда он должен был возвращаться по Волге и далее по ее притоку Оке через Москву. Собственно, он мог бы совершить и весь путь по Волге, но между устьем Оки и Тверью, т. е. на том участке течения великой реки, который Михаил обогнул, располагались наряду с другими городами Городец и Ярославль, уделы Андрея Александровича и его союзника Федора Ростиславича. Цитированное выше сообщение связывает планы нападения на Тверь не только с татарами, но и с Андреем Городецким; таким образом, у Михаила Ярославича были достаточные основания объехать Городец и Ярославль стороной.

В повести о сестре Михаила, тверской княжне Софье Ярославне, в связи с ее пострижением в монахини 10 февраля 1293 г. сказано[329]:

Таким образом, Михаил Ярославич поехал к хану, зная о планах Андрея, чтобы защитить свое княжество. В. С. Борзаковский и А. В. Экземплярский полагают также, что тверской князь хотел получить в Орде ярлык на отцовское наследие[331]. Получение подобной подтверждающей грамоты было равносильно гарантии неприкосновенности от войск Дюденя. Становится ясно, почему татары, предводитель которых Дюдень был братом Тохты[332], отказались от намеченного похода на Тверь, узнав о возвращении Михаила.

В пользу предложенного выше истолкования тверской политики в 1293 г. говорит и получение в 1304/1305 г. тверским князем ярлыка на великое княжение от Тохты. Татарский хан вряд ли вручил бы великое владимирское княжение союзнику своего противника Ногая. окончательно поверженного лишь в 1299 г. Сомнительно поэтому, что Михаил Ярославич вообще когда-либо ориентировался на Ногая[333].

Не ясно, почему Андрей Александрович, инспирировавший татарский поход под предводительством Дюденя, в качестве одной из первоочередных целей ставил нападение на Тверь. Может быть, Михаил Ярославич, который должен был появиться у Тохты вскоре после Андрея и его союзников, ставил под угрозу осуществление планов князя Городецкого. Не ясно, с другой стороны, был ли тверской князь союзником Дмитрия Александровича уже в начале 1293 г. Во всяком случае, после нападения татар на Переяславль Дмитрий бежал не в близлежащую Тверь, куда стекалось так много беженцев, а во Псков. Оттуда он попытался в начале 1294 г. вернуться в Суздальскую землю. На пути в Переяславль на него внезапно напал его брат Андрей. Дмитрию пришлось сломя голову бежать от брода, близ которого было сделано нападение, после чего он нашел убежище в Твери[334]. Оказанный ему прием и помощь тверского епископа Андрея в мирных переговорах с Андреем Александровичем являются первыми надежными свидетельствами изменения тверской политики по отношению к Дмитрию Александровичу Переяславскому. Лишенный власти великий князь удел которого был сильно разорен[335], не представлял более опасности для Твери. Дмитрий, с которым ранее столь долго боролись тверичи, умер вскоре после примирения с Андреем Александровичем, заключенного с тверской помощью.

В северо-восточной Руси после похода Дюденя друг Другу противостояли две относительно устойчивые коалиции: с одной стороны — великий князь Андрей Александрович и князья Ростова и Ярославля, с другой — князья Переяславля, Твери и Москвы[336]. Тверская оппозиция великим князьям владимирским с 1282 г. уже имела известную традицию. В противостоянии Твери Андрею заметен элемент преемственности в тверской политике.

Княжество Переяславское, с которым Тверь боролась при Дмитрии Александровиче (особенно когда он был одновременно и великим князем), после свержения Дмитрия и разорения 1293/1294 г. потеряло свою потенциальную опасность для Твери. Как и в случае с Дмитрием, главным мотивом тверской оппозиции Андрею было, по всей видимости, желание предотвратить чрезмерную концентрацию власти в руках великого князя или, по крайней мере, связать его силы таким образом, чтобы дальнейшее усиление великокняжеской власти оказалось невозможным. Применительно к Переяславлю при этом явно играла свою роль и имеющая исторические и географические корни конкуренция, о которой уже говорилось. Концентрация власти, подразумевавшая сочетание сильного удела с великокняжеским титулом и княжением в Новгороде, таила в себе возможность полного переворота в политических отношениях Суздальской земли. С этим обстоятельством были связаны опасения, повлекшие за собой сопротивление Твери великим князьям Дмитрию и Андрею — ведь опираясь на подобную концентрацию власти, великий князь мог попытаться обойти право старшинства при наследовании в пользу своего собственного сына. При Андрее Александровиче, продемонстрировавшем сколь хороши были его отношения с Ордой, дело дошло пока лишь до того, что решающее слово при определении его преемника было сказано татарами. Очень тесные связи с Ордой имели и союзные Андрею ростовские князья[337].

Предшествующие рассуждения не стоит понимать в том смысле, что великий князь Андрей в действительности стремился к введению наследования по праву первородства в пользу своего сына Бориса[338]. Исключать этого нельзя, но и подтверждений этому источники не содержат. Все же решающим было то обстоятельство, что нараставшее могущество Андрея непременно повергало в сильное беспокойство тех, кто остался бы обойденным при подобном развитии событий. Право старшинства — нередко запутанный, но незыблемый в средневековой Руси порядок престолонаследия[339], — определяло, что после Андрея великим князем владимирским должен был стать его младший брат Даниил Московский, а за Даниилом приходил черед Михаила Ярославича.

Осенью 1294 г. Михаил женился на ростовской княжне Анне. Немного спустя великий князь Андрей взял в жены ее сестру Василису[340]. Тремя годами позже на дочери ростовского князя женился и Даниил Московский[341]. Явно была предпринята попытка посредством династических браков оторвать ростовский княжеский дом от союза с великим князем Андреем, а со стороны последнего- попытка помешать этим замыслам.

Противоречия между Андреем Александровичем — с одной стороны, и князьями московскими и тверскими — с другой, проявились в 1296/1297 г., когда Андрей попытался оспорить переяславское владение у своего племянника, сына Дмитрия Александровича, Ивана Дмитриевича. Михаил Тверской и Даниил Московский встали на сторону Ивана. Княжеский съезд во Владимире, в котором принял участие также посланец хана, удалось завершить без кровопролития только благодаря вмешательству двух епископов. Когда после этого Иван Дмитриевич отправился в Орду, Андрей попытался воспользоваться его отсутствием, поставил всех перед фактом захвата Переяславского княжения. Против войска великого князя, намеревавшегося выступить на Переяславль, встал, однако, возле Юрьева сильный московский и тверской отряд. В конце концов конфликт завершился заключением мирного договора[342].

Запись в новгородской служебной минее, на которую обратил внимание В. А. Кучкин, показывает, сколь драматично обострились отношения в северо-восточной Руси в 1296/97 г.:

На этом месте заметка, к сожалению, обрывается. Другой источник, договор между Новгородом и Михаилом Ярославичем. подтверждает, что в новгородские события 1296/1297 г. оказался вовлечен и тверской князь[347]. В тверской грамоте договора Михаил обещает новгородцам:

А новгородцы, со своей стороны, принимают на себя обязательство перед Михаилом:

Вторая грамота, составленная новгородской стороной, фиксирует соответствующее обязательство Михаила:

До сих пор исследователи исходили из того, что применительно к упомянутому в тверской грамоте Ивану речь идет об Иване Дмитриевиче Переяславским[350]. Согласно приведенной выше записи в служебной минее, здесь может подразумеваться и Иван, сын Даниила Московского. Во всяком случае, источники свидетельствуют о существовании очень тесных связей между Москвой и Тверью. Оба княжества выступили защитниками Переяславля и были также различным образом связаны с Новгородом: Даниил, благодаря своему княжению в Новгороде, а Михаил в силу своего оборонительного договора с новгородцами. Обозначение Даниила Александровича «старейшим братом» Михаила в тверской грамоте договора соответствует преимуществу, на которое московский князь мог претендовать в соответствии со старшинством: существовал обычай передавать право старшинства указанием на фиктивное родство. Сколь большую угрозу для своих притязаний на последующее занятие великокняжеского престола Даниил и Михаил усматривали в нападении Андрея на Переяславль, видно и из того, что они учитывали в качестве возможного результата своего протеста возникновение напряженности в отношениях с татарами. С другой стороны, намерения Андрея давали возможность продемонстрировать хану свойственную великому князю жажду власти. Как уже упоминалось, во время нападения Андрея Иван Дмитриевич был в Орде. Тохта в 1296/1297 г. должен был отдать предпочтение ему, поскольку до самой своей смерти (1302 г.) Иван княжил в Переяславле. Таким образом, московское и тверское вмешательство в пользу Ивана увенчалось успехом. Вовлечение Новгорода в союз Москвы и Твери, напротив, было неустойчивым: как сообщает летописное известие, 22 мая 1299 г. новгородским князем был сын Андрея Борис[351]. Вскоре после этого летописцы отметили и разрыв союза между Тверью, Москвой и Переяславлем.

Летом или ранней осенью 1300 г. князья Суздальской земли съехались в Дмитрове. Все князья заключили мир друг с другом, лишь князья Михаил Тверской и Иван Переяславский не примирились[352]. Когда великий князь Андрей в мае 1302 г. напал вместе с новгородцами на шведское укрепление Ландскрона (русс. Венец)[353], князь тверской Михаил поспешил к нему на помощь, он вернулся со своими войсками назад, когда узнал, что Андрей уже добился успеха[354]. Союзы 1290-х гг. прекратили свое существование. Связи между Тверью. Москвой и Переяславлем больше не было. Тверь перешла на сторону великого князя Андрея[355].

Поскольку и в этом случае летописи не приводят никаких сведений о подоплеке этих политических перемен, следует высказать гипотезу, способную их объяснить. Как уже не раз отмечалось, Даниил Московский был очередным претендентом на великокняжеский престол в том весьма вероятном случае, если бы его старший брат Андрей умер раньше его. Совместно с Тверью Даниил препятствовал опасной концентрации власти в руках Андрея. Тем самым на рубеже XIII–XIV вв. обеспечивалась передача власти по старшинству при наследовании Андрею. В этой ситуации возникло новое обстоятельство, которое с тверской точки зрения делало ожидаемое усиление власти Даниила столь же угрожающим, как и соответствующее устремления Андрея 1296/1297 г.; суть дела заключалась в вопросе о том, что будет с Переяславлем пекле смерти Ивана Дмитриевича. Иван женился еще в 1286/1287 г.[356], но оставался бездетным шло время, и будущее Переяславля становилось все более серьезной проблемой для Твери. Вне зависимости от того, рассматривать это удельное княжество как общую отчину Александровичей[357], или же как составную часть территорий, непосредственно связанных с великокняжеским титулом[358], в любом случае на рубеже веков все говорило за то, что Даниил Московский в качестве ближайшего претендента на великое княжение сможет в обозримом будущем поставить под свою власть Переяславскую землю, которая рано или поздно останется без князя. Таким образом, в московские замыслы около 1300 г. входило получение тронного выигрыша: великого княжения, с которым, как правило, было связано и княжение в Новгороде, и овладение Переяславлем. Тогда Тверь с севера, востока и юга была бы окружена владениями Даниила Московского. Если уж эффективный отпор Москве казался в тех условиях невозможным, то, с учетом ограничения политических устремлений великого князя Андрея, интересы Твери требовали по меньшей мере отказа от союза с Москвой, который лишь дополнительно способствовал бы ее подъему. Во время княжеского съезда в Дмитрове Михаил Ярославич попытался ограничить опасное для него усиление Москвы: ссора между ним и Иваном Дмитриевичем могла возникнуть из-за того, что Михаил ожидал от Ивана завещания в свою пользу, а тот отказал ему[359]. Вспомним в этой связи еще раз о событиях 1296/1297 г., когда князья тверской и московский двинули свои войска, чтобы предотвратить захват Переяславля великим князем Андреем. В московской летописи это вмешательство получает такое обоснование:

Даниил Московский, также принимавший участие в защите Переяславля, здесь не упомянут. Все же до своей смерти 15 мая 1302 г. Иван Дмитриевич утвердил своим наследником Даниила — «того паче всех любляше»[361].

Наперекор схожим устремлениям великого князя москвичам действительно удалось установить свою власть над Переяславлем. Помимо этого, осенью 1300 или 1301 г.[362] к Москве отошли прежде принадлежавшие Рязани районы Коломны и Серпухова, в 1303 г. сыновья Даниила присоединили к своему княжеству ранее принадлежавший Смоленску Можайск. Так на протяжении нескольких лет московская территория выросла троекратно[363].

Быстрое усиление Москвы, которому Тверь не могла противопоставить никакой территориальной экспансии, было до некоторой степени схоже с набиранием сил Тверью, в основе которого лежало многолетнее земельное обустройство на раннем этапе истории Тверского княжества. Хотя Москва также была привлекательной для переселенцев областью[364], к Твери это относится в особой степени[365]. В 1293 г. во время похода Дюденя, когда Москва была захвачена татарами, а Тверь осталась невредимой, в Твери собрались беженцы из многих других областей. По меньшей мере часть этих люден осталась в Тверском княжестве. Осенью 1297 г. на Волге, невдалеке от уже существовавшего города Зубцова, там, где речка Старица впадает в Волгу, был заложен новый «город». Позднее этот Новый Городок получил название Старица[366]. Кашин, выдержавший в 1288/1289 г. десятидневную осаду войск великого князя Дмитрия и его союзников, располагал сильными оборонительными укреплениями, крайне искусно приспособленными к рельефу местности. Археологические исследования доказывают, что Кашин также рос в десятилетия, последовавшие за монгольским нашествием[367]. Сама Тверь росла так быстро, что в первой половине XIV в. упоминаются первые здания и рынок на посаде[368]. Хотя Тверь была защищена от нападений не так хорошо, как расположенная среди лесов и болот Москва, зато Тверь была наиболее удалена от самых значительных городов в Суздальской земле, пунктов, через которые татары и вторгались на Русь[369]. Таким образом, хотя княжества Московское и Тверское отличались во многих отношениях по предпосылкам своего развития, их сила после «ускорения» Москвы в первые годы XIV в. была примерно равной[370]. Однако московский правитель Даниил Александрович, ожидавший своего восшествия на великокняжеский стол, имел на руках лучшие карты, способствующие превращению силы Московского княжества в верховную власть над Русью.

Смерть Даниила 5 марта 1303 г.[371] полностью изменила ситуацию: теперь ближайшим наследником великокняжеского титула был Михаил Ярославич, а сыновья Даниила согласно правилам старшинства, вообще устранялись из круга возможных наследников великокняжеского стола.