Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Уделы потомков Михаила Ярославича

Возникновение тверских удельных княжеств непосредственно связано с завещанием, составленным Михаилом Ярославичем перед поездкой в Орду в 1318 г.[606] Завещание Михаила до нас не дошло, и реконструкция наиболее существенных элементов его содержания с помощью других источников оказывается затруднительной. Предпринимая подобную попытку, А. В. Экземплярский опирается на сведения о владельческих отношениях в период, последовавший за гибелью Михаила. Впрочем, ему приходится по преимуществу ссылаться на поколение внуков Михаила[607], поскольку лишь один из четырех сыновей убитого в 1318 г. тверского князя обозначен в источниках как удельный князь единственного конкретно названного удела. Речь идет о Василии Михайловиче, впервые поименованном князем кашинским в 1346/1347 г.[608], т. е. почти три десятилетия спустя после того, как в результате гибели Михаила вступило в силу его завещание.

Несмотря на отсутствие сведений об удельном княжестве Кашинском на протяжении всего этого долгого времени, А. В. Экземплярский считает, что княжение Василия в Кашине началось с момента гибели его отца. Из четырех сыновей Михаила Василий был самым младшим, родившимся после Дмитрия, Александра и Константина, и непонятно, почему именно он, младший сын, должен был получить второй по значению город Тверского княжества в 1318 г.[609] Из завещания Ивана Калиты (ум. 1341 г.) следует, что в первой половине XIV в.[610] в Москве практиковался равный раздел наследства, сменившийся явным преимуществом старшего сына при наследовании только в конце XIV в. Поэтому с большей степенью вероятности можно полагать, что распоряжения Михаила Ярославича также предусматривали равный раздел; предпочтительное же выделение младшего сына представляется маловероятным. Еще большие сомнения оно вызывает, если учесть ситуацию, с которой вынужден был считаться Михаил: нельзя было рассчитывать на то, что после смерти тверского князя враги Твери прекратят борьбу против этого сильного княжества. Точке зрения А. В. Экземплярского противоречит и следующее: старший сын Михаила Дмитрий был бездетен (он был убит по приказу Узбека в Орде в 1326 г.). Как уже упоминалось, после гибели Михаила Ярославича тверское княжение перешло к Дмитрию. Не сохранил ли он за собой, получив верховную власть над всем Тверским княжеством, еще и особый удел? Сыновья Михаила передавали друг другу тверское княжение по праву старшинства от старшего брата — младшему, иными словами, Дмитрий с большой вероятностью получил от отца еще и удел, который он мог передавать своим возможным детям от брака с Марией Гедиминовной. Когда же Дмитрий погиб, оставшись бездетным, его удел либо снова вошел в Тверское княжество, либо между тремя оставшимися Михайловичами был осуществлен новый раздел[611]. Если это так, то завещание Михаила Ярославича 1318 г. не поддается реконструкции.

Владельческие отношения в Тверском княжестве остаются неясными на протяжении еще двух десятилетий после 1326 г. Василий Михайлович, названный в 1346/1347 г. князем кашинским, о чем бегло уже упоминалось, в более ранних летописных сообщениях фигурирует как Василий Тверской[612]. А. В. Экземплярский предполагает, что Василий жил в Твери до 1339 г., года гибели его брата Александра. Иные авторы следуют за А. Д. Иноземцевым, предположившим, что Василий стал князем кашинским вместо единственного оставшегося в живых, брата Константина, вновь взошедшего на тверской престол после гибели Александра[613].

Какая бы из этих гипотез ни оказалась верной, Василий после 1339 г. определенно владел Кашиным. Константин Михайлович, князь тверской до 1346/1347 г., передал в наследство своим сыновьям Семену и Еремею два удела, расположенных друг от друга довольно далеко. Еремей получил Дорогобуж, а Семей — удел поблизости от Волги с укреплением, обозначаемым в более поздних источниках как Семенов городок[614]. Сыновья Александра Михайловича[615] получили Холм и Микулин. После гибели Александра и его сына Федора (1339 г.) в живых оставалось еще четверо Александровичей: Всеволод, называемый в источниках князем холмским, Михаил, получивший в удел Микулин, и младшие братья Владимир и Андрей, о которых неизвестно, держали ли они уделы вообще.

Продолжительность жизни потомков Михаила Ярославича была сравнительно велика[616], что повышало возможность возникновения конфликтов между отдельными тверскими Рюриковичами. Подобная проверка на прочность, которую Тверь проходила уже с середины 1340-х гг., предстояла Москве лишь во второй четверти следующего. XV столетия. В тесной взаимосвязи с противоречиями между князьями тверскими и отдельными удельными князьями Тверской земли идет процесс возникновения «местного» тверского великого княжения.

2. Возникновение Тверского Великого княжения

Рогожский летописец сообщает:

Великокняжеский титул, которым летописец наделяет Александра после его возвращения из второй поездки в Орду[618], дает основания предполагать, что Узбек создал в это время «местное» тверское великое княжение. Таким образом, роль Твери повышалась, но власть ее не распространялась на иные русские земли, как это было в случае с великим княжением владимирским. А. Н. Насонов, выдвинувший эту точку зрения[619], обосновывает действия хана татарской политикой «уравновешивания сил». Дж. Феннелл высказывает сомнения относительно этой концепции, но не разбирает эту проблематику подробно, поскольку к его теме она имеет лишь отдаленное отношение[620].

Излагавшийся выше ход событий конца 1330-х гг., завершившихся в 1339 г. казнью Александра и его сына Федора, усиливает сомнения в том. что Узбек повысил статус тверского князя в 1338/1339 г. Это сомнение подтверждается и сопоставлением известий четырех летописей, наиболее полно отражающих тверские события с 1336 г. по 1339 г. Далее сопоставляются сообщения Рогожского летописца (Рог. лет.). Тверского сборника (Тв. сб.), Никоновской летописи (Ник. лет.) и летописного фрагмента № 1473 из музейного собрания ГИМ (Фрагмент), имеющие отношение к Александру Михайловичу. Те сообщения, в которых речь идет о «великом князе» Александре или же о «великом княжестве Тверском», обозначаются в таблице буквами «ВК». Известия же, говорящие о «князе», либо о «княжестве», обозначены как «К». Там, где речь идет о «(в)отчине», ставится буква «О».

Расшифровка обозначенных строчными буквами событий, привлекаемых для сопоставления[621]: а) поездка Александра в Тверь в 1336/37 г.: его встреча с сыном Федором, вернувшимся из Орды; б) первая поездка Александра в Орду в 1337/38 г.; в) хан выказывает милость Александру и передает ему его вотчину; г) отъезд Александра и его второе пребывание в Орде (1338 г.); д) Александр возвращается из Орды с послами Кинджаком и Абдулом (1338/39) г.); е) Александр посылает своего сына Федора к хану зимой (1338/39 г.; ж) Узбек приказывает Исторчею вызвать князя Александра в Орду; з) Исторчей прибывает к Александру (начало 1339 г.); и) Александр раздумывает, прежде чем отправиться в путь; к) отъезд Александра из Твери; л) Александр оплакивает своего больного брата Константина; м) Александр приезжает в Орду; н) Александр узнает о своем предстоящем умерщвлении; о) слуги Александра покидают своего князя; п) Александр приказывает петь псалмы; р) татары убивают Александра.

Из таблицы видно, сколь несистематично летописцы употребляли то княжеский, то великокняжеский титул. Поэтому заключение о повышении статуса тверских князей, основывающееся на самом факте употребления великокняжеского титула или же на упоминаниях о «великом княжестве», было бы неоправданным. Помимо этого, известие (на которое ссылается А. Н. Насонов), представленное в Рогожском летописце как возвращение «великого князя Александра» из Орды в сопровождении послов Кинджака и Абдула, противоречит сведениям тверского летописного фрагмента, в котором Александр обозначен в данной связи просто как «князь» (см. строку «д»).

Весьма очевидное объяснение различий в титулатуре Александра заключается в том. что сводчики более позднего времени, когда Тверь действительно стала великим княжеством, время от времени вставляли в летописи знакомую им титулатуру «задним числом». Особенно заметна эта тенденция в Никоновской летописи: она называет великим князем тверским уже Святослава Ярославича в 1273/1274 г. Наряду с титулованием Святослава Ярославича великим князем тверским, этот свод XVI в. называет в 1282/1283 г. и Даниила Александровича великим князем московским, а в 1283 г. при сообщении о строительстве храма Спаса в Твери великим князем тверским назван Михаил Ярославич[622].

Если Тверь в 1338 г. еще не поднялась до ранга великого княжества, то встает вопрос, когда же это в действительности произошло. А. Е. Пресняков полагает, что великими князьями тверскими титуловали себя преемники Александра Константин (1339–1346/1347 гг.) и Василий (1349/1350–1368 гг.), и они ввели этот титул[623]. Практические действия этих князей действительно были направлены на приобретение некоторых «великокняжеских» функций, как то: осуществление внешних сношений и сбор дани[624].

Все же «официальное превращение» Твери в великое княжество, связанное с признанием ее в качестве таковой соседними государствами, В. Водов относит лишь к семидесятым-восьмидесятым годам XIV в.[625] Из того, что три самостоятельных великих княжения возникли лишь в конце XIV в. (подразумеваются Москва, Тверь и Рязань), исходит и М. К. Любавский[626].

Оценить эти поразительно противоречивые мнения нелегко. Из вышесказанного уже понятно, что свидетельства летописей постоянно напоминают о возможности поздних интерполяций[627]. Это следует тем более иметь в виду, что и для времени правления тверских князей Константина и Василия Михайловичей характерны частые колебания летописцев в выборе княжеской или великокняжеской титулатуры, что не раз будет показано в дальнейшем при рассказе о времени правления этих двух князей. Ясность здесь могли бы внести материалы грамот, но именно для того периода времени, о котором идет речь, они отсутствуют: между новгородской договорной грамотой 1326/1327 г., еще именующей Александра Михайловича великим князем владимирским и ничего таким образом не доказывающей применительно к тверскому великокняжескому титулу, и грамотами 1370-х гг., составленными Михаилом Александровичем или же адресованными ему, на которые и ссылается В. Водов, существует лакуна почти в полстолетия, от которой не сохранилось ни одной грамоты, касающейся отношений Твери с другими княжествами. Привилегия Отрочу монастырю, расположенному не посредственно в Твери, данная Василием Михайловичем, его племянниками и его сыном Михаилом между 1363 г. и 1365 г., показывает все же, что в это время тверской правитель обозначался как «великий князь»[628], по крайней мере, во внутренних делах княжества.

Притязания Василия на великокняжеский титул явно встречали противодействие. Постоянно возникавшие между ним и его племянниками Всеволодом и Михаилом Александровичами конфликты могли быть связаны именно с этим обстоятельством. В договорах, заключенных между тверскими и московскими велик им и князьями в конце XIV в. и XV в., партнеры ссылаются на границу между Новгородской и Тверской землями, существовавшую при прежних тверских правителях, а именно:

Все последующие тверские правители обозначаются в этих грамотах далее, как великие князья (т. е. те из них, что упоминаются в качестве предков князя, заключающего договор). Речь при этом идет исключительно о прямых потомках Александра Михайловича. Но почему же тогда просто «князьями» названы его братья Константин и Василий? «Деградация» этой княжеской линии здесь очевидна, по меньшей мере, в случае с Василием. Представляется, что княжеская линия, происходящая от Александра Михайловича или же от Михаила Александровича, пыталась обосновать свои исключительные притязания на великое княжение тверское. Все же с 1363 г. по 1365 г. Александровичи признавали за своим дядей Василием право на великокняжеский титул: в упомянутой грамоте Отрочу монастырю они названы вслед за Василием как дающим привилегию князем[630].

Когда тверской князь добился впервые подлинного признания своего «местного» великокняжеского титула в рамках Тверского княжества, неизвестно. Может быть, это произошло уже при Константине. Оба младших Михайловича, подобно сыновьям Александра, могли обосновывать свои порождающие конфликты претензии тем, что Александр Михайлович продолжал именовать себя великим князем и после утраты великого владимирского княжения, что ясно видно из приведенной выше цитаты[631]. Это может стать еще одним объяснением изменчивой титулатуры тверских правителей в летописях. Конфликт между Константином и Василием Михайловичами — с одной стороны, и их племянниками Всеволодом и Михаилом Александровичами — с другой, был тесно связан поэтому с возникновением великого тверского княжения, хотя в дошедших до иас летописях эта взаимосвязь не находит очевидного выражения.

3. Внешнеполитическое укрепление Твери и начало внутренних конфликтов в Тверском княжестве. Тверь при Константине Михайловиче (1339–1346/47 гг.)

После гибели Александра в октябре 1339 г. тверским князем вновь стал Константин Михайлович. Конфликт между ним и старшим из его племянников, Всеволодом Александровичем Холмским, возник лишь к концу его правления[632]. Таким образом, Константин получил возможность сосредоточить все свои усилия на обеспечении внешней независимости Твери. В какой степени суверенитет тверского правителя находился под угрозой, показывает одно из происшествий этого времени: когда московский наследник Симеон Иванович после казни Александра в конце мартовского года 1339/1340 вернулся из Орды, великий князь Иван Калита приказал снять колокола с тверского храма Спаса и отправить их в Москву[633]. Не исключено, что после удачного приобретения верховной власти над княжествами Галицким, Углицким и Белозерским[634] распространение власти Москвы приобрело еще больший размах. Перед лицом московской угрозы Константин, однако, принял меры, не несущие на себе, впрочем, отпечатка открытой враждебности. Вскоре выяснилось, что и Москва не искала военного столкновения.

Первым шагом тверского князя стал отказ от участия в походе против Смоленска: поход этот состоялся после убийства Александра Михайловича при участии многих русских князей[635]. После смерти Ивана Калиты в конце марта 1340 г. или 1341 г.[636] трое русских князей — Константин Михайлович Тверской, Василий Давыдович Ярославский и Константин Васильевич Суздальский вместе отправились в Орду. По сведениям Воскресенской летописи XVI в. они оспорили притязания московского наследника Симеона Ивановича на великое княжение[637]. Московский свод конца XV в. сообщает, что после смерти отца Симеон поехал к Узбеку и вернулся на Русь с триумфом:

Представляется, что применительно к наделению Симеона великокняжеским ярлыком эта фраза соответствует истине лишь наполовину: многие летописи в связи со смертью суздальского князя Константина Васильевича в 1355 г. сообщают о том, что княжил он пятнадцать лет[639], т. е. с 1340/1341 г. Поскольку, однако же, Константин начал княжить в Суздале еще с 1331 г., после смерти своего брата Александра Васильевича, указанная продолжительность княжения (пятнадцать лет) предположительно относится не к суздальскому, а к нижегородскому княжению, которое с 1340-х гг. вновь находилось в распоряжении суздальского княжеского дома и имело значение большее, чем сам Суздаль. Уже говорилось, что Александр Васильевич между 1328 г. и 1331 г. владел Нижним Новгородом как частью своей «половины» великого княжения. Когда после его смерти великое княжение целиком перешло к Ивану Калите, Нижний Новгород также перешел под власть московского правителя. Известие о смерти великого князя Ивана настигло его наследника Симеона в Нижнем Новгороде[640]. В последующие годы стало очевидно, что, хотя Симеон и перенял от своего отца великое владимирское княжение, власть его ощутимо уменьшилась из-за утраты Нижнего Новгорода. Немало фактов говорят в пользу поддержки, оказанной суздальским князьям прежде всего с тверской стороны. Как уже отмечалось, Константин Михайлович Тверской уже в 1340/1341 г. отправился в Орду вместе с князьями суздальским и ярославским. После смерти Узбека в 1342 г. к новому хану Джанибеку поехали Константин Васильевич Суздальский, Константин Васильевич Ростовский, Константин Михайлович Тверской и Василий Давыдович Ярославский-еще до того, как в Орду отправился великий князь Симеон Иванович[641].

Рогожский летописец рассказывает, что в следующем году имел место конфликт из-за владения Нижним Новгородом между великим князем Симеоном и Константином Суздальским: Симеон обеспечил себе поддержку нижегородских бояр, а также бояр городецких[642], тогда как Константин, искавший поддержки у хана Джанибека, был поставлен нижегородским князем татарами: вероломные бояре, выданные Константину, поплатились жизнью за свое предательство[643]. Удивительно, что эти события 1343 г. нашли отражение только в «тверской» летописи. Еще одно летописное известие указывает на тесные отношения между Суздалем — Нижним Новгородом и Тверью, существовавшие в это время: в 1343/1344 г. Андрей, старший сын Константина Суздальского, женился на двенадцатилетней Василисе, предположительно дочери видного тверского боярина:

Как показывает юный возраст невесты, брак преследовал политические цели. Все же указания на сотрудничество между Константином Суздальским и его тверским тезкой (совместные поездки в Орду, особое внимание тверского летописца к борьбе за Нижний Новгород и к браку Андрея и Василисы) крайне фрагментарны и не позволяют сделать более никаких выводов: представляется все же, что между Суздалем — Нижним Новгородом и Тверью существовал по меньшей мере не связывающий стороны взаимными обязательствами союз, цель которого заключалась в «сдерживании» властных амбиций Москвы, стремящейся к господству над Русью[645]. Этот аитимосковский союз просуществовал, однако, всего несколько лет — обстоятельство, безусловно имевшее большое значение для дальнейшего подъема Москвы и, тем самым, для окончательного упадка северо-восточных русских княжеств «средней руки». Суздальско-Нижегородское княжество было аннексировано Москвой уже в конце XIV в., Тверское — лишь столетие спустя. На вопрос о том, почему же два эти (а вероятно, и другие) княжества не сплотились теснее против угрожавшей им опасности перед лицом все возрастающей силы Москвы, очень трудно ответить из-за небольшого количества сохранившихся сведений об отношениях между отдельными землями, находившимися вне сферы московского владычества. Как представляется, общность интересов княжеств, расположенных неподалеку от Москвы, заканчивалась, как только начинался дележ «шкуры неубитого медведя», т. е. великого владимирского княжения[646]. Решающим фактором в неспособности Твери установить на Руси активные союзные отношения и создать, таким образом, базу для успешной борьбы с Москвой, оказалось то, что с середины 1340-х гг. Тверское княжество во все большей степени раздиралось внутренними конфликтами. Вместо того, чтобы самой действовать на внешнеполитической арене, Тверь превратилась в объект для попыток вмешательства со стороны соседних княжеств.

Несомненная заслуга Константина заключалась в том, что после нескольких ударов, обрушившихся на Тверь при его отце и старших братьях, ему удалось добиться определенной консолидации и утвердить независимость Твери по отношению к Москве. Самостоятельный характер политики Константина был продемонстрирован еще в одном событии: Константин явно не принял участия во встрече русских князей в Москве и в последовавшем за ней походе на Торжок в 1340/1341 г.[647] В этой борьбе решался вопрос о спорных новгородских податях. Вскоре после московского похода против Торжка восьмилетний племянник тверского князя Михаил Александрович отправился в Великий Новгород. Архиепископ Василий принял к себе своего «сына крестного» и велел учить его чтению и письму[648]. Это, конечно, не означало активной оппозиции Москве, но все же демонстративно подчеркивало политическую дистанцию между Тверью и Москвой.

В 1346/1347 г. в Тверском княжестве начались те внутренние конфликты, которые, при постоянной смене позиций сторон, определили собою последующие десятилетия тверской истории. Никоновская летопись сообщает:

Право собирать подати во всей Тверской земле, несомненно, было одним из основных владельческих прав «местного» великого князя по отношению к удельным князьям своего великого княжества. Константин явно стремился к такому положению; был ли он уже в действительности «великим князем тверским», как это следует из летописной титулатуры, решить трудно, поскольку в приведенной цитате и княжеский и великокняжеский титулы употребляются как взаимозаменяемые. Наиболее важно здесь для нас то, что Всеволод обратился за поддержкой к московскому великому князю. Константин Михайлович, уже и до этого с успехом выступающий в Орде в качестве союзника суздальско-нижегородского князя, обратился со своей стороны непосредственно к хану. Константин умер, прежде чем Джанибек смог принять решение. Ему предстояло обдумать, следует ли вновь, как в 1343 г., в случае с суздальским князем и нижегородскими боярами, поддержать тверского правителя против его соперников, опирающихся на Москву, стабилизировав тем самым Тверь в качестве «центральной державы» Руси[650]. Смерть Константина повлекла за собой кардинальное изменение политической ситуации.

4. Вокняжение Всеволода Александровича в Твери и его отречение (1346/47–1349/50 гг.)

После смерти Константина в Орде его брат Василий был настолько уверен в том, что хан утвердит его новым князем тверским, что он, не дожидаясь получения ярлыка, установил свою власть над уделом Всеволода:

Дань, которую Василий собрал в Холме, не принадлежала ему вне зависимости от того, претендовал ли на нее Всеволод, исходя из своего нового положения тверского князя или считая эту дань своей в качестве удельного князя холмского. Василий же после бегства Всеволода рассматривал Холм как оставшуюся без хозяина территорию.

В связи с вопросом о повышении статуса тверского княжения нелишне упомянуть и о том, что, в отличие от Константина, Василий и Всеволод не названы венками князьям в цитированном отрывке летописи. Во всяком случае, хан отдал Всеволоду «все тверское княжество». Подчеркнутая тем самым верховная власть тверского князя указывает на тенденцию к образованию «местного» великого княжения. Представляет ли собой приписываемый Константину великокняжеский титул позднюю интерполяцию, или же, наоборот, отсутствие великокняжеских титулов у Василия и Всеволода следует истолковывать как политически мотивированную купюру летописи[654], — очевидное возвышение центральной власти в Твери в середине XIV в. выявляется в любом случае.

Всеволод Александрович, как упоминалось, получил поддержку Москвы еще до своей поездки в Орду. Еще до возвращения Всеволода и Василия на Русь московский великий князь Симеон Иванович женился в начале 1347 г. на сестре Всеволода Марии[655]. Спустя семь с половиной лет после казни Александра Михайловича в Орде, инспирированной Москвой, именно потомки этого князя стали первыми представителями тверского дома, искавшими преимуществ от политических и дипломатических связей с Москвой. В последующие годы и десятилетия на подобный же путь пришлось вступить и представителям других ветвей тверских Рюриковичей. Митрополит Феогност сначала отказался благословить брак между московским князем Симеоном и Марией Тверской. Дж. Феннелл объясняет это предполагаемым политическим противоборством митрополита с Александровичами[656]. На самом же деле поведение Феогноста явно было связано с тем, что московский великий князь отослал свою вторую жену Евпраксию к ее отцу, поскольку их брак оказался бездетным (все сыновья Симеона от первого брака к этому времени уже умерли). Симеон и Феогност договорились в конце концов отправить посольство к патриарху в Константинополь и просить у него благословения на новый брак. Когда патриарх даровал свое благословение, Феогност окрестил новорожденного сына Симеона и Марии и нарек его именем Михаил[657] — это имя до сих пор никогда не давали княжичам московской династии, зато со времени Михаила Ярославича его нередко предпочитали тверские князья.

Таким образом, в отношениях Твери и Москвы в это время наступила существенная разрядка; следует констатировать, что с тверской стороны эта разрядка исходила прежде всего от Александровичей. Тверская политика, в том числе и политика Александровичей, ни в коей мере не определялась устойчивыми союзами с Литвой[658].

А вот во внутренних делах Тверскому княжеству после вокняжения Всеволода Александровича угрожала междоусобица. В 1348/1349 г. Всеволод и Василий вернулись в Тверь и в Кашин. Об обострении положения в Тверском княжестве рассказывает лишь, как это нередко и бывает с информацией о внутренних конфликтах в Твери, составленная в XVI в. Никоновская летопись[659]. Как сказано в этом источнике, между Всеволодом и Василием возникла вражда; тверское население страдало от «бремени» и многие люди из-за этого бежали:

В следующем мартовском году 1349/1350 тверской епископ Феодор примирил враждующих:

Вопреки предположению Дж. Феннелла, епископ тверской, примиряя Всеволода и Василия, отнюдь не действовал в интересах кашинского князя Василия, митрополита или же великого князя московского[662]. Поскольку в предшествующий период отношения между Всеволодом и Москвой становились все более тесными, москвичи вообще не имели оснований без какой-либо причины выступать в поддержку Василия Кашинского. Всеволод должен был испытывать благодарность к своему свояку великому князю Симеону Ивановичу за его помощь; кроме этого, Симеону ни в коем случае не следовало добиваться перемен в тверских отношениях до тех пор, пока тверской правитель был ограничен в своей внешней активности постоянно тлеющим внутри Тверского княжества конфликтом с довольно сильным удельным князем[663]: с точки зрения московского великого князя подобная ситуация была оптимальной. Мотивы, определявшие деятельность тверского епископа, по всей видимости, не касались сферы политических пристрастий. Более того, в соответствии со своим саном Феодор должен был выступить как хранитель внутреннего мира и защитник законных, согласно старшинству, притязаний Василия.

Из цитированного сообщения не ясно, что же в конце концов заставило Всеволода уступить нажиму со стороны епископа. Не годится здесь в качестве объяснения «классовая борьба», на которую ссылается Л. В. Черепнин: в качестве первого аргумента советского историка фигурирует теологическая контроверза архиепископа Новгородского с епископом Тверским, которая, согласно убедительному заключению Э. Хеша, представляла собой ученый спор, не имеющий отношения ни к народным возмущениям, ни к промосковским симпатиям[664]. Вторым аргументом Л. В. Черепнина является летописное известие, относящееся в действительности не к Твери, а к Нижнему Новгороду, да еще и толкуемое Л. В. Черепниным весьма поверхностно[665].

Дж. Феннелл, ведущий речь о «заговоре» епископа Феодора[666], также не объясняет, почему Всеволод изъявил готовность оставить тверское княжение. Может быть, под влиянием «настроения» и начавшегося оттока части населения он должен был в конце концов понять, что надолго удержать свое положение ему не удастся. Добровольное отречение было в этом случае признаком политической мудрости. Договор, заключенный Всеволодом с Василием, с очевидностью подкреплял собою особое соглашение, достигнутое обоими князьями. Может быть, Василий отказался от вмешательства в холмские дела, противоречащего интересам Всеволода. Кроме того, по праву старшинства Всеволод был ближайшим преемником Василия на тверском княжении[667]; иными словами: Всеволод получал определенную гарантию своего собственного будущего, если сейчас, в 1349/1350 г., наследование княжения Василием укрепляло право старшинства.

Вскоре, впрочем, возник вопрос: готов ли был Василий распространить на своих преемников право, по которому ему самому досталось тверское княжение.

5. Василий Михайлович и его племянники. Продожение внутренних конфликтов и вмешательство Москвы, Литвы и Орды (13349/50–1368 гг.)

Летописец рисует картину примирения Василия и Всеволода; после вокняжения в Твери Василия Михайловича картина эта. однако, была омрачена. Сын Гедимина Ольгерд, ставший после смерти своего отца (1345 г.) великим князем литовским, в 1349/1350 г. или же в 1350/1351 г.[668] отправил в Москву послов и попросил у великого князя Симеона Ивановича руки его свояченицы Ульяны, еще одной сестры Всеволода Холмского. После совета С митрополитом Феогностом Симеон дал согласие на заключение этого брака.

Возникновение этой династической связи, первой со времени женитьбы Дмитрия Михайловича на дочери Гедимина Марии Гедиминовне (зима 1320/1321 г.)[669], стоит у истоков все более тесных отношений между Александровичами и Ольгердом. Но увязывал ли Всеволод Александрович в действительности замужество своей сестры Ульяны со стремлением обеспечить себе поддержку Ольгерда, как полагает А. В. Экземплярский[670]? В известиях о замужестве Ульяны Всеволод вообще не упоминается. Просьба Ольгерда была направлена московскому великому князю, а согласия Василия Михайловича как главы тверской княжеской семьи явно никто и не спрашивал[671]. Представляется, что Ольгерд понимал в это время власть московского правителя над Суздальской Русью как верховную. Равным образом обращение к Симеону Ивановичу, а не к Василию или Всеволоду Александровичу было со стороны Ольгерда обусловлено и тем, что Ульяна была сестрой супруги великого князя. Московский великий князь проводил в это время «гибкую политику на Западе»[672]. Эта новая политическая линия явно имела отношение и к Литве. Отношения между Литвой и Москвой в середине XIV в. были мирными, как никогда прежде. Это имело немалое значение для ситуации в Твери: у Александровичей были теперь династические связи и с Москвой, и с Литвой, причем оба эти могущественные соседа Твери находились в добрых отношениях друг с другом. В результате брака Ольгерда с Ульяной Василий Михайлович, который из-за контактов Всеволода с Москвой испытывал немалое искушение продолжить политику своего старшего брата Константина, сохраняя политическую дистанцию по отношению к Москве (что при отсутствии надежных союзных партнеров на Руси, было бы союзом с Литвой), оказался в политической изоляции. Представляется, что согласившись на заключение этого брака, московский великий князь сделал мастерский ход, достигая три цели одновременно: во-первых, дополнительно ослаблялась напряженность в московских отношениях с Литвой, во-вторых, Александровичи укреплялись в своих дружественных отношениях к Москве, и, в-третьих, тверскому князю Василию Михайловичу за отсутствием иных возможностей теперь не оставалось ничего другого, как в свою очередь искать сближения с Москвой. Василий не смог продолжать политику своего брата Константина.

Зимой 1350/1351 г. сын Василия Михайловича женился на дочери великого князя Симеона[673], и тем самым искусное сплетение династических связей, наложивших обязательства по отношению к Москве на оба лагеря в тверском княжеском роде, было завершено. До тех пор, пока в Тверском княжестве сохранялось достигнутое равновесие, Москве не было нужды делать выбор между Василием и Всеволодом. Однако, исходя из своих собственных интересов, оба они были вынуждены заботиться о том, чтобы не повредить интересам Москвы.

Однако уже через неполных три года столь выгодное для Москвы равновесие сил в Тверском княжестве было нарушено. В 1352/1353 г. случилось следующее:

После получения ярлыка Василий становился тверским правителем уже не только в результате соглашения между ним и Всеволод ом — Теперь он правил по ханской милости, дававшей ему неограниченную власть над княжеством. Он мог позволить себе не обращать более внимания на Всеволода.

Война между Литвой и Москвой в Смоленской земле в том же году также серьезно изменила внешний политический статус Тверского княжества[675].

Подобное развитие событий не давало Москве никаких оснований для перехода к враждебному курсу по отношению к Всеволоду Холмскому[676]. Не мог стать поводом к этому и брак второго по возрасту из Александровичей, Михаила, с дочерью князя Константина Васильевича Суздальско-Нижегородского; одновременно сын Константина Борис женился на дочери Ольгерда[677]. Хотя Суздальско-Нижегородское княжество по-прежнему сохраняло свою независимость от Москвы, Константин Васильевич после смерти великого князя Симеона (26 апреля 1353 г.) не смог противостоять в Орде в качестве претендента на великое княжение младшему брату Симеона Ивану Ивановичу[678], и в последующие годы Суздальско-Нижегородское княжество искало дружественных отношений с Москвой[679].

Симеон Иванович оставил в наследство своей вдове, Марии Тверской, значительный удел[680]. На дальнейшее сохранение добрых отношений между тверскими Александровичами и Москвой указывает и то, что незадолго до смерти Симеона в 1352/1353 г. Всеволод Холмский до начала серьезного конфликта между Москвой и Рязанью[681] отправил назад, в Рязань, свою супругу, по всей видимости, рязанскую княжну[682].

При Иване Ивановиче московская политика постепенно переориентировалась с тверских Александровичей на кашинскую линию тверского княжеского дома. Трудно сказать, было ли присвоение великим князем Иваном владений вдовы Симеона Марии (время и обстоятельства этого события неизвестны)[683] причиной или результатом этой переориентации.

Изменения в церковной сфере также внесли существенный вклад в происходившие политические сдвиги. Противоречия между Москвой и Литвой явно побудили Ольгерда в 1352 г. поставить перед собой цель создания собственной литовской митрополии, уже существовавшей некоторое время при его отце. Сами литовцы за некоторым исключением были в это время, как и прежде, язычниками, однако в завоеванных ими западнорусских землях жили сплошь православные христиане. После того, как митрополит Петр и его преемник Феогност откровенно приняли сторону Москвы, а Феогност перенес в Москву свою резиденцию[684], Ольгерд не мог более рассматривать «митрополию Киевскую и всея Руси» как нейтральный институт. Примерно в то же время, как из Москвы отправляли посольства в Константинополь, стремясь определить преемника находящемуся в преклонном возрасте Феогносту[685], Ольгерд в 1352/1353 г. выдвинул своего собственного кандидата на пост митрополита «Киевского и всея Руси» в лице Феодорита. Однако кандидатура Феодорита в Константинополе была отклонена. Все же Ольгерд нашел выход и здесь: Феодорита посвятил в митрополиты болгарский патриарх тырновский, имевший значительные разногласия с Константинополем, после чего Феодорит отбыл в находившийся под литовской властью Киев[686].

По сообщению Рогожского Летописца, зимой 1352/1353 г.,

В то время, как о Феодорите источники в дальнейшем молчат, в качестве нового литовского кандидата на пост митрополита в центр событий попадает теперь Роман. В марте 1353 г. умер митрополит Феогност, поэтому в Константинополе вынуждены были принимать какое-то решение. В 1354/1355 г. оно было принято:

Тем самым после смерти Феогноста митрополия «Киевская и всея Руси» вновь была разделена. Неверно было бы истолковывать цитированное летописное сообщение в том смысле, что каждый из двух митрополитов был поставлен «для всей Русской земли». По сути дела, Роман был поставлен митрополитом литовским, что, впрочем, не удержало его от попытки распространить свое влияние на родную ему Тверь. Это вторжение в сферу полномочий Алексея привело к тому, что в 1355/1356 г. в Константинополе обе митрополии были четко разграничены, причем, хотя титул митрополита «Киевского и всея Руси» и сохранял за собой Алексей, Роману было обещано в Литве и на Волыни больше епархий, чем входило в сферу власти митрополита Литвы или же западной Руси в прежние времена[689]. Вероятно, посвятить Романа в сан и пойти ему навстречу в территориальном вопросе патриарха побудил страх перед обращением Ольгерда в противном случае в Рим или в тырновскую патриархию[690].

Применительно к Твери заслуживает упоминания не только происхождение Романа от некоего тверского боярина[691]. Особый акцент одновременному поставлению двух митрополитов придает то, что второй из них, Алексей, происходил из видной московской семьи Плещеевых. Симпатии к Роману в Твери все же явно были не слишком велики; по крайней мере, их не хватило, чтобы поколебать церковно-политическое подчинение Твери восточно-русской митрополии[692]. М. Хелман приходит все же к такому выводу:

Два момента в этом утверждении заслуживают критической оценки: тверская епархия отнюдь не представляла собой одно из «епископств Литвы», как это следует из первой части фразы М. Хелмана, а намерение Твери выйти из-под власти «московского» митрополита недоказуемо ни для этого, ни для более позднего времени. «Тесные связи с Литвой», которые Тверь, согласно М. Хелману, поддерживала в эти годы, при ближайшем рассмотрении сводятся к браку Ольгерда и Ульяны; брак этот, с одной стороны, более или менее тесно связывал с Литвой одних лишь Александровичей, с другой же стороны, заключен он был при совершенно иных политических предпосылках с согласия Москвы. Если, помимо этого, не рассматривать династические связи изолированно, а принять во внимание сложившиеся еще при жизни великого князя Симеона (ум. 1353 г.) тесные связи Москвы как с правящей в Твери кашинской линией в лице Василия Михайловича[694], так и с Александровичами[695], то в этом случае говорить об отчетливо пролитовской тенденции Твери совершенно недопустимо.

В то время как митрополиты Роман и Алексей в 1356/1357 г. завершили в Константинополе борьбу за размежевание сфер своей власти, литовские войска напали на Смоленск и Брянск[696]. Город Ржева, расположенный непосредственно близ юго-западной границы Тверского княжества, был захвачен литовцами примерно в это же время[697]. А. В. Экземплярский высказывает в этой связи догадку о помощи, полученной при этом литовцами от Всеволода Александровича Холмского[698]. Доказательств этому, однако, нет[699]. Московские летописцы вряд ли умолчали бы о случае подобного «коллаборационизма». Более того, летописи доказывают, что Всеволод неизменно рассчитывал на московскую поддержку: В 1357/1358 г. после очередного возникновения напряженности в отношениях между ним и князем Василием Михайловичем Тверским он обратился за помощью к митрополиту Алексею, а не к Роману. Ожиданиям Всеволода, однако, не суждено было осуществиться. Никоновская летопись рассказывает:

Поездка Всеволода Александровича во Владимир и жалобы, принесенные им там Алексею на своего дядю, были для Москвы вполне благоприятным обстоятельством, позволявшим еще теснее привязать Василия Михайловича Тверского и Кашинского к московской политике. Если в летописи сказано, что Василий заключил с великим князем Иваном Ивановичем «мир и согласие великое», то это не означает, что прежде в отношениях между Москвой и Тверью существовала какая-либо напряженность: Василий Михайлович уравнялся с Александровичами в своих династических связях с Москвой посредством женитьбы своего сына Михаила Васильевича на дочери великого князя Симеона в 1350/1351 г. После этого он ни в коей мере не примкнул к Москве, но и не предпринимал никаких шагов, направленных против московских интересов. Позиция Василия по отношению к Москве определялась нейтралитетом. Требование митрополита к Василию заключить соглашение с великим князем Иваном Ивановичем легло основой длительного периода сотрудничества между кашинской линией и Москвой. Москвичи, однако, в начале этого периода явно не хотели порывать с Всеволодом Александровичем. Попытки посредничества, предпринятые Алексеем, на которые указывает цитированное летописное сообщение, все же не дали никакого удовлетворительного результата[702]. Когда немного спустя умер хан Джанибек и все русские князья должны были ехать к его преемнику, Всеволод Александрович попытался использовать этот шанс, чтобы снискать себе милость нового хана. В такой ситуации Москва была вынуждена занять твердую позицию: путь в Орду Всеволоду преградил в Переяславле наместник великого князя Ивана Ивановича, после чего Всеволод отправился в Литву[703].

1357/1358 г. прояснил, таким образом, расстановку сил: Василий Михайлович опирался на Москву, Всеволод Александрович — на Литву. В следующем, 1358/1359 г. войска Твери и Можайска (город в московских владениях к западу от Москвы) отбили у литовцев ранее захваченную Ржеву[704]. Вскоре после этого Всеволод Александрович отправился из Литвы в Орду[705]. Василий Михайлович, явно осведомленный о предпринятом Всеволодом шаге, отправил к хану двух послов. Жалобы Василия на Всеволода, принесенные послами тверского князя в Орде, возымели желаемое действие: по приказу хана Бердибека холмский князь был «без суда» выдай своему дяде,

В начале 1359 г. такое развитие событий вынудило начать действовать и тверского епископа, сопровождавшего Василия во Владимир в 1357/1358 г.:

Все же митрополит Алексей смог уговорить Феодора не оставлять свою кафедру. Намерение же Феодора показывает, что в принципе он не стоял на стороне Василия и не одобрял насильственных мер тверского князя.

На протяжении 1359/1360 г. Всеволод вторично бежал в Литву[708]. В 1360/1361 г. в Тверь прибыл литовский митрополит Роман. По сведениям Никоновской летописи, он прибыл в свой родной город, не снискав симпатий у местного епископа Феодора:

Далее говорится, что после непродолжительного пребывания в городе Роман получил «потребное… от князей, и отъ бояръ Тверскихъ и оът другихъ неких»[710] и вернулся обратно в Литву. За этим сообщением в той же летописи следует другое, позволяющее увидеть роль Романа в Твери в ином свете:

Немного спустя Всеволод Александрович заключил

Вызывающие удивление перемены в тверских отношениях станут понятны лишь с учетом положения, в котором находилась Москва. В 1359 г. умер великий князь Иван Иванович. Его старшему сыну Дмитрию было в это время девять лет, и Дмитрий Константинович Суздальско-Нижегородский воспользовался этим обстоятельством для получения в Орде ярлыка на великое владимирское княжение. Фактически исполнявший в Москве роль регента митрополит Алексей смог все же добиться вокняжения Дмитрия Ивановича Московского во Владимире в 1362/1363 г.; военные успехи Москвы заставили пойти на уступки Суздальско-Нижегородское княжество. Таким образом, когда в Твери разворачивались вышеизложенные события, Москва выпала из числа союзников Василия Михайловича Тверского. Поэтому, когда великий князь литовский «посетил» Ржеву, расположенную всего в нескольких километрах от тверской границы, Василий подвергался давлению со стороны Ольгерда, не имея надежды на помощь со стороны. Этим и объясняется прием, оказанный в Твери Роману ее светскими правителями, и надлежащее его одаривание, несмотря на неприятие, выказанное в адрес Романа тверским епископом. Основания одаривать митрополита имел в первую очередь Всеволод Александрович, по всей видимости прибывший в Тверь вместе с Романом: Роман в качестве посредника (имевшего за спиной литовскую военную мощь) должен был изрядно поспособствовать заключению уже упоминавшегося мира[712].

Как тогда следует истолковывать соглашение, заключенное Всеволодом Александровичем «с братьями своими»? Существовали ли у него и ранее трудности в отношениях с тремя оставшимися в живых братьями? В летописях об этом ничего не говорится. Более того, соперником Всеволода постоянно был Василий Михайлович Тверской, и именно он вынужден был теперь под литовским нажимом готовиться к значительным территориальным уступкам. Если в цитированном летописном сообщении сказано, что Всеволод заключил мир и согласие со своими братьями, то, возможно, при этом имелось в виду, что наряду с Василием Михайловичем партнерами князя холмского по переговорам были также сыновья князя тверского и кашинского Михаил и Василий, а может быть, и оба сына Константина Михайловича[713]. Если это так, то летописец употребил здесь слово «братья» в переносном смысле, что вовсе не являлось чем-то необычным в средневековых источниках. Третья возможность истолкования связана с предположением о том, что при заключении договора трое младших Александровичей стояли на стороне Всеволода. «Треть» вотчины, от которой отказался Василий Михайлович, явно досталась не одному Всеволоду, но всем четверым Александровичам, разделившим потом полученное между собой. Тем самым младшие братья Всеволода впервые появляются на политической арене в связи с внутренними противоречиями в Тверском княжестве[714].

Прошло немного времени, и возникли новые разногласия. Осенью 1361 г. князь Василий Михайлович вместе с сыном Михаилом и племянником Семеном Константиновичем отправился к хану. Всеволод Александрович поехал в Орду отдельно от них в сопровождении татарина по имени Ахмат[715]. В Беш-Таге, летней резиденции хана. Василий Михайлович оставил привезенное с собой из Твери серебро; доставленные деньги, по всей видимости, достигли цели — следующей зимой в Тверь прибыл татарин из Беш-Тага по имени Урузбуга[716]. Не ясно, впрочем, каким образом Урузбуга вмешался в тверские дела. О Всеволоде Александровиче летописи впредь ничего не сообщают. Он явно не проявлял себя до самой смерти в 1365 г. Однако совершенно внезапно его место в центре событий занял его младший брат Михаил Александрович.

В конце мартовского года 1361/1362, т. е. в январе или феврале 1362 г., литовские войска заняли несколько тверских волостей. Размеры захваченных территорий в единственном летописном сообщении, рассказывающем об этом событии[717], не называются. Не ясно также, следует ли рассматривать эти события как реакцию Литвы на нестабильную политическую обстановку в Твери и на присутствие в Твери Урузбуга зимой 1361/1362 г. Всеволод Александрович, до сей поры поддерживаемый литовцами, не проявлял более, как уже говорилось, никакой активности.

Переориентация экспансионистской политики Литвы на тверские территории пришлась на то время, когда обороняющаяся сторона не могла рассчитывать на помощь извне: Москва по-прежнему была связана конфликтом с Суздальско-Нижегородским княжеством, а в Орде начался период тяжелейших внутренних смут[718]. В этой ситуации и взошла звезда Михаила Александровича. До сих пор второй по возрасту из Александровичей упоминался в летописях лишь изредка, к примеру, в начале сороковых годов, когда его воспитание было доверено новгородскому архиепископу, и в 1352 г., когда он женился на дочери Константина Суздальско-Нижегородского. Один из братьев жены Михаила Евдокии, Дмитрий Константинович, в начале 1360-х гг. был противником Москвы.

Когда в начале 1362 г. литовцы напали на тверскую территорию, Михаил Александрович впервые получил возможность вмешаться в ход тверской истории в один из ее решающих моментов (если летописцы не умолчали о предшествующих подобных акциях двадцатидевятилетнего великого князя микулинского). В 1362/1363 г.

Об условиях, на которых был заключен мир, не сказано ничего. Почему же вообще мирные переговоры с тверской стороны вел именно Михаил Александрович? Перед лицом недостаточного прикрытия со стороны Москвы и Орды и с учетом тесных семейных связей Александровичей с Ольгердом Василии Михайлович Тверской мог прийти к мысли послать к своему зятю Ольгерду племянника Михаила, чтобы добиться заключения мира и освобождения захваченных территорий. Ни в это, ни в какое-либо более позднее время источники не указывают на территориальные потери Твери; таким образом, вполне вероятно, что Тверь возвратила себе свои волости.

Впрочем, следующее за известием о заключении мира с Литвой сообщение из Твери плохо соответствует представлению об успехе миссии Михаила Александровича. В 1363/1364 г.

Более подробно содержание этого соглашения также не излагается. Сразу же возникает вопрос, на каком основании Василий выступил против Михаила. Единственный источник, дающий на него ответ, крайне пристрастен — это так называемое «Предисловие летописца княжения Тверского». Дело в том, что, в соответствии с уже излагавшимся в другом месте анализом Б. И. Дубенцова, применительно к этому тексту речь должна идти о части повести о Михаиле Александровиче, составленной во второй четверти XV в. с целью превознесения этого тверского правителя. Последующие замечания о подоплеке описываемых событий следует поэтому рассматривать с больше долей осторожности.

В «Предисловии» говорится о симпатиях тверичей к Михаилу.

Как станет ясно далее, это высказывание относится еще ко времени правления Василия Михайловича. Чуть позже сказано, что выступить против Михаила Александровича Василия побудила его супруга Елена:

У Василия Михайловича было двое сыновей — Михаил и Василий[725]. Василий Васильевич умер в Кашине осенью 1363 г.[726] Воспринимая приписываемое Елене предостережение буквально, его следует относить ко времени до смерти Василия Васильевича, поскольку Елена упоминает нескольких сыновей. Тогда отмеченный поход Василия Михайловича на Микулин должен был состояться в первой половине мартовского года 1363/1364.

При всей осторожности, необходимой при рассмотрении подобного источника[727], вырисовывается следующая картина: Михаил Александрович явно приобрел большую популярность, благодаря заключению мира с Литвой[728]. Возрастающие симпатии тверичей делали Михаила опасным конкурентом сыновьям Василия Михайловича, стремившимся унаследовать княжение по праву первородства еще при жизни своего старшего двоюродного брата, первого претендента на тверской стол по праву старшинства. В 1367 и 1368 гг. кашинские князья и Москва предприняли против Михаила Александровича определенные шаги, цель которых с очевидностью заключалась в том, чтобы предотвратить его вокняжение в Твери.

Если намерения Василия Михайловича в 1363 г. были именно таковы, то в результате похода на Микулин он не добился ничего, что могло бы приблизить его к достижению поставленной цели. Это подтверждается и уже упоминавшейся грамотой Отрочу монастырю, в которой как в официальном документе Василий Михайлович впервые зафиксирован как «великий князь Тверской»[729]. Поскольку в этом источнике назван лишь одни сын Василия, Михаил Васильевич, привилегия монастырю должна быть отнесена ко времени после смерти Василия Васильевича (1363 г.). В то же время грамота не могла быть составлена позднее эпидемии чумы, имевшей место с ноября 1365 г. по февраль 1366 г., от которой умерли четверо из шести племянников Василия, великого князя, поименованных в грамоте[730]. При перечислении племянников в этой грамоте первым назван Всеволод Александрович; более того, он опережает в этом перечне и Михаила Васильевича, сына тверского правителя. Тем самым был подтвержден порядок, соответствующий праву старшинства.

С точки зрения Василия Михайловича взлет его племянника Михаила Александровича должен был выглядеть тем опаснее, что после смерти митрополита Романа зимой 1362/1363 г. исчезла одна из важных предпосылок московской антипатии к Александровичам. Еще в 1363/1364 г.[731] митрополит Алексей ездил из Москвы в Литву и поставил епископа в принадлежащем литовцам с 1356/1357 г. Брянске[732]. Решением константинопольского патриарха обе митрополии вновь были объединены[733], и кажется, что Алексей стремился (по крайней мере в это время) к добрым отношениям с великим князем литовским. Мать Александровичей, вдова Александра Михайловича Настасья, тоже ездила в Литву в 1363/1364 г. В 1364 г. она вернулась от двора своего зятя Ольгерда вместе с внучкой в Тверь. Митрополит Алексей приезжал в Тверь крестить эту литовскую княжну[734]; более явным образом он вряд ли мог бы выразить свое одобрение литовским связям Александровичей.

В 1365 г. Тверскую землю посетила эпидемия чумы. С ноября этого года по февраль следующего, 1366 г., умерли трое братьев Михаила Александровича, князь Семей Константинович, а также княгиня Настасья и другие княгини. После смерти Всеволода Михаил Александрович был теперь не только «de facto», но и «de jure» главным конкурентом своего двоюродного брата Михаила Васильевича в борьбе за тверское княжение. Высокая смертность от чумы среди членов тверского княжеского дома повлекла за собой дополнительное усиление позиций Михаила Александровича: о потомстве его младших братьев Владимира и Андрея ничего не известно, а сыновья Всеволода впервые упоминаются летописями с 1390-х гг., т. е., по всей вероятности, к Михаилу Александровичу перешло управление Холмским уделом его несовершеннолетних племянников. Это предположение имеет под собой солидную основу, поскольку от чумы умерла и жена Всеволода. Тем самым Михаил получил возможность распоряжаться помимо Микулина еще и Холмом, и неизвестными нам владениями своих младших братьев[735]. К этому добавились и новые территориальные приобретения: Семен Константинович перед смертью завещал свою часть отцовского удела не родному брату Еремею Константиновичу, а двоюродному — Михаилу Александровичу[736]. Фактически власть над Тверским княжеством тем самым все более переходила к Михаилу Александровичу, хотя его дядя Василий Михайлович номинально оставался великим князем тверским[737]. В некоторых вариантах «Жития» Михаила Александровича незадолго до сообщения о его смерти в 1399 г. говорится о том, что правителем Твери Михаил стал на тридцать четвертом году жизни[738]. Начало его правления соответственно нужно относить к 1365 г. В действительности же он взошел на тверской престол тремя годами позже.

Свое желание укрепить собственную власть в пределах Тверского княжества Михаил подчеркнул строительством в 1366/1367 г. нового укрепления (Новый Городок)[739] на Волге, позднейшей Старицы[740].

Тверские соперники Михаила в том же году прореагировали на достигнутое в течение короткого времени значительное усиление власти удельного князя микулинского. Восходящий к великокняжескому тверскому своду начала XV в. (т. е. ко времени правления сына Михаила Александровича — Ивана Михайловича) Рогожский летописец рассказывает о новых конфликтах так, как если бы Михаил Александрович был уже великим князем тверским:

В сообщении, почти аналогичном приведенному. Никоновская летопись, составленная намного позже Рогожского летописца, но применительно к тверскому материалу восходящая все же к кашинской летописной редакции 1425 г., называет, однако, «князьями» и Василия Михайловича, и Михаила Александровича[742]. Анахронистическое употребление великокняжеского титула в Рогожском летописце привело к возникновению недоразумений в исследовательской литературе[743]. В действительности Михаил Александрович не предпринимал никаких инициатив по смещению своего дяди с тверского княжения. Попытку попросту занять место Василия самому невозможно было предпринять без политического риска. Михаил Александрович имел основания вести себя осторожно, поскольку Москва уже преодолела свою временную слабость. В это время Москва быстро разделалась с враждебными ей князьями в Ростове, Галиче и Стародубе[744]. Кроме того, тверская церковь, глава которой утвердил распоряжение в пользу Михаила Александровича в завещании Семена Константиновича, могла и не санкционировать незаконное вокняжение. Осторожная тактика Михаила по отношению к Москве все же привела к желаемому успеху. Тверской летописец сообщает:

Тем самым москвичи вновь недвусмысленно выступили против Александровичей. При этом их расчеты, по-видимому, выглядели так: при получении Еремеем Константиновичем наследства своего брата и (с дальним прицелом) при сохранении тверского княжения за кашинской линией Тверское княжество вновь будет раздроблено сильнее, чем после эпидемии чумы (1365–1366 гг.), повлекшей за собой концентрацию власти в руках Михаила Александровича. Вероятно, этот мотив был для Москвы более весомым, чем связи Михаила с Литвой; связи эти стали интенсивными до такой степени, что в конце концов стали представлять собой серьезную опасность для Москвы.

Насколько ослаблен был Василий Михайлович еще до московского вмешательства, видно по тому, что случилось после бегства Михаила в Литву: Василий сразу двинулся на Тверь «с всей силой кашинской», чтобы вместе со своим сыном Михаилом Васильевичем и Еремеем Константиновичем подавить сторонников Михаила Александровича:

По большей части ошибочно предполагается, что войска Василия вышли в поход на Тверь[748], на самом же деле они выступили против Городка, незадолго до этого укрепленного по приказу Михаила Александровича, и тщетно пытались взять это только что воздвигнутое укрепление.

Волости тверской церкви (тверской епископский собор был посвящен святому Спасу) располагались на юго-западе Тверского княжества в районе Холма. Поход кашинцев и москвичей явно был направлен против контролируемых Михаилом Александровичем областей в треугольнике: Новый Городок (Старица) — Микулин — Холм[751]. Опустошение епископских владений указывает при этом на то, что тверской епископ, как и прежде, поддерживал юридические притязания Михаила[752]. Впрочем, московское нападение на церковные волости должно было еще более усилить симпатии тверского клира к Михаилу Александровичу[753]. Когда Михаил Александрович в конце октября 1367 г. вернулся в Тверскую землю с литовским войском, он не встретил никакого сопротивления, но смог благодаря внезапному нападению пленить великую княгиню Елену, а также жену князя Еремея и многочисленных бояр и служилых людей князя Василия Михайловича[754]. Великий князь Василий был в это время в Кашине. Туда и послал свои войска Михаил Александрович. Примерно за десять километров до Кашина навстречу войскам Михаила выехали послы Василия Михайловича и епископа Василия[755]. Михаил Александрович вел с ними переговоры, результатом которых стало заключение мира с Василием Михайловичем и освобождение великой княгини Елены. В связи с последующим заключением мира между Михаилом Александровичем и московским великим князем Троицкая летопись сообщает, что и после описанных выше событий Михаил признавал приоритет своего дяди Василия Михайловича, законного великого князя тверского:

Почему Михаил отказался воспользоваться своим военным преимуществом против Василия Михайловича? Воздействовать на него здесь могли два обстоятельства: в случае нападения на Кашин Москва явно не стала бы сидеть сложа руки, и очень сильным должно было быть стремление к внутреннему миру в Тверском княжестве. Сообщение Никоновской летописи полно похвал великодушию Михаила, благим мыслям, которые дал ему Бог. Далее в этой летописи откровенно подчеркивается радость, с которой все слои населения восприняли заключение мира: бояре, вельможи, гости, торговцы, ремесленники и работные люди[757]. В принципе именно для Никоновской летописи нельзя исключать, что данный пассаж был добавлен каким-то сводчиком в более позднее время; сгруппировав все наличные факты, можно все же прийти к выводу, что Михаил Александрович по всей видимости ставил своей целью достижение максимально широкого согласия среди тверского населения.

Зимой 1367/1368 г. к Михаилу обратился Еремей Константинович, выступавший прежде против князя микулинского из-за наследства своего брата Семена. Михаил дал Еремею «Любовь великую» и отпустил его княгиню. 6 января 1368 г. с Михаилом Александровичем встретился и Михаил Васильевич, сын Василия Михайловича. Таким образом, Михаил Александрович заключил мир и с этим своим двоюродным братом. Немного спустя было заключено его соглашение и с московским великим князем. Но еще в конце мартовского года, т. е. в январе или феврале 1368 г., оказалось, что мир, обеспеченный большим количеством взаимных соглашений, был непрочен: Еремей Константинович нарушил данную им Михаилу Александровичу клятву и отправился в Москву[758].

Москвичи не сразу отреагировали на развитие ситуации новым вмешательством в тверские дела. Пока московские войска отвоевывали у литовцев захваченную ранее Ржеву, в Москве явно занимались подготовкой новой интервенции и обеспечением ее внешней безопасности. После взятия Ржевы великий князь Дмитрий Иванович и митрополит Алексей призвали князя Михаила Александровича в Москву, клятвенно пообещал ему дружеское отношение, но «сьдумавъ на него съветъ золъ»[759]. В Москве с Михаилом велись переговоры, не принесшие, однако, успеха москвичам, на который они рассчитывали: очевидно, что Михаил не собирался уступать Еремею. Поэтому москвичи повели себя отнюдь не гостеприимно:

Заключительную фразу этой цитаты стоит рассмотреть более пристально. Кто владел упомянутой крепостью вместе с Еремеем Константиновичем, видно по тому, что зимой 1368/1369 г. москвичи вернули городок Михаилу Александровичу[762].

Вероятно, этот городок относился к уделу Семена Константиновича и близок к Семенову городку, располагавшемуся к северу от Нового Городка (Старицы)[763]. Таким образом, Москва обеспечила себе форпост в западной части Тверского княжества, куда великий князь московский в качестве защитника князя Еремея поставил своего наместника. Тем самым московское вмешательство в тверские дела вышло далеко за рамки простой поддержки той или иной из борющихся сторон. Москва получила теперь плацдарм, позволявший ей постепенно осуществить полную ликвидацию суверенитета тверских князей, как это уже было проделано во многих более мелких княжествах Суздальской Руси.

Выражение «не было бы счастья, да несчастье помогло» вполне можно отнести к Михаилу Александровичу: удачей для него оказалось неожиданное появление в Москве трех татарских послов[764], — этому обстоятельству он и был обязан своим освобождением. Однако цена, которую ему пришлось заплатить за это, была высока. Недовольство Михаила по этому поводу тверской летописец выразил следующим образом:

А. В. Черепнин истолковывает это сообщение в том смысле, что Михаил готовил войну против Москвы[766]. Никаких доказательств этому здесь нет И при возникновении следующего конфликта Михаил Александрович был обороняющейся, а не атакующей стороной.

24 июля 1368 г. «преставися князь Василей Михайловичь Тверский (так!) въ Кашине»[767]. Как и ранее. Василий явно предпочитал иметь местопребывание не в своей столице Твери, но в Кашине. Это показывает, сколь слаб даже с учетом московского вмешательства был Василий Михайлович против Михаила Александровича. Смерть Василия явно имела место раньше, чем москвичам удалось дополнительно ослабить тылы Михаила в Тверской земле.

В соответствии с правом старшинства великим князем тверским после смерти своего дяди становился Михаил Александрович. Москвичи же и не думали мириться с этим фактом. В конце лета 1368 г.[768]

Так началась семилетняя борьба великого князя тверского за свой стол.