Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

Заключение

Тверь стала центром самостоятельного княжества лишь в 1247 г., но значение ее во второй половине XIII в. быстро возрастало. Молодое княжество усиливалось благодаря своей привлекательности для переселенцев; их потомки потянулись сюда со времени монгольского нашествия (1237/1238 г.), привлеченные сравнительной безопасностью Твери от татарских набегов и расположением Твери на Волге, важнейшем из торговых путей для Великого Новгорода. В течение последних трех десятилетий XIII в. тверским князьям удалось даже встать в оппозицию по отношению к великим князьям владимирским (впрочем, довольно слабым) и их союзникам.

Еще более юное Московское княжество, первоначально союзное Твери из-за совпадения интересов, благодаря мощной территориальной экспансии смогло на рубеже XIV в. догнать Тверь, отыграв таким образом преимущество, полученное Тверью из-за более раннего начала политического развития. Представляется, помимо этого, что дальнейшему подъему Москвы способствовал сам принцип старшинства князей, сидевших в городе. Однако смерть Даниила Александровича Московского (1303 г.), уже в 1304/1305 г. дала тверскому князю Михаилу Ярославичу шанс обеспечить господствующее положение Твери на Руси; при этом в качестве великого князя владимирского он мог опираться на объединенные силы мощного собственного Тверского удела, великого княжения и на ресурсы, находившиеся в его распоряжении как князя Великого Новгорода. Однако Михаилу Ярославичу оказали сопротивление князья московские, лишившиеся великокняжеского престола, который они уже считали своим, и Великий Новгород, ограниченный в своих привилегиях (надо сказать, что сам Михаил Ярославич поступал по отношению к предшествующим великим князьям точно так же). Неловкие действия Михаила к тому же превратили его во врага нового митрополита Петра и, тем самым, значительной части русской церкви. Решающей для последующего падения Михаила стала потребность татар в получении все новых и новых даней; и после того, как Михаил уже осуществил значительные выплаты, в 1317 г. хан Узбек поставил новым великим князем московского князя Юрия Даниловича. Когда впоследствии в ходе начатой Юрием войны Тверь показала свое военное превосходство, для татар это стало решающим моментом, определившим их дальнейшую поддержку Москвы. Так дело дошло до казни Михаила Ярославича в Орде в 1318 г. Это, однако, не означает, что татары полностью отвернулись от Твери;

против этого весьма убедительно свидетельствуют последовавшие друг за другом поставления великими князьями владимирскими двух сыновей Михаила, Дмитрия и Александра (1322 г., 1326 г.). Дмитрий стал великим князем, когда Юрий Московский занялся действительными или предполагаемыми махинациями при выплате дани, утаивая ее часть. Здесь отчетливо видно, сколь существенное воздействие на татарскую политику оказывала выплата дани Дмитрий в свою очередь также допустил «промашку», собственноручно убив Юрия при ханском дворе; за это ему пришлось заплатить не только великокняжеским столом, но и жизнью. Ставшему после него великим князем Александру Михайловичу не повезло: вскоре после его восшествия на великокняжеский престол в Тверь прибыл татарский посол Чолхан, который вел себя вместе со своими людьми настолько бесцеремонно, взимая дани и осуществляя реквизиции, что тверичи восстали против него (1327 г.). В результате этого восстания и Александр потерял великое княжение во Владимире; ретроспективный взгляд позволяет именно с этого времени говорить об укреплении господства Москвы над Русью. В последующее время великое владимирское княжение остается за московскими правителями, если не считать кратковременных попыток потеснить своих московских противников, предпринятых князьями Нижнего Новгорода и Твери (еще раз) во второй половине XIV в.

Иван Калита смог воспользоваться тверским восстанием 1327 г. для того, чтобы обеспечить подъем Москвы; он пошел полным ходом, поскольку предпосылки его были гораздо более благоприятными, чем в случае с Тверью. Время, когда перевод стрелки на тверские рельсы был еще возможен, пришлось на эпоху, в которую Орда при хане Узбеке достигла наивысшей точки своего могущества. Татары могли в это время навязывать свою волю зависимым русским княжествам в любом отношении: для этого достаточно было послать на Русь войска или же просто пригрозить карательной экспедицией. Уже во второй половине XIV в. положение изменилось: Орда была ослаблена внутренними противоречиями, в то время как власть Москвы на Руси возросла благодаря значительным территориальным приобретениям. Татары были больше не в состоянии на длительное время изменить соотношение сил на Руси. Поэтому неоднократно применявшийся в первой половине XIV в. прием убийства русских князей татарскими властителями впредь более не практиковался. Тех, кто готов был оплачивать свою безопасность от все еще грозных татарских набегов, по возможности оставляли в живых. А между тем Москва превратилась в наиболее платежеспособное из русских владений, значительно выделяясь в этом отношении из всех остальных.

Изменилась ситуация и в другом отношении. Прежде русские безнадежно уступали татарам в военном отношении, теперь же они догнали их и в силе. В первую очередь это продемонстрировала победа Москвы на Куликовом поле (1380 г.), значительно повысившая престиж великого князя московского. Отказ Москвы от тверской помощи, но время похода Едигея (1408 г.) тоже показывает, до какой степени изменилось общее соотношение сил. В XV в. превосходство Москвы в силе над Тверью было настолько велико, что хан Улу-Мухаммед, пленивший в 1445 г. великого князя московского, явно и не помышлял о том, чтобы извлечь из этой ситуации для себя выгоду, облагодетельствовав великого князя тверского. Вместо этого печальную судьбу Василия II попытался обернуть в свою пользу второй московский князь, Дмитрий Шемяка. с которым, со своей стороны, намеревался установить контакт и хан. В XIV в. в подобном случае претендентом на великокняжеский престол наверняка выступил бы князь тверской или нижегородский.

Был и второй фактор, по существу и приведший на протяжении 1300–1330 гг. к тому, что господствующая роль в северо-восточной Руси досталась не Твери, а Москве. Твери оказали сопротивление мощные силы, в первую очередь — Москва и Великий Новгород. После утраты великого княжения Александром Михайловичем Тверским в 1327/1328 г. у Москвы не было впоследствии ни одного соперника и ни одной соответствующей ей по силе коалиции противников, противостояние которых могло бы ввести Москву в определенные рамки столь же удачно, как это было проделано с Тверью в более раннее время. Хотя в 1340-е гг. и имело место сотрудничество многих «держав средней руки» (при участии Твери), из числа русских княжеств, создававших некий противовес Москве, просуществовал этот альянс совсем недолго. В то же самое время Москва продолжала начатую ею еще в первые годы XIV в. политику аннексий малых владений. Москва добивалась все более подавляющего территориального перевеса над теми княжествами, которые сохраняли свою независимость.

С середины 1340-х гг. Тверь испытывала серьезные трудности из-за внутренних конфликтов. Из-за них тверские князья перестали быть конкурентами московских в широком смысле этого слова. Более того, в ходе этих конфликтов не раз было поставлено под вопрос само существование сильной княжеской власти в Твери, равно как и существование «местного» тверского великого княжения, разваливающегося в результате внутренних столкновений. Внутренняя борьба за власть резко обострялась из-за вмешательства татар, литовцев и, в первую очередь, Москвы. Фазу агрессивного вмешательства в московской политике следует отличать при этом от другой: в ходе этой второй фазы поддержка, оказываемая Москвой отдельным тверским князьям, не влекла за собой начала военных действий.

Эти перемены в московской политике могли быть вызваны тем, что великий князь тверской Михаил Александрович нашел с литовской помощью настолько удачное противоядие на прямую интервенцию Москвы, возобновив в связи с этим (хотя и безуспешно) тверские притязания на великокняжеский стол во Владимире, что Москва даже после благоприятного с московской точки зрения мирного договора 1373 г. воздерживалась от военного вмешательства в тверские дела. Таким образом, 1375 г. представляет собой веху, отмечающую изменения в методах, которыми пользовалась Москва, но не в целях, которые она ставила перед собой. Одной из этих целей было использование внутренних тверских конфликтов. Вплоть до времени правления великого князя тверского Ивана Михайловича (1399–1425 гг.) эти опасности, проистекавшие как изнутри, так и извне, значительно связывали свободу действий тверских правителей. На протяжении XIV в. становилось все более явным, что, начиная с 1327/1328 г. главный вопрос для Твери заключался уже не в том, сможет ли она занять место Москвы, а окажется ли она в состоянии утвердиться в качестве самостоятельного государства наряду с Москвой. Попытки Михаила Александровича приобрести владимирский стол были в этом смысле скорее исключением, и привели они по существу лишь к тому, что Москва при Дмитрии Донском первое время оказалась не готова к сосуществованию с независимой от нее и объединенной при великом князе Михаиле Александровиче Твери. Когда попытки Михаила не дали никаких результатов, а Москва, со своей стороны, отказалась от агрессивного вмешательства в тверские дела, политика Твери и при этом правителе свелась к обеспечению независимости Твери, существующей наряду с Москвой. «Тверская великая свобода», которую, по словам жития Михаила Александровича, славили тверичи после его смерти в 1399 г., указывает на осознание сосуществования Московского и Тверского государств, из которых последнее окончательно оформилось уже при Борисе Александровиче (1425–1461 гг.). Во время правления Бориса сошлись воедино три фактора, которые способствовали концепции тверской самостоятельности: прекращение внутренних междоусобиц в Твери после установления Борисом Александровичем «самодержавного правления»; внезапное начало большой династической воины в Московском государстве; внутренняя борьба в Литве. В Литве энергично поддержанный Тверью Свидригайло проиграл борьбу уже в середине 1430-х гг. Представляемая им концепция независимого от «латинской» Польши литовско-западнорусского государства, которое могло бы стать идеальным союзником для Твери, тем самым оказалась неосуществимой. Эго в значительной степени выбило почву из-под ног Бориса Александровича применительно к тем политическим целям, которые он ставил перед собой. Когда впоследствии, в 1446 г. в Москве прочно встал на ноги выступивший в качестве «самодержавного» правителя Дмитрий Шемяка, Борис Александрович, долго занимавший выжидательную позицию и даже отчасти стимулировавший продолжение московских распрей, решился активно поддержать ослепленного Василия II. Если принять во внимание слепоту Василия, малолетнего московского наследника Ивана и выгоды, которые Борис Александрович действительно извлек из возвращения Василия II на московский великокняжеский престол, прежде всего — передачу ему Ржевы, то это решение, исходя из тогдашней ситуации, воспринимается как исключительно рациональное, оптимально соблюдающее тверские интересы.

Основу тверских представлении о равноправной с Москвой роли Твери окончательно разрушило поразительно быстрое восстановление Москвы в 1450-е гг., которое с учетом размаха предшествующих войн следует рассматривать как знак выдающейся мощи, уже достигнутой к этому времени Москвой. Упадок Твери при Михаиле Борисовиче был предрешен и его малолетством в начале правления (1461–1485 гг.), но в первую очередь — отъездом тверских бояр и удельных князей в Москву. Частично их отъезд был связан с общим упадком тверского могущества и его следует понимать, как своевременный переход на сторону сильнейшего, частично же он был явным следствием количественного прироста знати после прекращения эпидемий чумы. Московское государство, в отличии от Твери, сделавшее ставку на экспансию, предлагало лучшие возможности для, обогащения — Когда Михаил Борисович, почувствовав упадок своей власти, стал в конце концов искать в 1480-е гг. помощи Литвы, то выяснилось, что он не только попал в сферу московского политического влияния, но и не имел достаточной опоры в собственных землях. Поэтому ему пришлось в 1485 г. бежать в Литву, и его великое княжество было для него потеряно навсегда.

Тверские отношения с Литвой вообще играли в тверской политике важную роль. До конца XIII в. тверские «контакты» с Литвой представляли собой по преимуществу военные столкновения. В первые Три десятилетия XIV в. завязывающиеся первые позитивные отношения с западным соседом Твери явно никак не сказались на поражении Твери в борьбе за великое владимирское княжение. Стремление обезопасить западную тверскую границу от Литвы, энергично расширяющей свои пределы со времени правления Гедимина (1316 г.), в 1320/1321 г. привело к заключению брака между Дмитрием Михайловичем Тверским и дочерью Гедимина Марией. Уже говорилось, что этот брак не помешал татарам сделать Дмитрия в 1322 г. великим князем владимирским. Только при убийстве в Орде Александра Михайловича (1339 г.), бежавшего после восстания против Чолхана в Псков, а позже на некоторое время в Литву, его связи с литовцами явно сыграли свою роль. При этом вплоть до 1360-х гг. Литва была лишь убежищем, в котором тверские князья или удельные князья Тверской земли искали защиты от татар, от Москвы, или (в случае с удельными князьями) от тверского правителя. До военного сотрудничества и прямого вмешательства Литвы в пользу одного из тверских князей дело дошло впервые в конце 1360-х гг. Тогда Михаил Александрович (сначала как князь Микулинский, а потом как законный князь тверской) получил поддержку от своего родственника великого князя литовского Ольгерда. До этого Ольгерд уже поддержал старшего брата Михаила Всеволода против великого князя тверского Василия Михайловича, дяди Всеволода и Михаила, пригрозив своим военным вмешательством.

То, что союз Михаила Александровича с Литвой был заключен в изменившейся ситуации, можно заметить уже по наделению Михаила ярлыком на великое владимирское княжение со стороны хана Мамая, несмотря на сотрудничество тверского князя с Литвой.

Рассматривая вопрос о дальнейшем оформлении отношений между Тверью и Литвой, но время правления Михаила Александровича, можно указать на определенные противоречия, существовавшие как в отношении обоих союзников к Москве, так и в плане церковной политики. Так называемая тверская «ориентация» на Литву (понятие, применяемое Дж. Феннеллом, к примеру, уже для первой половины XIV в.) при более внимательном рассмотрении ограничивается стремлением Твери иметь Литву своим союзником. Весьма показательно, что это стремление постоянно усиливалось именно в те моменты, когда Тверь находилась в Трудном положении из-за ожидаемого или уже осуществившегося московского нападения. С этими устремлениями Твери не было связано культурное или церковное сближение ее с Литвой. Более того, интенсивные контакты между Тверью и афонскими монастырями показывают, что Тверь оставалась твердо связанной с православным миром. Но одновременно мы сталкиваемся с очевидным стремлением Твери идти собственным, независимым от Москвы путем благодаря церковным и культурным стимулам, доходящим до Твери из греческого православного центра. В конце 1390-х — начале 1400-х гг. выяснилась готовность великих князей тверских Михаила Александровича и Ивана Михайловича к сотрудничеству с Москвой в политической сфере: Тверь готова была совместно с Москвой бороться против Литвы в обмен на московский отказ от вмешательства в тверские дела. Разрыв союза между Москвой и Тверью, произошедший при заключении перемирия на Плаве в 1406 г., был обусловлен в конечном счете неготовностью москвичей признать Тверь равным себе партнером. Москва после этого вновь начала поддерживать строптивых тверских удельных князей, а великий князь тверской, придерживавшийся определенное время политики нейтралитета, вновь стал искать союза с Литвой, уже доказавшего свою действенность, причем союз этот обеспечивал Твери защиту такого рода, которая не влекла за собой автоматически начало войны с Москвой.

Когда после смерти Витовта (1430 г.) в Литве разгорелась борьба за власть, Борис Александрович поддержал Свидригайло; о причинах этого выбора уже говорилось. После того, как Свидригайло уступил поддерживаемому Польшей Сигизмунду, отношения Твери с Литвой значительно ухудшились. В конце 1440-х гг. Казимир, великий князь литовский и король польский, попытался возобновить политику восточной экспансии, переживавшую затишье со дней Витовта. Силы Москвы в это время еще были связаны противостоянием Василия II и Дмитрия Шемяки, так что Твери пришлось отражать литовскую угрозу, будучи в основном предоставленной самой себе. Лишь князь можайский, один из московских удельных князей, пришел на помощь тверичам. Тверская готовность противостоять литовскому войску в открытом бою заставила литовцев отступить и заключить мирный договор. В последующие десятилетия интересы Казимира и всего Ягеллонского дома во все большей степени направлялись к целям, лежащим на западе. Неготовность Казимира к участию в крупных военных столкновениях на востоке была еще раз продемонстрирована впоследствии (на сей раз Тверь понесла от этого ущерб), когда последний великий князь тверской Михаил Борисович сделал ставку и, а помощь Литвы, гарантированную договором 1483/1484 г. Казимир же, предоставил Тверь самой себе, а фактически — значительно превосходящим ее в силе москвичам. Таким образом, для Михаила Борисовича Литва вновь сыграла ту же роль, что и для тверских князей полтора столетия назад: роль убежища.

События 1483 г. показали, что Михаил Борисович утратил поддержку влиятельных кругов тверского населения. По сути дела, в источниках содержится поразительно мало указаний на позицию, занимаемую тверичами по отношению к политике своих князей. К тому же все сохранившиеся сообщения выражают лишь то, что хотели сказать летописцы: историк весьма ограничен при вынесении суждения о «популярности» политических решений тверских князей и при оценке силы и распространенности тверского регионального сознания очень узкой и к тому же проблематичной источниковой базой. Все же тезис о том, что тверские правители вплоть до Бориса Александровича, а, скорее всего, до первых лет правления Михаила Борисовича, могли положиться на окружение из своих подданных, представляется справедливым. При Михаиле Ярославиче Тверь стала наиболее значительным княжеством северо-восточной Руси. Наверняка можно предполагать, что жители Твери извлекли выгоды из ее подъема. Поездка Михаила в Орду в 1318 г. на самом деле могла предотвратить татарский карательный поход. Это делает вполне достоверным участие тверского населения в похоронах Михаила, о чем рассказывает повесть об убиении тверского князя. Сила традиции, связывавшей народ со своим князем, была подкреплена и дополнительно усилена его практическими действиями как защитника своей земли.

Быстрый подъем Михаила Александровича в 1360-е гг. также вряд ли можно было себе представить без его опоры на тверское население. В ходе столкновения Михаила с его дядей Василием Михайловичем это выявилось в том, что Василий в конце концов предпочел жить в своем Кашинском уделе, несмотря на то, что он был великим князем тверским. Особенно явной поддержка Михаила Александровича тверичами становится во время его правления в качестве великого князя тверского. Еще сильнее держаться за своего князя тверичей явно побуждали все новые и новые нашествия московских войск, сопровождавшиеся грабежами тверских волостей, пожарами в деревнях и городах и убийствами или угоном их жителей; отношение тверичей к своему князю не менялось от того, что он много раз вынужден был оставлять свою землю. Различия между Тверью и другим (не менее значительным) «местным» великим княжеством — Нижегородским, в этом плане особенно показательно. В 1392/1393 г. правление великого князя нижегородского Бориса Константиновича закончилось в результате боярского заговора, так что в этом случае Москве даже не пришлось предпринимать никаких военных усилий. Тверь пала лишь примерно век спустя и лишь после неоднократных военных акций Москвы. В 1375 г. Тверь выдержала месячную осаду, причем жители города не поддались соблазну и не изменили своему князю. В XV в. источники все более рельефно выражают специфическое тверское региональное сознание. Это относится и к восхвалению «Тверской великой свободы», прославляемой в житии Михаила Александровича, и к призыву «отечества держаться», обращенному к вероломному удельному князю Юрию Всеволодовичу Холмскому, и, наконец, к словам тверского купца Афанасия Никитина, вспоминавшего свой отъезд «от святого Спаса златоверхого». Эмоциональная привязанность тверичей к своему городу и своей земле явно не прекратила существовать в 1485 г. и была замещена самоидентификацией с широко понимаемой «землей русской». Осознание своей причастности к Руси и ее культуре, насколько мы в состоянии увидеть, ощущалось в Твери постоянно. Подобному осознанию соответствовало также обособление себя от «иноплеменных» и «иноверных». В 1485 г. в процессе внутреннего развития и в результате общих изменений в политической среде была разрушена только властно-политическая база тверской самостоятельности.

Одно место из московской «Степенной книги», выражающей «официальную» точку зрения на русскую историю, принятую в Москве середины XVI в., показывает, сколь значительной продолжала представляться москвичам Тверь спустя много десятилетий после ее присоединения. Составитель «Степенной книги» прославляет великого князя Ивана III:

Как точно констатирует Г. Штекль, в атом перечислении фигурирует пестрая смесь географических названий[1598]. Для нас же важно, однако, что Тверь упомянута здесь в качестве единственной из русских земель. Даже в середине XVI в. еще явно было живо ощущение, что некогда Тверь представляла собой самостоятельное политическое образование, превосходившее в этом смысле все иные русские территории, включенные Иваном III в Московское государство[1599].