Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Борьба Михаила Александровича против Москвы и неустойчивая позиция Литвы и Орды (1368–1374 гг.)

Московское нападение на Тверь, вынудившее Михаила Александровича бежать в Литву еще более решительно, чем присутствие московского наместника в Семеновом городке, поставило вопрос о том, сохранит ли Тверь свою независимость или попадет под протекторат Москвы.

Неизвестно, что происходило в Твери после бегства Михаила Александровича. По всей видимости, Михаилу Васильевичу Кашинскому, двоюродному брату великого князя тверского, не удалось с московской помощью установить свой контроль над великим княжеством Тверским. Михаил Александрович в Литве не бездействовал: он принес жалобу своему свояку Ольгерду на великого князя Дмитрия Московского, попросил у него помощи и защиты и убедил литовского великого князя выступить в поход против Москвы. Сестра Михаила Ульяна должна была энергично поддержать его в этом[770].

Осенью 1368 г. Ольгерд «в силе тяжелой» выступил в поход против Москвы. Эффект неожиданности, к которому, согласно единодушным высказываниям московских и тверских летописцев, стремились литовцы[771], был достигнут (хотя в этом и сомневается Л. В. Черепнин[772]) благодаря тому, что Ольгерд напал на Москву не с северо-запада из района Ржевы, а с юго-западного направления. Кроме того, при продвижении войск строго обеспечивалась секретность[773]. После трех побед над московскими сторожевыми отрядами и союзным Москве правителем небольшого княжества Оболенского Ольгерд, в войско которого входили и смоленские отряды, в октябре 1368 г. подошел к Москве. Три дня и три ночи его войска держали город в осаде. Но воздвигнутая годом ранее каменная твердыня московского кремля все же устояла. Незадолго до появления литовцев Дмитрий Московский приказал поджечь неукрепленный городской посад, чтобы лишить Ольгерда необходимых для осады материалов. Вообще сомнительно, думали ли литовцы об организации длительной осады зимой, поскольку люди Ольгерда подожгли к тому же и оставшиеся невредимыми части посада и окружающие Москву монастыри. В Рогожском летописце несколькими строками ниже описания осады Москвы повествуется об уходе войск Ольгерда и без всякой видимой связи с литовским походом сказано:

Тем самым московский великий князь Дмитрий бесславно отказался от своего опорного пункта на тверской территории. Московские летописцы умалчивают об этой неудаче. Вместо этого они красноречиво жалуются на поражение Москвы, причиной которого был Михаил:

Тверской летописец, напротив, высказывается об имевших место событиях в ветхозаветной традиции:

У Ольгерда были свои цели, осуществления которых он добился первым из своих московских походов. Михаил Александрович вновь был правителем великого княжества, независимого от Москвы и склонного к дружбе с Литвой. Может быть, Ольгерд вернул себе и район Ржевы, совсем незадолго до этого (в том же 1368 г.) захваченный москвичами: несколькими годами позже вновь сообщается о московском походе на Ржеву[777] без указания на то, когда город успел снова попасть в литовские руки. Как уже упоминалось, географически Ржева представляла собой как бы мостик между великими княжествами Литовским и Тверским.

Осенью следующего (1369) года Михаил Александрович приказал построить в Твери новое оборонительное сооружение[778]. Его опасения наверняка не были беспочвенными, если принять во внимание действия Москвы в два предшествующих года. Кашинский князь Михаил Васильевич зимой 1369/1370 гг. отправился в Москву, чтобы принести жалобу митрополиту Алексею на тверского епископа[779]. Москва снова получила повод для вмешательства из-за тверских противоречий между великокняжеской властью удельных князей. В Москве также готовились к новому противостоянию. В подмосковном городе Переяславе, расположенном к востоку от Тверского княжества, в 1369/1370 г. были сооружены новые укрепления. Кроме того, московские войска напали на смоленские земли; напомним, что годом ранее смоленские отряды сражались на стороне Ольгерда[780]. В начале мартовского года 1370/1371 московское войско выступило против находившегося под литовской властью Брянска[781]. Михаил Александрович ощущал грозящую ему опасность и попробовал достичь компромисса с Москвой:

Месть Москвы за поражение, понесенное в конце 1368 г., не только готовилась загодя, но и была освящена высшим духовным авторитетом Руси: митрополит Алексей вместе с великим князем Дмитрием принесли константинопольскому патриарху жалобу на русских князей, поддерживающих язычников-литовцев против Москвы, вопреки принесенной ими Москве присяге. Из ответного послания патриарха Филофея от июня 1370 г. следует, что Алексей отлучил этих князей, т. е. тверского и смоленского. Патриарх утвердил это церковное наказание и выдвинул в качестве условия его отмены присягу на верность Москве[783]. Тем самым Алексей полностью превратил пост митрополита в орудие московской политики; тем самым, однако, продолжал разрушаться его общерусский авторитет. В следующем году в Константинополе появился некий архимандрит из Твери, защищавший политику своего князя перед патриархом[784].

Когда после расторжения мира в августе 1370 г. московские войска вновь перешли в наступление, Михаил Александрович явно не видел шансов на успешную защиту своей земли. Он снова бежал в Литву. Московское войско опустошало в первую очередь западную часть тверской территории, где в основном и располагались вотчины Михаила Александровича. Москвичи стояли в Родне, местечке на Волге между Новым Городком (Старицей) и Зубцовом[785], потом они осадили Зубцов и сожгли его, предварительно выпустив из города жителей. Непосредственно после этого был взят Микулин, в прошлом — центр удельного княжества Михаила Александровича. Великий князь Дмитрий Иванович Московский воевал

Михаилу Александровичу между тем не удалось, однако, побудить своего свояка Ольгерда к новому выступлению против Москвы. Силы Литвы были связаны серьезным конфликтом с Немецким орденом[787]. Все же Михаилу помогло прибытие в Тверь вскоре после его бегства в Литву двух татарских послов: Каптагая и Тюзака. Они намеревались вручить Михаилу Александровичу ярлык «на Тверское княжение»[788]. Этим объясняется и отсутствие летописных сообщений о нападении москвичей на саму Тверь. После вмешательства татарских послов великий князь Дмитрий явно отозвал свои войска с тверской территории. Если доверять уже цитировавшемуся известию, московским нашествием должны были быть затронуты «вся власти и села Тверские», но конкретно в нем названы лишь районы, расположенные в западной части великого княжества Тверского. Таким образом, вопрос о том, к кому перешла теперь власть над великим княжеством Тверским, оставался на некоторое время открытым: Михаил Александрович пребывал в изгнании, а его двоюродный брат Михаил Васильевич Кашинский не мог утвердиться на его месте в качестве правомочного правителя Твери по причине отсутствия у него татарского ярлыка[789].

В этой ситуации Михаил Александрович решился на «открытое противостояние властным устремлениям Москвы, объявив о своих притязаниях на владимирский престол»[790]. Вскоре после московского нападения[791] он поехал из Литвы в Орду. Это был хорошо рассчитанный шаг, посредством которого великий князь тверской в свою очередь ставил Москву в весьма тяжелое положение. Между тем в Орде подходил к концу период междоусобиц. Политику татар определял теперь в качестве единоличного правителя хан Мамай; от него Михаил Александрович и получил ярлык на великое владимирское княжение:

Попытка Михаила реально овладеть землями, относящимися к великому княжению владимирскому, натолкнулась на силу, которую имели в этих землях московские правители. Никоновская летопись сообщает, что Михаил, узнав из Москвы о новых готовящихся против него мерах[794], снова бежал в Литву.

В конце ноября 1370 г. Ольгерд выступил в свой второй зимний поход против Москвы. После безуспешной попытки взять Волок Дамский литовское войско 6 декабря подошло к Москве. Загородье и посад, незащищенные или легко защищенные поселения ремесленников и торговцев, были частично разрушены и сожжены. Литовцы стояли под Москвой восемь дней. Однако Ольгерда очень обеспокоил сбор войск в Перемышле, примерно сорока пятью километрами южнее Москвы. Владимир Андреевич Серпуховской, двоюродный брат великого князя Дмитрия, соединял в Перемышле свое собственное войско с рязанскими отрядами, во главе которых стоял князь Владимир Дмитриевич Пронский. Узнав об этом, Ольгерд

Это сообщение Рогожского летописца весьма непосредственно и без всяких прикрас выражает недовольство, с которым тверичи прореагировали на поведение Ольгерда. Побудительные мотивы великого князя литовского не ясны. Может быть, он рассчитывал на быстрый успех, как в конце 1368 г., и был теперь обеспокоен перспективой вовлечения в длительное столкновение с Москвой; уже говорилось, что Ольгерду приходилось одновременно заботиться и о безопасности «второго фронта» Литвы, границы с орденскими землями. Возможно также, что И. Б. Греков прав, и Ольгерда ввело в заблуждение приобретение Михаилом владимирского княжения. Литва, собственно, не была заинтересована в том, чтобы Тверь заняла место Москвы[796]. Если бы Тверь хоть единожды превратилась в политический центр Руси, то уже в силу своего географического положения она должна была сделать своей главной целью защиту Суздальской земли от Запада. Это неизбежно повлекло бы за собой столкновение с Литвой, поскольку Ольгерд стремился к дальнейшему расширению сферы своего влияния на Восток[797]. Иными словами, литовский великий князь был весьма заинтересован в том, чтобы Тверь продолжала играть роль своеобразного «балансира», ограничивая верховную власть Москвы на русском северо-востоке и представляя собой литовский форпост в Суздальской Руси в силу своей зависимости от литовской поддержки. Превращение Твери в главную силу Суздальской Руси было так же мало выгодно литовцам, как и усиление Москвы.

После того, как Михаил Александрович был брошей Ольгердом на произвол судьбы в декабре 1370 г., он также заключил мир с Дмитрием Ивановичем Московским[798]. Еще той же зимой он, однако, вторично отправился в Орду. Кроме этого, на южной границе тверского княжества был образован заслон против новых грабительских походов москвичей и волочан — в первую очередь со стороны Волока Ламского[799].

10 апреля 1371 г. Михаил вернулся из Орды в сопровождении посла по имени Сарыхожа. он еще раз получил ярлык на великое владимирское княжение. Однако, московский правитель связал клятвой верности бояр и простых людей в русских городах. Михаилу вновь не удалось установить свою власть над великим княжеством. Следующую неудачу Михаил потерпел, когда Дмитрий Иванович попросил посла Сарыхожу приехать в Москву: татарин покинул Михаила Александровича в расположенном в Ярославском княжестве городе Молога и отправился в Москву, где и был «обильно» одарен великим князем Дмитрием. У Михаила оставался лишь ярлык, все более превращавшийся в бесполезный документ.

Из Мологи великий князь тверской отправился в Тверь через пограничную новгородскую волость Бежецкий верх. Возвращаясь домой, Михаил опустошил пограничные районы Великого Новгорода, державшего сторону Москвы. 23 мая 1371 г. он отправил в Орду своего старшего сына Ивана[800]. В это время из Орды снова вернулся посол Сарыхожа. Тремя неделями позже великий князь Дмитрий Иванович Московский с князем Андреем Ростовским выехал в Орду, чтобы и формально восстановить у Мамая свое прежнее положение[801]. Дмитрий явно не отваживался открыто противостоять решению Мамая — он отказался от нападения на Тверь и предпочел ему небезопасную поездку в Орду. Михаил Александрович, овладев великим княжением, поставил более сильного соперника перед необходимостью сделать какой-либо ответный ход. Поэтому на протяжении нескольких месяцев Москва оказалась неспособна к активным действиям в пределах северо-восточной Руси. Этот политический успех[802] должен быть противопоставлен абсолютно неудачной попытке овладения великим княжеством Владимирским; мы обязаны это признать, если хотим судить о политических способностях Михаила объективно.

Через две недели после отъезда великого князя Дмитрия из Москвы (т. е. 29 июня 1371 г.) истекал срок московского перемирия с Литвой. Но еще до его завершения в Москве появились литовские послы, отправленные Ольгердом «мира ради». Митрополит Алексей, руководивший политическими делами в отсутствие Дмитрия, сразу принял предложения литовцев. Обе стороны завязали дружественные отношения и скрепили их обручением дочери Ольгерда Елены с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским[803]. Впрочем, летописным сведениям о заключении мира противоречит содержащееся в одной из грамот утверждение о том, что заключен был не мир, а всего лишь перемирие, к тому же краткосрочное, от заговенья (31 июля) до Дмитриева дня (26 октября)[804]. Вероятно, перемирие это замысливалось как некое «преддверие мира», которое должно было превратиться в долгосрочное соглашение после возвращения Дмитрия. Династическая связь с Москвой, установить которую Ольгерд стремился еще в декабре 1370 г., и начало которой было теперь положено обручением его дочери, должна была убедить москвичей в серьезности мирных намерений Ольгерда.

Л. В. Черепнин справедливо расценивает соглашение, заключенное между Литвой и Москвой, как признак полной изоляции Твери[805]. Именно во время отсутствия Дмитрия Михаил, сохранявший законные притязания на великое владимирское княжение, благодаря полученному от Мамая ярлыку мог попытаться, опираясь на литовскую помощь, поставить всех перед фактом своего вокняжения на великом столе. Ольгерд, однако, отказал ему в своей поддержке и попытался, как кажется, достичь компромисса с Москвой[806]. К этому следует добавить еще одно обстоятельство, до сих пор не замеченное исследователями. Л. В. Черепнин продемонстрировал, что договорная грамота состоит из двух частей. Первая часть составлена Ольгердом, вторая представляет собой московские дополнения к первой. Тогда как в литовской части договора перемирие распространяется и на Михаила Александровича, названного «князем», в московской половине грамоты трое союзников Москвы фигурируют в качестве «великих князей»: Олег Рязанский, Владимир Пронский и некий «великий князь Роман», которого Л. В. Черепнин идентифицирует как князя Новосильского[807]. Таким образом, москвичи упоминают в договоре частью весьма сомнительных «великих князей» (оба последних правителя, без сомнения, не были «местными» великими князьями, а стояли во главе сравнительно мелких княжеств), в то время как Ольгерд наделяет всего лишь княжеским титулом своего шурина, который был на данный момент даже законным великим князем владимирским, и предшественники которого на тверском княжении уже титуловались как «местные» великие князья.

Одновременно Ольгерд вел двойную игру с Москвой. Это доказывается документом, направленным литовским великим князем в августе 1371 г. патриарху константинопольскому. В этом послании Ольгерд пытается опровергнуть обвинения, выдвинутые годом ранее против его русских союзников митрополитом Алексеем и великим князем Дмитрием. Ссылаясь на многочисленные нарушения клятв московским великим князем и митрополитом («благословляет Москвитян на пролитие крови, и ни к нам не приходит, ни в Киев не наезжает»), Ольгерд жалуется па то, что Алексей оставил в забвении западную часть своей митрополии и обращается к патриарху с просьбой:

Однако после угроз польского короля Казимира передать расположенный в юго-западной Руси Галич католической церкви, если в Галиче не будет основана самостоятельная митрополия, патриарх Филофей уже посвятил в сан митрополита Галицкого. В Константинополе не желали появления еще и третьей митрополии на месте традиционно целостной митрополии «Киевской и всея Руси», поэтому попытка Ольгерда успеха не имела[809].

И в послании Ольгерда Филофею Михаил Александрович фигурирует только как «князь». Как следует из вышеприведенной цитаты, великий князь литовский намеревался включить в литовскую митрополию, к созданию которой он стремился, некоторые восточные русские княжества, с которыми он поддерживал тесные связи, либо оказывал на них сильное влияние. Ольгерду уже и до этого случалось пренебрегать тверскими интересами, поэтому вполне вероятно, что он упоминал Тверь как будущую епархию литовской митрополии, не известив об этом предварительно своего союзника Михаила Александровича и не испросив его согласия на то. Немного позднее тверской посланец в Константинополе излагал пожелания, в корне отличающиеся от высказанных Ольгердом.

Летом 1371 г. Михаил стремился насколько возможно укрепить свою власть над Суздальской Русью за время отсутствия Дмитрия Московского. Он даже достиг в этом определенного успеха. Михаил двинулся с войском на Кострому, относившуюся к непосредственно союзным с великим Владимирским княжеством землям, но, не доходя до этого города, повернул на Мологу, которую взял и приказал сжечь. Как уже упоминалось, Молога входила в союзное с Москвой Ярославское княжество. Таким же образом Михаил поступил с московским городом Угличе поле (Углич) и новгородской пограничной волостью Бежецкий верх[810].

Таким образом, он установил свою власть над сравнительно компактной территорией к северо-востоку от Тверского княжества[811], не выступив при этом в прямую конфронтацию с военной мощью Москвы. Вскоре после этого он заключил договор с Великим Новгородом, в котором новгородцы признали его великим князем и князем новгородским, впрочем, с оговоркой на пребывание Дмитрия Ивановича в Орде и предстоящее окончательное решение татар[812].

Орда приняла решение в пользу Дмитрия Ивановича Московского. Рогожский летописец сообщает о богатых подарках, доставленных Дмитрием татарам, и добавляет далее относительно татарской политики:

Весьма показательно, что И. У. Будовниц в поисках подтверждения симпатий русских горожан к Москве в силу ее «стремления к объединению» цитирует лишь заключительную часть последнего известия[814]. На самом же деле горожане держались Москвы, потому что они знали, что Михаил сможет купить новый ярлык на великое княжение только ценой новых и более высоких даней. Хотя горожанам пришлось изрядно заплатить и за триумф Дмитрия Московского (что, разумеется, не делало их восторженными сторонниками Москвы) все же с их точки зрения успех Москвы и связанные с ним финансовые поборы были более приемлемыми, чем постоянная смена у власти Дмитрия и Михаила. К тому же княжение именно московского правителя на великом владимирском столе было уже длительной традицией[815]. В высшей степени достойным внимания является заявление со стороны татар, переданное тверским летописцем, из которого следует, что Михаил Александрович отказался от татарской военной поддержки. Толкование Л. В. Черепнина, согласно которому Михаил не хотел полностью подорвать свой авторитет на Руси призванием татарских войск[816], представляется приемлемым. Со времени Александра Михайловича и Ивана Калиты татарские войска не нападали на Суздальскую Русь. В середине XIV в., во время ослабления Орды Русь могла развиваться сравнительно свободно и независимо от татарского надзора. Каждому из русских князей приходилось думать о том, как удержать «татарский бич» вдали от собственных земель. Как показывает цитированное сообщение, выплата дани воспринималась уже на Руси с очевидным неудовольствием. Сомнительно, что в коварном заявлении татар, якобы преследующем цель указать Михаилу, с чьей помощью он мог бы занять великое княжение, следует усматривать двойную игру со стороны Мамая, а именно попытку подтолкнуть Михаила к обращению за литовской помощью[817]. В Орде по меньшей мере должно было быть известно, что Твери не следует ожидать реальной поддержки от Литвы в том, что касается приобретения великого владимирского княжения.

Таким образом, осенью 1371 г. Дмитрий Иванович восстановил свое положение великого князя владимирского. Его тверскому сопернику удалось между тем, во всяком случае, собрать новые силы и осуществить небольшие территориальные приобретения. Московского нападения на Тверь, т. е. «большой войны», в ближайшие месяцы не последовало. Вместо этого имела место война на границах, в которой обе стороны имели переменный успех в небольших стычках. Один из московских отрядов захватил Бежецкий верх; посаженный там незадолго до этого тверской наместник был убит. В качестве ответного хода Михаил Александрович послал своего «племянника» Дмитрия Еремеевича[818] вместе со своим воеводой в район Переяславля, приказав им захватить там волость Кистьму[819]. Вскоре после этого кашинский князь Михаил Васильевич нарушил крестное целование Михаилу Александровичу и «заключил мир» с Дмитрием Московским[820]. По сохранившимся источникам невозможно понять, шла ли при этом речь об объявлении нейтралитета, или же между сторонами был заключен союз. Кашинский князь явно считался с тем, что в недалеком будущем предстояло крупное столкновение между Тверью и Москвой, конфликт, в котором Михаил Васильевич хотел загодя встать на сторону сильнейшего, чтобы получить в качестве платы за свою позицию тверское княжение. Все же кашинский князь просчитался. Московские силы в конце 1371 г. были задействованы на рязанском фронте, где великий князь Дмитрий Иванович опробовал то, что он, по всей видимости, намеревался проделать и с Тверью: благодаря московской поддержке, удельный князь Владимир Пронский победил великого князя Олега Ивановича Рязанского (в конце декабря 1371 г.) и сместил его с рязанского княжения. Все же уже в следующем 1372 г. Олег снова взял верх[821].

Столкновения в Рязани дали Михаилу Александровичу важную передышку. В это время на его счет следует записать два значительных достижения. Во-первых, он добился дипломатической победы в церковном споре относительно своего отлучения, провозглашенного митрополитом Алексеем год назад. Ф. Тиннефельд совершенно верно характеризует послание, направленное патриархом Филофеем Алексею в ответ на жалобы Ольгерда в августе 1371 г. как «формально вежливое, но крайне неприятное по содержанию»[822]. В этом послании патриарх перечислил без комментариев все жалобы Ольгерда и объявил о том, что он посылает на Русь свое доверенное лицо[823]. К сентябрю 1371 г. относится эторое послание Филофея Алексею, и оно было для митрополита еще менее приятным, чем первое. Как следует из первого послания, незадолго до этого в Константинополь прибыл «от тверского князя Михаила и его братьев[824] архимандрит Феодосий». Феодосий никоим образом не высказывал ничего похожего на желание литовцев создать новую митрополию, включающую в себя Тверь. Это дополнительно укрепляет нас в подозрении, что Ольгерд изложил свой план патриарху, не согласовав его предварительно со своим тверским союзником. Вдобавок к этому тверской архимандрит принес патриарху жалобы на Алексея и просил Филофея устроить суд, который должен был определить правоту митрополита или тверского великого князя. Патриарх согласился с этой просьбой и назначил судебное заседание на сентябрь следующего года. Помимо этого, он «посоветовал» митрополиту снять церковное отлучение с тверских князей и тверского епископа[825]. В связи с этим становится ясно, что принятые Алексеем меры были направлены и против тверского епископа, и против стоявших на стороне Михаила тверских удельных князей. Одновременно Филофей написал и Михаилу Александровичу, сообщив ему о сделанных им распоряжениях. При этом он обращался к нему почтительно как к «великому князю Тверскому»[826]. Немного позже Алексей и Михаил вновь получили послание патриарха, в котором от обоих требовалось примирение. Алексей должен был жить с Михаилом в мире, «как и с иными князьями», даже если тверской правитель как-либо и согрешил. Михаил со своей стороны должен был искать прощения митрополита. Он не намерен, продолжает Филофей, отказываться от суда, если хотя бы одна из сторон продолжает желать его проведения. Однако патриарх указывает на тяжелые последствия, которые будет иметь его приговор для проигравшей стороны[827]. Ф. Тиннефельд объясняет эту перемену в настроениях патриарха, произошедшую за один-два месяца, тем, что татары решили снова передать ярлык на великое княжение Дмитрию Московскому. Тем самым Филофей с уважением отнесся к сложившейся на Руси политической ситуации[828]. Тем не менее, конфликт между митрополитом и тверским великим князем, на стороне которого стояла тверская церковь, завершился для Михаила Александровича успешно. Судя по молчанию источников, в дальнейшем распря продолжения не имела. По всей вероятности, обе стороны вняли призыву патриарха. В итоге, однако, Алексей, поставивший свой церковный сан на службу Москве, потерпел поражение; на глазах всей Руси ему пришлось снимать наложенное им церковное наказание. Кроме того, патриарх признал великокняжеский титул Михаила Александровича.

Второго успеха великий князь тверской добился в своих отношениях с Литвой. После того, как неосуществимыми оказались далеко идущие планы создания литовско-русской митрополии, и после московских успехов в Рязанском княжестве в конце 1371 г., Ольгерду следовало опасаться значительного ухудшения политической ситуации. Вполне реальной представлялась попытка Москвы в ближайшее время превратить в вассальное княжество и Тверь. После перехода на московскую сторону кашинского князя (еще до конца 1371 г.[829]) стало ясно, что в Твери Москва будет действовать также, как и в Рязани: вместо Михаила Александровича будет поставлен союзный Москве местный удельный князь.

Михаилу удалось использовать эту угрозу в качестве рычага при обеспечении военной поддержки, в которой Ольгерд столь бесцеремонно отказал ему в конце 1370 г. Литовский великий князь понял, что, если он не хочет превращения Твери в сателлит Москвы, ему следует вмешаться именно теперь. В начале апреля 1372 г.[830] Михаил Александрович вместе со своими литовскими союзниками открыл новый этап борьбы с гегемонистскими устремлениями Москвы. Предупреждающим ударом тверской великий князь захватил город Дмитров, расположенный к юго-востоку от Твери, тогда как брат Ольгерда литовский князь Кейстут и сын Ольгерда Андрей напали на Переяславль. Литовские войска внезапно появились перед Переяславлем 7 апреля 1372 г. и опустошили предместье; все же они не смогли взять недавно построенное укрепление. Москвичи и далее взирали на «блицкриг» своего соперника в полном бездействии[831]; литовцы же вместе с Михаилом Александровичем двинулись на Кашин и окружили город. Жителям Кашина пришлось откупаться от захвата города и грабежей.

Кроме того, Михаил Александрович смог посадить своего наместника в пограничном новгородском городе Торжке. Однако в последнюю майскую неделю 1372 г. в Торжок пришли бояре из Великого Новгорода и «люди великого князя», т. е. люди из свиты Дмитрия Московского, выгнали тверского наместника, ограбили и убили тверских купцов или же захватили их в плен. После этого Михаил Александрович срочно пошел со своими войсками на Торжок. В то время как Дмитрий Иванович по-прежнему пребывал в Москве, Михаил вечером 31 мая 1372 г. появился перед Торжком.

Хотя в Торжке и возникли противоречия относительно того, как следует реагировать на умеренные желания Михаила, все же в конце концов его требования были в резкой форме отклонены[834]. Когда новгородские и новоторжские войска вступили в бой, они потерпели сокрушительное поражение. Те, кто уцелел, искали спасения в бегстве, тогда как тверичи напали на Торжок и сожгли посад. Огонь перекинулся по ветру на укрепленный город, в итоге сгоревший полностью.

Тем самым Михаил Александрович значительно укрепил свои позиции, не дав одновременно великому князю Московскому повода для открытого выступления. Более того, Литва и Тверь продолжили наступательные действия. 12 июля 1372 г. у Любуцка, расположенного на юге московских владений, тверское войско соединилось с литовскими отрядами для третьего большого похода на Москву. Москвичи теперь впервые желали открытого сражения, но до крупной битвы дело в конце концов все же не дошло. После того, как передовой литовский отряд, возглавляемый самим Ольгердом, был обращен в бегство, две армии встали друг против друга по обе стороны глубокого оврага, будучи не в состоянии вступить в бой. Ольгерд, явно обеспокоенный предшествующим поражением, заключил с Москвой мирный договор[835]. Документ, в котором содержались условия договора, до нас не дошел. Тверской летописец сообщает о позиции, занятой в этой связи Тверью:

Дмитрий Иванович был мало озабочен тем, что заодно мир был заключен и с Тверью. Едва он вернулся в Москву, как тут же отправил послов в Орду и ценой выплаты изрядной суммы в 10 000 рублей[837] добился от Мамая выдачи ему сына тверского великого князя Ивана Михайловича, который годом ранее был отправлен в Орду в качестве гаранта лояльности своего отца Михаила Александровича. Четырнадцатилетний княжич со второй половины ноября 1372 г. жил в Москве «в истоме», как сказано в Рогожском летописце[838]. Никоновская летопись сообщает о большой нужде, в которой находился Иван[839], в то время как московский великокняжеский свод конца XV в. немногословно сообщает, что сын тверского князя содержался в плену при митрополичьем дворе[840].

На Рождество 1372 г. Михаил Васильевич Кашинский отправил послов в Тверь и во второй раз нарушил свое крестное целование своему двоюродному брату Михаилу Александровичу. После этого кашинский князь поехал в Москву и оттуда далее в Орду[841].

В следующем году он вернулся, не добившись в результате своей поездки каких-либо ощутимых результатов[842].

Отношения остались неизменными: московский великий князь вел себя по отношению к Твери пассивно (если не принимать во внимание продолжающееся содержание в плену сына Михаила Александровича Ивана), в то время как тверской правитель со своей стороны избегал любых агрессивных акций. Он, впрочем, не преминул вырыть новый ров вокруг тверской крепости и приказал укрепить валы[843].

Сомнительно, что у Любуцка Михаил Александрович вновь был оставлен на произвол судьбы своим свояком Ольгердом, как это полагают А. В. Экземплярский и И. Б. Греков[844]; последующее бездействие Москвы не подтверждает этого. От нападения на Тверь Дмитрия Ивановича явно удерживал союз Михаила с Литвой. То, что Дмитрий держал заложником тверского княжича, явно не было дружественным актом, как и длительное пребывание кашинского князя в Москве, но все же Дмитрий Иванович помимо этих ощутимых уколов не предпринимал никаких инициатив против Твери. На протяжении всего 1373 г. между Москвой и Тверью шла своего рода «холодная война». Все же на этот раз время работало на Тверь: 20 декабря умер князь Михаил Васильевич Кашинский. По совету своей бабки Елены и кашинских бояр его малолетний сын Василий отправился в Тверь:

Несколькими днями позже Михаил Александрович и Дмитрий Иванович заключили мир. Дмитрий освободил сына Михаила, а тверской правитель отозвал своих наместников «с княжения с великого», т. е. из тех районов великого княжества Владимирского, которые он занимал с лета 1371 г. Тверской летописец воспринял это с облегчением:

9 марта 1374 г. митрополит Алексей в сопровождении патриаршего посла Киприана[847] прибыл в Тверь и посвятил нового тверского епископа после того, как тверская кафедра пустовала почти год[848]. Тем самым вновь обретенное согласие между Москвой и Тверью было укреплено. В одно мгновение ситуация в Суздальской Руси полностью изменилась: так по крайней мере, казалось.

Л. В. Черепнин правомерно ставит вопрос о том, как следует объяснять внезапное возникновение подобной «идиллии». Сам Л. В. Черепнин, зная о том, что мир между Москвой и Тверью просуществовал лишь год, отвечает на поставленный вопрос в том смысле, что обе стороны понимали заключенное соглашение лишь как передышку и готовились к новой войне[849]. Другие авторы усматривают наличие воинственных намерений лишь у тверской стороны[850]. Поскольку источники умалчивают о мотивах и планах действий Москвы и Твери, возможны лишь гипотетические заключения, исходящие из имеющихся фактов и интересов обоих великих князей. При этом нужно учитывать следующие обстоятельства:

1. В 1373/1374 гг. в намерения Москвы явно не входило нападение на Тверь; подобное нападение могло быть расценено как нарушение мира и союзниками Твери — литовцами.

2. Единственным поводом для московского вмешательства в тверские дела (не доводящего дело до войны) были попытки кашинского удельного князя Михаила Васильевича укрепить свое положение с помощью татар. После смерти Михаила и подчинения его юного сына великому князю тверскому исчезла и эта возможность.

3. Тот факт, что мир между Москвой и Тверью был заключен уже несколькими днями позже капитуляции Василия Кашинского[851], указывает на начало мирных переговоров Дмитрия Ивановича и Михаила Александровича до этого срока.

4. Тверскому великому князю настолько важно было освободить своего старшего сына, что за его освобождение он отдал занятые ранее территории.

Представляется, что и с московской, и с тверской позиций многое говорило за то, что был обоюдный интерес придать взаимоотношениям менее напряженный характер, если уж о продолжении противоборства по разным причинам не могло быть и речи. Перспектива сохранения мира была хорошей до тех пор, пока сохранялась ситуация, созданная в конце 1373 г. подчинением Василия Кашинского. В то время, как у Дмитрия Московского не было возможности нанести дополнительный удар своему тверскому противнику, не считаясь с новым нападением литовцев на свои земли, Михаил Александрович не мог всерьез рассчитывать на выступление против Москвы без литовской поддержки. Литовцы вновь продемонстрировали, сколь высоко они ценят мир с Москвой; последняя же не предпринимала попыток нарушить равновесие между обеими «сверхдержавами» — Литвой и Москвой. С литовской стороны это равновесие всецело определялось независимостью Твери от Москвы. Кроме того, заложничество сына Михаила Ивана с ноября 1372 г. по начало 1374 г. значительно ограничивало дееспособность Твери. Поэтому нельзя считать невероятным, что на рубеже 1373–1374 гг. Москва и Тверь действительно были готовы пойти на компромисс.

Существенная база, на которой этот компромисс основывался, была разрушена уже в 1374 г. после бегства кашинского князя Василия Михайловича в Москву[852].

В ноябре 1374 г. по случаю рождения у великого князя Дмитрия второго сына Юрия в Переяславле состоялся «съезд велик» русских князей. Хотя внешне эта встреча совершенно не имела политического характера, все же бросается в глаза, кто принял в ней участие, а кто — нет. В Переяславль не приехал ни Михаил Александрович, ни кто-либо из других представителей тверского княжеского дома, зато круг участников пополнили некоторые князья, годом позже воевавшие против Твери совместно с великим князем Дмитрием Ивановичем. Поименно при этом названы Дмитрий Константинович Суздальско-Нижегородский с братьями[853], а также отмечено, что «отовсюду съехались князья и бояре…»[854].

События 1375 г. невозможно понять в полной мере, если не учитывать этой их предыстории.

2. Большой московский поход на Тверь (1375 г.)

Казалось, что на рубеже 1374/1375 г. Тверь снова находилась в большой опасности. Бегство кашинского князя в Москву и встреча русских князей в Переяславе были предзнаменованиями нового московского наступления. Михаил Александрович оказался перед альтернативой: либо выжидать и потом, может быть, вновь бежать сломя голову в Литву, либо сделать первый ход самому. Когда Ольгерд впервые не смог прийти на помощь тверичам в конце 1370 г., Михаил получил большую фору, захватив владимирское княжение; после этого его московский соперник вынужден был сначала позаботиться о возврате ярлыка на великое княжение. К этому испытанному средству Михаил Александрович и прибег еще раз.

В начале марта 1375 г.[855] в Твери встретились два человека, прибывших из Москвы. Одним из них был Иван Васильевич Вельяминов, другим — Некомат Сурожанин, торговец из Крыма[856], судя по имени — грек. Причина появления в Твери Ивана Васильевича ясна: после смерти его отца великий князь Дмитрий упразднил должность московского тысяцкого, исполняемую в последнее время представителями рола Вельяминовых. Причиной этой акции была потенциальная угроза власти великого князя, исходившая от московских тысяцких[857]. Купца Некомата могла привлечь в Тверь ключевая географическая позиция этого города и хорошие связи Твери с Литвой.

Относительно прибытия обоих этих представителей в Тверь Рогожский летописец отмечает, что случилось это «на христианьскую напасть»[858]. Задним числом тверской летописец имел достаточно основания для такого суждения. Но в начале марта 1375 г. тверской князь думал иначе. Михаил, вполне возможно, ближе узнавший от обоих перебежчиков о планах Москвы[859], сразу же после их прибытия в Тверь послал их обоих в Орду[860]; сам же он 25 марта[861] отправился в Литву. Немного позже он возвратился оттуда. Летом события приобрели острый характер:

В чем же могла заключаться «басурманская лесть», которой поверил великий князь тверской? Немного далее, уже рассказав о нападении москвичей, тверской летописец сообщает, что Тверь напрасно ждала помощи от татар и от литовцев[863]. Вероятно, в начале 1375 г. Михаил пытался заручиться обещаниями помощи как от тех, так и от других; если они и были получены, то выполнены впоследствии не были. В Литве Михаил представлял свои интересы лично; но литовцы с февраля 1375 г. были вовлечены в тяжелое противоборство с Немецким орденом, продлившееся до самой зимы[864].

Москве же после расторжения мира (в середине июня) удалось за несколько дней направить против Твери мощное соединение войск. В походе против Твери участвовали князья суздальско-нижегородский, ярославский, ростовский, кашинский и другие. Рогожский летописец всего называет девятнадцать князей, вставших на сторону Дмитрия Московского[865]. Уже первого августа 1375 г. нападавшие захватили Микулин. В следующее воскресенье, 5 августа, они стояли под Тверью[866].

8 августа осаждавшие попытались взять город штурмом, но все же тверичам удалось в ходе вылазки разрушить осадные башни. В Тверском сборнике говорится, что Михаил Александрович «бил» москвичей у Волжских ворот тверского кремля. На западной, стороне городских укреплений обороняющиеся по сообщению того же источника убили боярина Семена Ивановича Добрынского, и «много людей били с городка нового с Даниловского», небольшого укрепления в десяти верстах к западу от Твери[867]. Тогда нападавшие окружили Тверь палисадом («примет») и продолжали осаду[868]. Одновременно они опустошали тверские волости; в их руки попали города Зубцов и Белгородок.

Осада Твери продолжалась месяц, а помощь, на которую рассчитывали тверичи, не шла. Московский летописец рассказывает, что литовские войска выступили было в поход, но вернулись назад, едва им стало известно о силе противников Твери[869]. Надо было пытаться спасти то, что еще можно было спасти посредством заключения мира. Из рассказа тверского летописца совершенно ясно, что же в конце концов побудило Михаила Александровича К поискам мира:

В одном из новгородских летописных известий сказано, что новгородское войско стояло под Тверью четыре ночи и четыре дня, после чего был заключен мир[871]. Поскольку осада была снята 3 сентября, новгородцы и смоляне должны были присоединиться к войску Дмитрия и его союзников в конце августа, когда город находился в осаде уже три недели.

Тверская просьба о мире оказалась успешной. Великий князь Дмитрий Московский

3. Содержание и значение договора 1375 г.

В начале сентября 1375 г. Тверь, столкнувшись с подавляющим превосходством своих врагов, потерпела тяжелое поражение. Это не вызывает сомнения. Но насколько тяжелы были последствия этого поражения?

Уже В. С. Борзаковский справедливо отмечал, что в мирном договоре 1375 г.[873] тверской великий князь превратился в «младшего брата» московского правителя, опустившись тем самым на несколько ступеней вниз в политической иерархии. Кроме того, он вынужден был признать независимость Кашина. Дмитрий Иванович привел своего тверского противника «в свою волю», как вслед за летописцами пишет В. С. Борзаковский. Михаил вынужден был отказаться от притязаний на великое владимирское княжение[874].

В более современных исследованиях масштабы тверского поражения подчеркиваются подчас еще более сильно. В. В. Мавродин, Г. Вернадский и В. Т. Пашуто единодушно говорят, к примеру, о том, что в 1375 г. великий князь тверской стал «вассалом» Москвы[875]. Иные точки зрения связаны с фактическими неточностями: так, А. Н. Наносов говорит о некоем «взятии» Твери Москвой[876], а В. Т. Пашуто полагает, что деревянные крепостные сооружения Твери не могли «противостоять» московским войскам[877].

Наиболее обстоятельный анализ условий мирного договора 1375 г. был сделан Л. В. Черепниным. Рассматривая соглашение между Москвой и Тверью, он учитывает прежде всего воздействие «общерусских интересов», которые Москва защитила от Литвы и татар[878]. Схожим образом высказывается и И. У. Будовииц[879]. В другом своем исследовании Л. В. Черепнин подчеркивает широту коалиции, собранной Москвой против Твери, и приписывает изложенным выше событиям характер народной войны[880]. Подобные крайности в духе «патриотической» историографии вызывают возражения у В. Шульца: антитверскую коалицию следует рассматривать как проявление защитной реакции против «устремлений тверского великого князя к концентрации своей власти» и против экспансии Литвы, а не как выражение объединительных тенденций[881]. Ссылка В. Шульца на Литву точна, но тезис, согласно которому в происшедших событиях сыграли роль тверские «устремления к концентрации власти», мало убедителен применительно к данной эпохе. Во времена деда Михаила Александровича, Михаила Ярославича, тверская политика, действительно, имела гегемонистические тенденции. В начале последней четверти XIV в. для малых и средних княжеств Суздальской Руси Москва была в этом отношении неизмеримо опаснее Твери. Широкое объединение русских княжеств против Твери в 1370-е гг. следует объяснять иначе. Русские земли, которые в предшествующие десятилетия в период раздоров в Орде не испытывали на себе татарской угрозы и жили относительно спокойно, теперь должны были опасаться со стороны Мамая возврата к состоянию, господствовавшему в первые десятилетия XIV в., — повышению размеров даней и прямых татарских вторжений на Русь. Соответствует этой картине и летописное известие, согласно которому Михаил Александрович в 1375 г. рассчитывал на военную поддержку Мамая. Сохранение сравнительной безопасности от татар предполагало, с точки зрения русских князей, необходимость раз и навсегда поставить Тверь в определенные рамки. Плюсы такой политики явно перевешивали минусы, заключавшиеся в том, что платить за антитверскую позицию русским княжествам приходилось дальнейшим усилением Москвы.

Впрочем, Москва вряд ли смогла позволить себе почивать на лаврах после заключения мира 1375 г. Это подтверждается более детальным исследованием условий мирного соглашения[882]. Хотя на свой личный счет великий князь Дмитрий Иванович Московский мог записать успешное завершение тяжбы о великом владимирском княжении, преемникам своим обеспечить великокняжеский титул он все же не смог[883].

Заверения в своем невмешательстве в кашинские дела и признание самостоятельности кашинского князя в вопросах выплаты дани[884], разумеется, означало для Михаила Александровича значительную утрату в его княжеской власти. Но статья договора, практически превращавшая Кашин в независимое от Твери княжество, на самом деле просуществовала недолго. Кашинский князь Василий Михайлович умер бездетным в марте 1382 г.[885]; тем самым спустя семь лет после заключения мира с Москвой удельное княжество Кашинское снова вошло в состав великого княжества Тверского[886]. В дополнение необходимо указать, что Москва по договору 1375 г. добилась обособления Кашина, но не возврата к отношениям 1368 г., когда на тверской территории в Семеновом городке сидел московский наместник.

В договоре 1375 г. Михаил Александрович обязался также оказывать военное содействие Москве[887]. Однако для последней четверти XIV в. не зафиксировано ни одного случая, когда это обязательство было бы выполнено.

Далее, тверской великий князь должен был отказать в крестном целовании «…къ Ольгерду и къ его братьи, и к его детем, и к его братаничем»[888], т. е. разорвать связи с Литвой. Уже С. М. Соловьев указывал, что Михаил и не думал делать этого[889]. В феврале 1377 г. его старший сын Иван женился на дочери Кейстута; произошло это вскоре после нападения Литвы на нового союзника Москвы — Смоленск[890]. Тем не менее, изменения в отношениях между Тверью и Литвой в последней четверти XIV в. произошли, но определялись они в меньшей степени сокращением возможностей Твери сотрудничать с Литвой, а в большей — развитием событий в самой Литве. Летом 1377 г. умер Ольгерд. В последующие годы Литва прошла сквозь период внутренних смут, завершившихся в августе 1382 г. убийством Кейстута[891]. Новый литовский великий князь, сын Ольгерда Ягайло, в 1384/1385 г. заключил договор с Москвой, содержание которого, впрочем, до нас не дошло. Мать Ягайло, сестра Михаила Александровича Ульяна вела с московским великим князем Дмитрием переговоры о женитьбе своего сына на дочери Дмитрия и о переходе Литвы в православную веру[892]. Однако позднее в 1386 г. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге, и литовцы были христианизированы «латинянами», т. е. католической церковью. Этот поворот оказался судьбоносным для дальнейшего хода восточно-европейской истории[893] и решающим образом ограничил в дальнейшем перспективы западной политики Твери.

Несмотря на это, «разрядка» в отношениях между Москвой и Литвой еще некоторое время продолжала углубляться. В 1390 г. старший сын Дмитрия Ивановича и наследник московского престола женился на дочери Витовта[894], одного из сыновей Кейстута, а в 1393 г. Москва никак не отреагировала на аннексию Литвой Смоленска; никакой реакции Москвы не последовало и на продолжавшуюся еще почти десятилетнюю борьбу за окончательное включение Смоленска в состав литовских владений. Естественно, что подобное развитие событий сильно ограничивало возможность непосредственно ориентировать тверскую политику на Литву. Далее будет, однако, показано, что тверской великий князь все же мог использовать в интересах Твери сохранившееся открытым для действий политическое пространство. В связи с принятыми Тверью условиями мирного договора с Москвой 1373 г. решающим является следующее: не договор был причиной того, что отношения Твери с Литвой не определялись более активной союзной политикой, как это было еще до 1375 г., причина заключалась в изменениях общей политической ситуации[895].

Для будущего политического развития Руси наиболее значимым оказалось то обстоятельство, что московский правитель и его советники явно извлекли уроки из войны с Тверью. Хотя и в последующее время Москва при случае искала возможность вмешаться в распри между великим князем тверским и удельными князьями Тверской земли, от военного вмешательства после 1375 г. в Москве отказались. Даже когда в 1380-е гг. Михаил Александрович еще раз попытался овладеть великим владимирским княжением москвичи не напали на Тверь. Осторожность, с которой москвичи относились к великому княжеству Тверскому, логически воздействовала и на перемены в тверской позиции: ведь в конце концов именно активное московское вмешательство в тверские дела в 1367–1375 гг. побудило тверского великого князя в свою очередь активно бороться против Москвы. В последующие десятилетия Москва ставила перед собой уже иные цели; тем самым у Твери исчезли причины противоборства с Москвой. Не следует при этом, однако, забывать о том, что дальнейшее усиление Москвы, переживаемое ею в конце XIV в. и в XV в., постепенно подрывало основы тверской независимости. Все же эту долгосрочную тенденцию следует отличать от более краткосрочных последствий мира 1375 г. На первый взгляд, наиболее значительным из этих последствий было обособление Кашина от Твери. Хотя это могло бы стать и прелюдией к распаду великого княжества Тверского, вскоре оказалось, однако, что это всего лишь эпизод, продлившийся несколько лет. Более внимательная оценка ситуации позволит подчеркнуть снижение агрессивности московской политики по отношению к Твери. Тем самым силы Твери освобождались для внутренней консолидации великокняжеской власти, поэтому Тверь в отличие от других княжеств, намного ранее поглощенных в процессе «собирания русских земель» или в ходе развертывания литовской экспансии, смогла и впредь утвердиться в качестве независимого владения.

С подобной точки зрения Михаил Александрович получил более чем «утешительную» компенсацию по договору 1375 г. за свой отказ от великого владимирского княжения: в обмен на заверения Михаила в том, что он не примет великого княжения владимирского из рук татар, Дмитрий Иванович дал соответствующие гарантии относительно тверской вотчины Михаила Александровича[896].

Другие статьи договора, предусматривавшие проведение третейского суда между Москвой и Тверью, также могли бы определенным образом укрепить возникший компромисс, тем более, что никаких новшеств в управлении Тверским княжеством они не предусматривали. Договорная грамота 1375 г. устанавливала этим своим пунктом «суд общий», относительно которого между Дмитрием Ивановичем и Михаилом Александровичем уже существовала договоренность, достигнутая «от первого нашего целованья, от положенья верить святаго апостола Петра (16 января)»[897].

Поскольку более ранние договоры между обоими князьями не сохранились, неясно, содержится в этой статье ссылка на договор 1369, 1371 или же 1374 гг.[898] Ни одно из этих соглашений в принципе не было неблагоприятным для Твери.

Помимо этого, Тверь приняла на себя обязательства, связанные с сохранением территориальной целостности Московского и Ярославского княжеств и Великого Новгорода[899]; они означали всего лишь возврат к существовавшему статус-кво, но ни в коей мере не были знаком ухудшения положения Твери.

Подводя итог, следует констатировать: договор 1375 г. открыл собой длительный период мира, но не потому, что он подчинил Тверь, включив ее в pax Moscovita[900], а потому, что к этому привели изменения в политике Москвы, Твери и Литвы. Великий князь тверской и впредь поддерживал независимые внешние отношения с Литвой, он не оказывал Москве никакой военной поддержки и даже попытался еще раз приобрести великое владимирское княжение. Сделав этот откровенный выпад против договора 1375 г., Тверь, однако, в дальнейшем твердо придерживалась мира с Москвой и уважала московские интересы, пока Москва, со своей стороны, не предпринимала шагов, направленных на новое вмешательство в тверские дела. Так сложилось некое политическое равновесие, которое следует истолковывать как результат московской победы 1375 г. и политики последующих лет, о которой вкратце говорилось выше.

Таким обрывом, значение договора 1375 г. не следует оценивать столь высоко, как это делается в работах, отмеченных выше. С другой стороны, это было настоящее соглашение, а вовсе не «хрестоматийный пример практической бесполезности договоров между князьями»[901]. Более того, рассматриваемый договор наряду с другими продемонстрировал, что содержание политического договора и его конкретное исполнение относятся друг к другу как две стороны одной медали.

Отмечая успешное утверждение тверской независимости[902], следует, однако, отметить, что значительное падение престижа, которое тверскому князю пришлось пережить в 1375 г., в дальней перспективе содержало в себе угрозу, которую не нужно недооценивать: в ретроспективе единожды признанное превосходство московского «старшего брата» было еще одним шагом на пути превращения московских правителей в «великих князей всея Руси»[903].

4. Восстановление сил Твери и сближение между Москвой и Литвой (1375–1399 гг.)

После 1375 г. Тверь держалась в стороне от политических процессов, разворачивавшихся в других частях Руси. Еще в 1375/1376 гг. татары Мамая напали на Нижний Новгород и Новосиль, союзников Москвы в ее войне против Твери. Примерно в это же время литовцы напали на Смоленск. По данным Никоновской летописи, как татары, так и литовцы обосновывали свои действия участием этих княжеств в походе на Тверь[904]. Москва, которая не защитила при этом своих союзников, со своей стороны в 1376/1377 гг. безуспешно пыталась отвоевать литовскую Ржеву[905]. В феврале 1377 г. наследник Михаила Александровича Иван женился на Марии, дочери литовского князя Кейстута[906]. Тем самым вскоре после новой военной стычки между Москвой и Литвой вновь была воссоздана тесная связь между Литвой и Тверью. Однако из-за смерти Ольгерда летом 1377 г. и последовавших за ней внутренних смут в Литве, предпосылки для совместных действий обоих великих княжеств против Москвы оказались непрочными. Хотя у Твери теперь не было потенциальных союзников. Москва не смогла воспользоваться этим, чтобы наказать Тверь за восстановление отношений с Литвой: отношения Москвы с татарами становились все более сложными и связывали действия Москвы. В 1377/1378 гг. московские войска сражались с татарами на Пьяне, не получив обещанной в 1375 г. поддержки Твери. Помимо войск из областей, непосредственно находившихся под московской властью, таких как Владимир[907], Переяславль и Юрьев, в этой битве участвовали также отряды из Мурома, Ярославля и Суздальско-Нижегородского княжества, т. е. из княжеств, союзных Москве и в 1375 г.[908] В следующем мартовском году (1378/1379) москвичи еще раз сошлись с татарскими войсками в битве на Воже. На стороне Москвы сражались также рязанский удельный князь Даниил Пронский и бежавший из Литвы от Ягайло и Кейстута князь полоцкий Андрей Ольгердович[909]. В 1379/1380 г. Андрей Ольгердович вместе с Владимиром Андреевичем Серпуховским, двоюродным братом московского великого князя, предпринял вылазку против Литвы[910]. Но и в этом случае Тверь осталась в стороне от борьбы.

В 1380 г. Москва подверглась суровому испытанию. Мамай, «сильный человек» Орды, подготовил большой поход на Москву; результатом этого похода должно было стать усиление татарской власти над Русью[911]. Мамай не забыл о том, что в 1375 г. московский великий князь не принял во внимание его решение наделить ярлыком на великое княжение Михаила Тверского и предпринял военные действия против Твери. Дмитрий Иванович с большим ополчением двинулся навстречу татарам и 8 сентября 1380 г. разгромил татарское войско на Куликовом поле на западном берегу Дона. С этой победой связано позднейшее прозвище московского великого князя — Дмитрий «Донской».

Вопрос о том, сколь велико было войско Дмитрия, остается спорным в исследовательской литературе; одним же из наиболее дискуссионных является вопрос о том, как следует оценивать участие в битве тверских отрядов. С. М. Соловьев, не делая никаких оговорок, ссылается на сообщение Никоновской летописи, согласно которому Михаил Александрович послал на помощь Москве тверские отряды, во главе которых был поставлен его племянник Иван Всеволодович Холмский. Согласно той же летописи, помимо него на Куликовом поле был и Василий Кашинский со своей дружиной[912]. В. С. Борзаковский указывает на то, что подобную информацию содержат лишь «расширенные» и «приукрашенные» источники (которые, подобно Никоновской летописи, отстоят довольно далеко во времени от описываемых событий); однако, с другой стороны, он приходит к заключению, что и отвергать эти сведения полностью нельзя[913]. Схожим образом высказывается и А. В. Экземплярский[914]. А. Е. Пресняков, напротив, решительно оспаривает участие в этой битве тверских войск под предводительством Ивана Всеволодовича[915]. М. Н. Тихомиров в своем исследовании, посвященном битве на Куликовом поле, ссылается в качестве «пока… наиболее полного свидетельства» на одно из известий Новгородской четвертой летописи. Более точно было бы говорить о том, что с учетом содержания и времени возникновения оно выглядит наиболее достоверным сравнительно с остальными[916]. Этот источник говорит лишь об участии в сражении кашинских, но не тверских отрядов[917]. Поскольку по договору 1375 г. Кашин добился фактической независимости от Твери и для сохранения этой независимости вынужден был прибегать к московской защите, присутствие кашинских войск на Куликовом поле не может рассматриваться как участие в этой битве тверского княжества. Как и М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин высказывает сомнения в подлинности отмеченного Никоновской летописью призыва московского великого князя о помощи к Твери И в отправке тверского войска[918]. Насколько обоснованы эти сомнения, весьма примечательным образом поясняет В. Т. Пашуто в опубликованной к 600-летию со дня битвы статье. В. Т. Пашуто говорит, что, если судить по происхождению павших, на Куликово поле послали свои войска от 11 до 15 городов:

К этой характеристике «эволюции» источников по существу нечего добавить. Своды, в наибольшей степени отмеченные тверским влиянием, не содержат тверской версии событий на Куликовом поле и не дают ни малейшего указания на участие в битве тверских войск. Ни разу в них не упомянуто и об участии Кашина в борьбе против Мамая[920]. Великий триумф Москвы, кажется, не особенно обрадовал тверичей.

В начале восьмидесятых годов Тверь явно оправилась от последствий войны 1375 г. С этого времени известия из Твери вновь становятся более многочисленными. В 1381 году Михаил Александрович приказал позолотить купол тверского храма Спаса[921], продемонстрировав тем самым богатство своей земли. К этому времени относится также ссылка в Тверь митрополита Пимена[922]. Почему в качестве места ссылки была определена именно Тверь, остается неясным. Митрополит Алексей, великий покровитель московского дела, умер в 1378 г. После этого великий князь Дмитрий послал в Константинополь своего фаворита монаха Митяя для утверждения его преемником Алексея, но Митяй по дороге умер и сопровождавший его переяславский архимандрит Пимен смог добиться митрополии, благодаря имевшимся у Митяя «бланкам»[923]. Ситуация еще более усложнилась из-за того, что в 1375 г. патриарх Филофей посвятил митрополита литовского, чего так добивался Ольгерд. Власть этого митрополита вопреки притязаниям Ольгерда не распространялась, однако, на восточнорусские княжества. Правда, у Филофея была при этом задняя мысль: Киприан, митрополит литовский, в один прекрасный день должен был стать преемником Алексея. Но этот план сразу же провалился. После смерти Алексея московский великий князь отказался от кандидатуры Киприана и, как уже упоминалось, отправил в Константинополь Митяя. После того, как его место занял Пимен, Москве пришлось выбирать между двумя митрополитами, оба из которых были для нее нежелательными. В 1381 г. решение было принято в пользу Киприана[924].

В следующем 1382 г. хан Тохтамыш с большим татарским войском выступил против Руси. После поражения на Куликовом поле Тохтамыш отстранил от власти хана Мамая и перенял у него власть в Орде. Теперь он собирался восстановить татарское владычество над Русью. На этот раз московский великий князь не вышел на бой, а бежал с семьей в Кострому. Едва митрополит Киприан вернулся из Новгорода в Москву, как город, оставленный своим князем при приближении татар, был охвачен ужасным смятением и страхом. Тут Киприан понял, что ему следует как можно скорее добраться до Твери[925]. Вера Киприана в безопасность пребывания в Твери могла иметь много причин: сравнительно удаленное с татарской точки зрения положение города, мощь тверских укреплений и возможные политические виды хана на Тверь. Относительно последнего сначала, правда, следует доказать, что Тохтамыш собирался облагодетельствовать Тверь, как это сделал (хотя и не очень энергично), Мамай. После того, как Тохтамыш хитростью взял и разграбил Москву, его войска двинулись дальше к северу. Первой из его жертв стал Переяславль, расположенный в опасной близости от Твери. После этого Тохтамыш действительно повернул в Тверь. Однако великий князь Михаил отправил навстречу татарам посла «со многими дарами» и добился того, что татары повернули назад[926]. Изложение этих событий во многих советских работах оставляет впечатление, что Михаил был буквально одержим мыслью использовать поход Тохтамыша против Москвы в интересах Твери; угрозы самой Твери при этом как будто и не существовало[927]. Верно, впрочем, что после этих событий Михаил еще раз попытался получить ярлык на великое владимирское княжение. Тохтамыш взял Москву 26 августа 1382 г., Михаил же отправился в Орду 5 сентября, явно сразу после ухода татар с Руси; другими словами, он следовал по пятам за татарским войском, выбрав при этом, правда, окольную дорогу; сопровождал Михаила в Орду его сын Александр[928]. Осенью того же года в Орду отправился и женатый на племяннице Михаила князь Борис Константинович Городецкий[929]. Противники Москвы, несомненно, хотели использовать благоприятный момент, чтобы добиться осуществления своих целей.

Лишь между 3 и 7 октября митрополит Киприан был призван в Москву двумя московскими боярами; таким образом, это случилось примерно месяц спустя после ухода татар и отъезда Михаила[930]. Оценить эту ситуацию можно и так, что Киприан так долго задержался в Твери, не имея на то видимых оснований, желая содействовать замыслам Михаила. Московский летописец сообщает:

С учетом того обстоятельства, что сам московский князь скрывался от татар вдали от Москвы, гнев Дмитрия на Киприана выглядит достаточно странно. Бояре Дмитрия, когда они в начале октября увозили Киприана из Твери, естественно, должны были удивиться отсутствию в Твери Михаила Александровича. В Москве, по-видимому, зародились сомнения в политической благонадежности Киприана; твердых доказательств его поддержки тверских притязаний на владимирское княжение у москвичей все же не было[932].

Еще в 1382 г. в Москву прибыл посланец хана Тохтамыша. В начале следующего года Дмитрий Иванович послал в Орду своего старшего сына и наследника Василия Дмитриевича; произошло это после того, как хан только что ужасным образом разорил Москву[933]. Это показывает, насколько угрожающим представлялось Дмитрию его положение[934]. 6 декабря 1383 г. Михаил Александрович покинул, однако, ханский двор «без великого княжения (владимирского)». Его сын Александр и московский наследник Василий остались у Тохтамыша заложниками признания их отцами власти Орды[935]. Принимая решение сохранить великое владимирское княжение за московским правителем, хан считался с расстановкой военных и политических сил на Руси. Вокняжение Михаила Тверского он смог бы обеспечить лишь посредством новой военной интервенции. Однако опустошенная войной Русь не смогла бы выплачивать татарам дань, с 1384 г. вновь взимавшуюся в обильных количествах[936]. Так эта попытка Михаила закончилась полной неудачей[937]. Неверно и мнение А. Е. Преснякова о том, что лишь теперь был перечеркнут успех, достигнутый Москвой при заключении договора 1375 г.[938]: Михаил Александрович уже, и ранее не выполнял своих существенных обязательств, не подвергаясь никаким карам со стороны Москвы. Однако в последующее время Тверь уважала великое владимирское княжение как достояние Москвы, в то время как Москва со своей стороны уважала независимость Твери, защищаемую ярлыком хана Тохтамыша[939]. Принятые Тохтамышем в 1382/1383 гг. решения стали в этом смысле основанием новых отношений между Москвой и Тверью, которые, впрочем, не были свободны от напряженности; в то же время более серьезные противоречия 1370-х гг. отошли в прошлое. При такой ситуации связи Твери с Литвой естественным образом утрачивали наступательный по отношению к Москве характер и приобретали функцию политической подстраховки.

В 1383/1386 гг. женились два младших сына великого князя тверского. Борис Михайлович взял в жены дочь великого князя смоленского. Десятью годами ранее Смоленск, силясь освободиться от литовского влияния, оказал Москве помощь против Твери. Василий Михайлович женился на дочери литовского князя Владимира Ольгердовича Киевского[940]. Годом ранее, когда через Киев по делам, касающимся споров о церковной власти, проезжал митрополит Киприан, Владимир встал на его сторону[941]. Эти династические связи подчеркивают тенденцию тверской политики к примирению с прежними противниками, не допуская при этом разрыва контактов с прежним союзником — Литвой. При этом Михаил Александрович оставался вереи принципу избегать активной поддержки Москве. Когда зимой 1386/1387 г. Дмитрий Донской «со всеми русскими князьями» выступил в поход на Новгород Великий (а Софийская первая летопись насчитывает в его войске отряды из 29 княжеств и городов)} Тверь осталась в стороне. Таким образом, не все князья Руси в действительности откликнулись на призыв московского правителя. Тверь оставалась нейтральной и в разразившемся следом конфликте между Москвой и Рязанью[942].

Чтобы сохранить мир, в Твери на всякий случай готовились к войне в 1386/1387 г. город был обнесен вторым кольцом укреплений[943]. Тремя годами позже, в 1389 г., в Тверь «изъ Немецъ вынесоша пушкы»[944]. Около этого времени на Руси появляется огнестрельное оружие. Все же его военное значение было сначала невелико[945].

В 1389 г. умер Дмитрий Донской. Его наследник Василий, подобно сыну тверского князя Александру, вернувшийся тем временем из Орды[946], в январе 1390 г. женился на дочери литовского великого князя Витовта[947]. Тем самым начался период сближения Москвы и Литвы, о чем уже шла речь в другой связи. Подобное развитие событий могло подвергнуть серьезной проверке способность Твери самой постоять за себя. Безусловно, что при ответе на вопрос о способности великого княжества Тверского к консолидации в качестве независимого владения в 1390-е годы и позже решающее значение имело соотношение многих политических сил. Но важную роль могла сыграть и церковь: в предшествовавшие десятилетия митрополиты раз за разом вмешивались в политические дела, выступая на стороне Москвы, тогда как тверская церковь держалась своего князя. Тем большую опасность должны были скрывать в себе теперь, во время политически неустойчивого положения, противоречия между епископом и великим князем тверским. Но подобная распря уже разгоралась несколькими годами ранее.

О причинах этого конфликта, явно продолжавшегося уже изрядное время, летописец не упоминает.

Распря продолжалась более трех лет, пока Михаил не нашел возможность решить дело в свою пользу.

Новый великий князь Василий Дмитриевич с честью принял в Москве в 1390 г. митрополита Киприана и признал его высокий церковный сан[950]. Еще в том же году Михаил Александрович призвал к себе Киприана, который уже был в Твери в 1374 г. и 1382 г.[951] Сопровождая Киприана, в Тверь прибыли и два других митрополита, находившихся в это время на Руси — Матвей Андрианопольский и Никандр Гаиосский, а также епископы Михаил (Митрофан)[952] Смоленский и Стефан Пермский. В тридцати верстах от города навстречу прибывшим выехал внук великого князя тверского Александр и приветствовал их. В двадцати верстах от города отец Александра Иван, наследник тверского престола, встретил их подобным образом[953]. В пяти верстах от Твери навстречу гостям выехал сам Михаил Александрович. Тверской летописец рассказывает о встрече, состоявшейся вечером 2 июля 1390 г.:

На следующий день, в воскресенье, Михаил вместе со своими детьми, племянниками и боярами приветствовал гостей вторично и проводил их в город. После того, как Киприан отслужил церковную службу в соборе Спаса, великий князь пригласил его вместе с сопровождающими на пиршество:

На четвертый день у Михаила собрался тверской клир; позвал он и своих бояр. Попросил он прибыть к нему и Киприана. Перед митрополитом начали «они», т. е. духовное и мирское сословия (собор) приносить жалобы на епископа Евфимия — «о мятежи и раздоре церковнем». Киприан рассматривал дело епископа тверского судом вместе с русскими епископами, обоими греческими митрополитами и другими духовными лицами.

По просьбе подвергшегося поношению епископа явно митрополит дал ему время для раздумий, распорядившись, по-видимому[957], в первую очередь о том, чтобы на данный ему срок Евфимий отказался от епископской власти. Но это не пришлось по душе Михаилу Александровичу:

За этим сообщением следует восхваление Арсения, а далее говорится, что Киприан давно пытался примирить великого князя с епископом Евфимием, но из этого получилась лишь «наипаче вражда и брань велиа». Киприан должен был быть этим обеспокоен. В конце концов он забрал Евфимия с собой в Москву и отправил его там в монастырь[959]. Вместе с Киприаном, по сообщению Никоновской летописи, в Москву вернулся и Арсений, ибо

Рогожский летописец и Тверской сборник ничего не говорят об опасениях Арсения и его возвращении в Москву, при этом речь идет о летописях, по меньшей мере опосредованно восходящих к тверскому своду, составленному, согласно А. Н. Насонову, в 1409 г. по указанию епископа Арсения[961]. Существуют расхождения и относительно поставления Арсения: в соответствии с Рогожским летописцем, Арсений был посвящен Киприаном в епископы тверские 24 июля 1390 г.[962] Никоновская летопись, воспроизводящая здесь, по всей видимости, свой кашинский оригинал 1485 г., сообщает, что Арсений был поставлен лишь в следующем месяце в связи со второй поездкой митрополита в Тверь. И снова Киприана сопровождали оба греческих митрополита. Наряду с епископами Михаилом Смоленским и Стефаном Пермским в Тверь прибыли на этот раз епископы Даниил Звенигородский и Еремей Рязанский,

Поставив Арсения, Киприан со своими сопровождавшими направился дальше в Великий Новгород, где отказывались признавать авторитет митрополита в вопросах церковного права. В связи с этим новгородцы даже присягнули против Киприана[964].

События в Твери и в Новгороде совпали по времени с возникновением стригольнической ереси. Источниковая база здесь крайне узка, поэтому истолкование этой ереси оказывается весьма затруднительным[965]. Помимо этого, вызывает сомнения и само по себе наличие связи между рассматриваемыми здесь тверскими и новгородскими событиями, которые имели отношение к стригольничеству. В 1385 г. новгородцы отказались признать митрополита Пимена апелляционной инстанцией по решениям архиепископа новгородского: причиной отказа было ослабление положения Пимена из-за распрей вокруг поста митрополита[966]. Стремление к церковноправовой обособленности полностью соответствовало особому политическому положению Новгорода, поэтому оно вполне объяснимо и помимо влияния стригольников. Применительно к тверским событиям Э. Хеш справедливо указывает на то, что свидетельство о защите Евфимием еретического учения содержится только в одном источнике, и источником этим является безусловно пристрастное житие его преемника Арсения[967]. В летописных сообщениях речь постоянно идет лишь о «вражде» и «распре»; о причинах конфликта при этом не рассказывается. Именно поэтому истолкование тверской церковной распри и противоречивых известий о поставлении Арсения оказывается столь затруднительным.

А. И. Клибанов полагает, что в Твери произошло столкновение местной и московской партий. Тверь при этом была представлена великим князем и собранными им представителями духовенства, и боярами, в то время как Киприан и сопровождающие его лица должны были выступать как защитники московских интересов[968]. В таком случае епископ Евфимий должен был быть сторонником Москвы[969]. Согласно А. И. Клибанову, летописные известия также выражают точки зрения двух различных сторон на произошедшие события: в Никоновской летописи содержится московская версия, а источники, приводящие более раннюю датировку поставления Арсения и умалчивающие о второй поездке Киприана, предлагают откорректированное тверское изложение происшедших событий[970]. Хотя в принципе упрек в сознательных манипуляциях фактами и справедлив применительно ко второй группе источников, предлагаемых А. И. Клибановым, обоснования подобного видении проблемы малоубедительны. Весьма доброжелательные отношения между Киприаном и Михаилом Александровичем совершенно отчетливо представлены и в Никоновской летописи. А. Е. Пресняков полагал, что попытки митрополита добиться примирения великого князя с епископом представляли собой формально обязательную попытку достичь примирения сторон[971]. Однако представление о том, что Киприан, оставляя Евфимия на кафедре, руководствовался московскими интересами, противоречит здравому смыслу: в случае, если бы Киприан на самом деле выступал как поверенный Москвы, московское влияние в Твери усилилось бы именно в результате возведения на тверскую кафедру митрополичьего протодиакона Арсения. Убежденность А. И. Клибанова в том, что митрополит из политических соображений посмотрел сквозь пальцы на ересь Евфимия[972] и даже оказал поддержку тверскому епископу, коренится в невысказанной, но подразумеваемой идее, суть которой в общем заключается в следующем: Москва вместе с социальными «массами», принадлежавшими к ереси Евфимия, делала одно общее дело[973], выступая против «реакционеров», т. е. против тверской великокняжеской власти и ее сторонников среди бояр и духовенства, которые стояли на пути складывания централизованного русского государства под руководством Москвы. Таким образом, система доказательств А. И. Клибанова базируется на простом предрассудке.

Выше уже говорилось о том, что само по себе предположение о существовании некой связи между делом Евфимия и ересью имеет весьма шаткие основания. Чем же могли быть вызваны противоречия между великим князем тверским и его епископом? Если исходить из интересов Михаила, то причина могла иметь и политический характер, на что в связи со своей теорией указывает и А. И. Клибанов[974]. В 1375 г. епископ Евфимий вырабатывал условия мирного договора с Москвой. В тот момент, впрочем, тверичам не оставалось ничего иного, как принять условия мира, продиктованные Москвой. Спустя пятнадцать лет, в 1390 г., невыгодные для великого князя тверского последствия этого договора уже стали фактом прошлого. Может быть, именно поэтому Михаил и хотел сместить епископа, вырабатывавшего условия мирного договора, ведь епископ, собственно, и был гарантом того, что крестное целование Твери Москве сохранит свою силу. А может быть, Евфимий стал неугоден и не из-за ереси, и не по политическим мотивам, а в связи с его личными «причудами» — высокомерием, заносчивостью?

От Евфимия невозможно было избавиться бесцеремонным образом судя по тому, что необходимость его смещения мотивировалась служебными нарушениями (возможно, что подобные обвинения фигурировали лишь в качестве предлога). «Вражда», которой опасался преемник Евфимия Арсений, могла вырастать именно из того, что акт смещения Евфимия был неправомерным и потому столкнулся с сопротивлением.

Все это — лишь предположения. Политическое значение событий, о которых идет речь, не вызывает сомнений: сближение Москвы с Литвой становилось все более опасным для Твери; в этой ситуации в лице Киприана на посту митрополита оказался человек, отказавшийся от использования тверской церковной распри в интересах Москвы; более того, по просьбе великого князя Михаила Александровича он сместил Евфимия с епископской кафедры и вскоре после этого посвятил новым тверским епископом Арсения. Тем самым возможный повод для внешнего вмешательства был быстро устранен.

Девяностые годы XIV в. стали десятилетием продолжающихся широкомасштабных аннексий, осуществляемых как Москвой, так и Литвой. Факты, дошедшие до нас посредством тверских летописей, показывают, что в Твери уловили знамение времени. На протяжении восьмидесятых годов были приняты энергичные меры по усилению обороноспособности Твери. Новый городок на Волге (позднее Старица) летом 1390 г. был дополнительно защищен новым рвом. Кроме того, расширены были и крепостные сооружения[975]. В 1392/1393 гг. после пожара был заново укреплен и Кашин[976]. В 1394/1395 гг. Михаил Александрович

Кроме этого великий князь тверской использовал для обеспечения безопасности своих земель и брачную политику. В 1390 г. его младший сын Федор женился на дочери влиятельного московского боярина Федора Андреевича Кошки[978].

Жертвами великих московской и литовской держав в эти годы пали два русских «местных» великих княжества, по своим размерам схожих с великим княжеством Тверским. В 1392 г. великий князь Василий Дмитриевич Московский ездил к хану Тохтамышу и добился от него выдачи ярлыка на Нижний Новгород, Городец, области Мещеры и Тарусы[979]. На протяжении полувека власть над этими землями сохранял суздальский княжеский дом[980]. Борис Константинович Суздальско-Нижегородский, женатый на племяннице тверского великого князя Михаила Александровича, в результате предательства своих бояр попал в руки Василия Московского[981].

Тремя годами позже, в 1395 г., литовский великий князь Витовт завладел великим княжеством Смоленским; хотя оно уже находилось в сильной зависимости от Литвы, управляли им все же сажаемые Литвой русские князья[982]. Великий князь Василий Московский не только не оказал этому никакого противодействия, но даже встретился вскоре после этого в Смоленске со своим тестем Витовтом. Лишенному власти Юрию Святославичу Смоленскому оказал поддержку лишь великий князь рязанский[983]. Действительно, Юрий смог еще раз вернуть себе власть над Смоленском в 1401 г., прежде чем в 1404/1405 г. он окончательно потерял свое княжество, перешедшее к Витовту. Когда в 1404/1405 г. Юрий обратился за помощью к Москве, то получил от Василия отказ. О причине отказа сообщает лишь Тверской сборник: Василий заключил с Витовтом договор, в котором обещал не вмешиваться в литовские дела со Смоленском и не заключать договора о дружбе с Юрием Святославичем[984]. Когда был заключен этот договор с Витовтом, неизвестно.

Теперь после малых княжеств вроде Ржевы и Галича, аннексированных Литвой или Москвой в предшествующие десятилетия, настал черед средних по размерам владений. При таком развитии событий в Твери должны были быть крайне обеспокоены тем, что удельный князь Иван Всеволодович Холмский в 1397/1398 г. нарушил крестное целование Михаилу Александровичу и отправился в Москву. Там Иван женился на сестре великого князя Василия Дмитриевича и вскоре получил от своего шурина наместничество в Торжке[985].

Со времени борьбы между Михаилом Александровичем и его кашинскими родственниками тверской княжеский дом не знал внутренних раздоров. Кашинская линия вымерла. Сыновья Константина Михайловича, Семен и Еремей, умерли, так и не вступив во владение тверским княжеским столом. Тем самым в соответствии с правом старшинства их потомки, т. е. потомки Еремея[986], вообще не считались наследниками тверского княжения.

Не подлежит сомнению, что о порядке наследования тверского княжения задумывались многие князья в Твери, а, может быть, и за ее пределами: Михаил Александрович, родившийся в 1333 г., к 1398 г. достиг крайне преклонного по тем временам возраста — 65 лет. И племянник великого князя Иван Всеволодович мог стать опасным для его сына Ивана Михайловича: Всеволод Александрович Холмский, старший брат Михаила Александровича, правил «всем Тверским княжеством» с 1346/1347 г. по 1349/1350 г., пока благодаря посредничеству епископа тверского он не уступил первенства своему дяде Василию Михайловичу. Тем самым в соответствии с правом старшинства его сын Иван Всеволодович мог претендовать на то, чтобы стать преемником Михаила Александровича[987].

Великий князь Тверской отреагировал на угрозу московского вмешательства в пользу Ивана Холмского тем же способом, которым он уже реагировал на московские происки. Зимой 1397/1398 г. его сын Иван Михайлович поехал в Литву.

Далее сказано, что Иван оставался у Витовта много дней. Когда впоследствии он вернулся в Тверь, то:

и летописец добавляет о причине этого:

Не нужно разъяснять, какие цели преследовала эта поездка. Она представляла собой адресованную Москве политическую демонстрацию, предостерегающую от вмешательства во внутренние дела Твери. Если бы Москва все же отважилась на этот шаг, ей пришлось бы считаться с возобновлением союза Литвы и Твери, которое было сильно затруднено при Дмитрии Донском.

Взаимное согласие между Москвой и Литвой, как кажется, подошло к концу. Впрочем, несколько позднее Михаил Александрович решился на иной выбор, отличный от того, что предполагался в связи с поездкой его сына. В начале февраля 1399 г. митрополит Киприан наряду с другими городами посетил проездом в Литву и Тверь. В непосредственной связи с этим известием Рогожский летописец сообщает далее:

Заключительное предложение доказывает, что отнюдь не весь мир «возрадовался» таким новостям. Запланированная война, впрочем, не состоялась, так что на этом фронте литовцы еще раз отделались легким испугом. Зато в битве с татарами на Ворскле в 1399 г. Витовт потерпел сокрушительное поражение[990].

Далее еще пойдет речь о том, что между всеми этими событиями существует некая связь. В первую очередь нужно все же попытаться ответить на вопрос о причинах перехода Твери с одной стороны на другую и ее совместных действий с Москвой. Вполне допустимо, что зимой 1397/1398 г. Витовт не дал своему деверю никаких связывающих его обещаний. Хотя в цитированном выше сообщении действительно говорится об очень сердечном приеме, о конкретном обещании союза, пусть даже оборонительного, открытым текстом ничего не сказано. Вторая возможность объяснения, не исключающая первую, заключается в предположении, что Михаил Александрович разрывает отношения с Литвой, чтобы вынудить Москву пойти на уступки. Московский великий князь без всякого сомнения не вмешался позднее в наследование тверского престола, когда в августе 1399 г. умер Михаил Александрович; вскоре после его смерти Иван Всеволодович вернулся в Тверь и заключил мир с новым великим князем тверским Иваном Михайловичем[991]. Даже если Витовт не дал никаких обещаний, Москва не могла быть полностью уверена в литовском нейтралитете; таким образом, незадолго до смерти Михаил Александрович овладел действенным рычагом, с помощью которого он смог предотвратить попытки вмешательства со стороны Москвы.

Москва находилась в это время в крайне затруднительном положении. В апреле 1398 г. Литва и Немецкий орден разработали текст соглашения, в котором предусматривалась литовская поддержка Ордену в завоевании Пскова и орденская поддержка Витовту в покорении Великого Новгорода[992]. Стороны обменялись договорными грамотами 12 октября 1398 г. Хотя в окончательных вариантах документов и отсутствовали конкретные взаимные обязательства относительно завоевании обеих территорий, Великий Новгород был все же ясно обозначен как сфера литовских интересов, а Псков, напротив, орденских[993]. Существует подозрение, что Витовт заключил Заллинвердерский договор (так называется это соглашение) исключительно ради того, чтобы получить от Ордена военную помощь для запланированного им похода против татар[994], но даже если это и было так, подобные тайные расчеты литовского великого князя были явно неизвестны на Руси. Приготовления, которые, возможно, осуществлялись Витовтом лишь для вида, должны были быть восприняты на Руси совершенно всерьез: перед лицом союза враждовавших до сих пор соседей Москве угрожала потеря Великого Новгорода и Пскова. Это не только значительно ухудшило бы военно-стратегическую позицию Москвы, но и отрезало бы доступ к очень существенным для Москвы источникам дохода. В Москве очень хорошо осознавали эту опасность: зимой 1398/1399 г. великий князь Василий послал своего младшего брата Андрея в Новгород, а своего деверя Ивана Всеволодовича Холмского, бывшего до сей поры наместником в Торжке, в Псков[995].

На этом событийном фойе и следует оценивать источник, касающийся отношений между Москвой и Тверью в конце 1390-х гг., грамоту ДДГ № 13. В дореволюционной историографии[996], как и в советских исследованиях[997], этот документ характеризуется как договор между Василием Дмитриевичем и Михаилом Александровичем. Л. В. Черепнин, однако, ставит этот вывод под сомнение и говорит о ратифицированном Москвой тверском проекте договора[998].

Л. В. Черепнин опирается на два документа. Первый из них имеет отношение к истории дошедшего до нас экземпляра грамоты. В отличие от других договорных грамот, мы имеем дело не с оригиналом документа, а со списком второй половины XV в. Этот список содержится в одном из сборников Ленинградской библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Л. В. Черепнин подчеркивает, что в этом сборнике имеется также и проект договора, предложенный князем Юрием Дмитриевичем Галицким своему старшему брату, московскому великому князю Василию Дмитриевичу в 1389 г. Однако в исследовательской литературе представлена и иная точка зрения, в соответствии с которой данный документ истолковывается как обычный, вступивший в силу договор между Василием и Юрием[999]. Кроме того, следует указать и на то, что большинство текстов этого сборника (на что не обратил внимания Л. В. Черепнин) представляют собой обычные договоры; насколько известно автору данной работы, это обстоятельство до сих пор под сомнение не ставилось[1000].

Подобным же образом возражения Л. В. Черепнина по поводу официального характера обсуждаемого здесь текста отвергает и А. А. Зимин[1001].

Второй аргумент, выдвигаемый Л. В. Черепниным, касается исторического контекста, в котором, по его мнению, следует рассматривать этот источник. Л. В. Черепнин усматривает существование некоей взаимосвязи между оригиналом тверского проекта договора и одним из сообщений Софийской второй летописи. Это известие относится к 1396 г. и выглядит так же, как цитировавшееся выше сообщение Рогожского летописца под 1399 г., в котором сказано, что русские князья объединились и послали Витовту грамоту с объявлением войны[1002]. Но в 1396 г. между Москвой и Литвой существовало доброе согласие. Л. В. Черепнин справедливо указывает на посещение великим князем Василием Витовта в Смоленске и ответное приглашение Витовта в Коломну; поэтому советский исследователь приходит к заключению о том, что сообщение Софийской второй летописи отражает переговоры, которые велись между Москвой и Тверью, причем отражает их так, как если бы соглашение было действительно достигнуто, и результатом его стало бы объявление войны Литве[1003]. Аргументация эта весьма сложна; ее слабое место заключается в том, что спорное сообщение более надежно датируется Рогожским летописцем 1399 г. по сравнению с датировкой, содержащейся в более поздней Софийской второй летописи[1004].

Помимо того, содержание договора, или же, согласно Л. В. Черепнину, проекта договора, имеет конкретные отсылки к событиям 1399 г. Не только в обычном вводном протоколе текста содержится ссылка на благословение митрополита Киприана, но документ упоминает также и о третейском суде, который Киприану надлежит вершить помимо «судей обычных» московского и тверского великих князей[1005]. Очевидно, что этот пункт имел очень большое значение, поскольку он вновь и вновь воспроизводится в договорах, заключенных между Москвой и Тверью в XV в.[1006] А митрополит Киприан, как уже упоминалось, в феврале 1399 г. был проездом в Литву в Твери.

Другая статья грамоты не подтверждается летописными сообщениями. Согласно этой статье, предусматривалось освобождение московских и новгородских пленных, захваченных Тверью[1007]. В летописях не содержится никаких указаний на войну между Тверью и Москвой или Новгородом. Возможно, что в связи с переходом удельного князя холмского Ивана Всеволодовича на сторону Москвы (1397 г.) дело дошло до мелких стычек. Наместничество Ивана в новгородском «пригороде» Торжке может объяснить упоминание пленников родом из новгородских земель. Кстати, именно эта, посвященная пленным, статья свидетельствует в пользу тезиса об официальном характере грамоты 1396 г. и против предположения о том, что документ просто отражает некие пожелания тверичей, не имевшие под собой реальной основы. На самом деле незадолго до составления этой грамоты отношения между Москвой и Тверью должны были обостриться драматическим образом, в воздухе витала «большая война». Вспомнив о том, какая опасность в это время приближалась к Москве в результате договора между Литвой и Немецким орденом, мы начинаем понимать причину готовности Москвы заплатить высокую цену за прекращение конфликта с Тверью и обещание помощи со стороны Твери:

Московский великий князь рассматривал теперь Михаила Александровича как «брата», а не «младшего брата»:

Упоминание Ивана и Василия, сыновей Михаила Александровича, вовлеченных таким образом в заключение договора, фактически означало признание Москвой наследования княжения в Твери по праву первородства. Так в большой политической игре, которая велась на рубеже XV в., Иван Всеволодович Холмский получил мат[1010].

26 августа 1399 г. умер Михаил Александрович[1011]. С 1373 г. он очень умело оберегал Тверь от нападений извне и сохранял независимость великого княжества Тверского.

5. Политический, экономический и культурный расцвет Твери в последней четверти XIV в. Значение периода правления Михаила Александровича

В соответствии с формулировкой Б.А. Романова, в последней четверти XIV в. «плотное Тверское государство» переняло «роль естественного центра… политического равновесия во всем восточноевропейском пространстве — на стыке трех политико-экономических систем»: Великого Новгорода, Москвы и Литвы[1012].

Это высказывание Б. А. Романова характеризует главную особенность исторического процесса на Руси в рассматриваемый период. В то время, когда малые и даже средние по объему территории во все большей мере подвергались аннексиям со стороны Москвы и Литвы, Тверь смогла утвердить, как свою внутреннюю автономию, так и свободу выбора себе такого внешнего союзника, с помощью которого можно было бы отразить атаки на самостоятельность Твери. В первую очередь это, как правило, означало, что Тверь искала поддержки Литвы против Москвы. Нет никаких оснований подозревать, что в Твери усматривали в отношениях с Литвой нечто большее, чем союз для достижения определенных политических целей. По сути дела, литовская экспансия была для Твери столь же опасна, как и московская. Это наглядно проявилось в начале шестидесятых годов, когда тверские волости были оккупированы войсками Ольгерда. Умеренность симпатий к Литве в сфере церковно-политических взаимоотношений подтверждается и тем обстоятельством, что тверские послы в Константинополе не поддержали в начале семидесятых годов идею Ольгерда о создании литовской митрополии, планировавшей включение в свой состав и Твери[1013].

В конце 1390-х гг. Михаил Александрович использовал повышенную активность литовского великого князя Витовта для достижения широкомасштабного компромисса с Москвой. Витовт имел свои далеко идущие планы[1014]; Михаил же Александрович уже располагал печальным опытом относительно союзнической надежности Ольгерда. Со стороны великого князя тверского это был хорошо обдуманный шаг-использовать момент, благоприятный для сближения с Москвой на условиях, очень выгодных для Твери.

Михаил Александрович мастерски овладел искусством политического балансирования, необходимым для сохранения независимости Твери.

Существуют и противоположные критические суждения о времени правления Михаила Александровича, отмеченные либо предубежденностью в пользу Москвы[1015], либо ошибочными оценками, противопоставляющими восстановление Твери при Константине и Василии Михайловичах разрушительным войнам Михаила[1016]. Эта точка зрения не подтверждается археологическими материалами. Раскопки демонстрируют постоянный рост не только наиболее крупных городов — Твери и Кашина, но и развитие многих небольших поселений в «города» или городки местного значения в результате возникновения посадов; «город» дополнялся пригородом, в котором находили себе пропитание ремесленники и торговцы, городские рынки снабжали товарами прилегающие сельские округа и принимали сельскохозяйственную продукцию[1017].

Состояние источников по экономической истории не позволяет выйти за рамки общей констатации экономического процветания Твери. Широкие торговые связи Твери проявляются и в импорте немецких пушек, о которых уже шла речь, и в находках богемских монет XIV в. и ряда украшений и инструментов немецкого, литовского и восточного происхождения[1018]. Тогда как в Москве в период правления Дмитрия Донского (1359–1389 гг.) началась чеканка собственной монеты[1019], в Твери во второй половине XIV в., употребляли в основном литовскую монету[1020]. Впоследствии при великом князе Иване Михайловиче (1399–1425 гг.) была введена чеканка собственных тверских монет[1021]. Как ни в одном из русских княжеств, монеты эти были чрезвычайно разнообразными и художественно исполненными[1022].

После пожара 1399 г. Михаил Александрович повелел воздвигнуть в Новом городке, позднейшей Старице, новый каменный храм, посвященный его патрону — архангелу Михаилу[1023]. Н. Н. Воронин следующим образом характеризует остатки храма конца XIV-начала XV вв., выявленные при раскопках в Старице. Они говорят, с одной стороны,

О благосостоянии и культурном расцвете Твери свидетельствуют и другие церковные постройки последнего десятилетия правления Михаила Александровича[1025].

Иконопись и книжная миниатюра Твери также шли своими собственными путями и вносили свой вклад в культурное богатство Руси. Искусствоведческий анализ тверских рукописей 1380-х — 1430-х гг., осуществленный Г. В. Поповым, показал, что Тверь, подобно Великому Новгороду, получала импульсы в первую очередь из православных монастырей на Афоне; московские же культурные связи, напротив, указывают по преимуществу на Константинополь[1026].

Повесть о смерти Михаила Александровича сообщает о присутствии в Твери двух афонских монахов:

Однако Тверь поддерживала связи и с Константинополем. В 1398/1399 г. митрополит Киприан собирал подаяния для осажденного турками Константинополя[1029]. На Успение Богородицы, т. е. после 15 августа 1399 г., за 11 дней до смерти Михаила к тверскому великому князю прибыли послы из Константинополя и поднесли ему по поручению патриарха икону с изображением Страшного суда[1030]; такой же памятный подарок получил и московский князь[1031].

Прежде всего в 1380-е — 1390-е гг., когда внутренние и внешние конфликты удавалось сдерживать, время правления Михаила Александровича было для Твери периодом политического, экономического и культурного расцвета. Воспоминания об этом нашли отзвук в житии Михаила Александровича, написанном неизвестным тверским автором с целью восхваления и превознесения умершего князя. Этот источник рассказывает, что прежде чем Михаил стал готовиться к смерти в Афанасьевском монастыре, он еще раз посетил храм Спаса. Там он склонился перед гробницами своих предков — деда Михаила Ярославича и отца Александра Михайловича. Потом он подошел к одному из столпов на правой стороне, на котором были изображены Авраам, Исаак и Иаков[1032], и приказал похоронить себя возле, него.

Когда он