Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Летописи

Наибольшее значение среди источников по истории России в средние века по праву принадлежит летописям[9]. Своеобразие этих летописей ставит, однако, исследователя перед проблемами особого рода. Многие летописные оригиналы не раз объединялись во все новые и новые своды (от русс, «сводить» — составлять, соединять). Таким образом, в результате отбора и «сжатия» информации возникала новая летописная рукопись; в нее из различных источников попадал не только фактический материал, но и различные содержательные тенденции (авторские, идеологические). И хотя стараниями сводчика часть этой субъективной информации устранялась, но рассчитывать на полное ее отсутствие в изучаемых материалах, конечно, не приходится.

Исследователю этой сложной структуры источников помогает археография, вспомогательная историческая дисциплина, возникшая в дореволюционной России и получившая дальнейшее развитие в Советском Союзе. На основании сохранившихся летописей ее представители уже смогли гипотетически выявить с большей или меньшей степенью вероятности многочисленные ранние своды. К примеру, А. А. Шахматову на рубеже веков удалось доказать существование великокняжеского московского «свода конца XV в.»; позднее он действительно был обнаружен в двух списках. Теперь этот свод, подобно многим другим летописям, опубликован и находится в распоряжении исследователей[10].

«Тверские» летописи в собственном смысле слова, т. е. своды, составленные на территории Тверского княжества в период политической независимости Твери, до нас не дошли. Однако их содержание различным образом отразилось в ряде сохранившихся сводов.

При этом два свода практически рассматриваются как тверские летописи, поскольку они содержат особенно много тверского источникового материала. Это Тверской сборник и Рогожский летописец. На сегодняшний день известны три взаимно дополняющие друг друга рукописи Тверского сборника[11]. В 1863 г. он был издан в качестве 15 тома «Полного собрания русских летописей» (сокращенно: ПСРЛ). Рогожский летописец вышел в 1922 г. как первая часть запланированного нового издания тома 15, которое, однако, впоследствии не было осуществлено. В 1965 г. оба издания, объединенные в один том, были выпущены в качестве репринта. Прн проверке ссылок на источники следует иметь в виду, что это издание не имеет единой нумерации страниц. Рогожский летописец цитируется как: ПСРЛ 15,1; Тверской сборник: ПСРЛ 15.

Из этих двух сводов более ранним является Рогожский летописец. Согласно Я. С. Лурье, эта выдержка из общерусского свода при преобладании тверских сведений[12] текстологически подразделяется на четыре основные части. Первая часть доходит до 6796 г. по древнерусскому летоисчислению[13] (1288/89 гг.) и сводит воедино некие новгородский и суздальский оригиналы. Вторая часть (6796–6835 или 1288/89–1327/28) отражает соединение тверской летописи и в основном соответствует параллельному тексту Тверского сборника. Часть третья (6836–6882, или 1328/29–1374/73) объединяет элементы одной из московских летописей. Симеоновской (ПСРЛ 18), с тверским летописным материалом. Четвертая часть в основном идентична Симеоновской летописи (6883–6920 нлн 1375/76–1412/13)[14].

Исходный список Тверского сборника был составлен в 7042 г. (сентябрьский год 1533/34) человеком, происходящим, по его собственному признанию, из села в Ростовской земле[15]. Этот составитель (русс.: сводчик) в свою очередь соединил два более древних свода, которые уже и сами по себе были компиляциями. Первая из этих двух летописей доведена до 6763 г. (мартовский год 1255/56)[16]. После этого ПСРЛ 15, возвращаясь назад, вновь начинает изложение событий с сентября 6755 г. (1247 г.)[17]. Эта, вторая, часть Тверского сборника заканчивается под 7007 г. (сентябрьский год 1498/99). Она отражает в основном исходные тверские оригиналы. Показательно, что этот второй «частичный свод» начинается с года, когда Тверь стала самостоятельным удельным княжеством, — 1247.

Я. С. Лурье, один из лучших знатоков русского летописания в эпоху монгольского ига и раннего московского царства, в одной из своих первых публикации говорил о том, что «грандиозная ревизия местных летописцев, произведенная в XVI в. в Москве, выбрасывала все сведения, неугодные для центральной власти»[18]. Впрочем, в том же месте сам Я. С. Лурье делает оговорку, указывая на сохранившиеся тверские источники. Более того, сам исследователь подчас сталкивается в великокняжеском летописании Москвы С отдельными известиями или целыми фрагментами, явно выражающими антимосковские тенденции, тверское происхождение которых очевидно. Хорошим примером является здесь повесть об убийстве в Орде тверского князя Михаила Яроелавича в 1318 г. (свершившемся не без московского содействия) в московском «своде конца XV в.»[19] Действительно, все дошедшие до нас своды содержат тверские известия или, по меньшей мере, относящуюся к Твери информацию. Помимо томов ПСРЛ, этн источники частично опубликованы отдельными изданиями[20] или же, если речь идет о фрагментах и небольших летописях, — в соответствующей научной периодике[21].

Истоки местного тверского летописания. Среди исследователей не существует единого мнения относительно начала местного летописания в Твери. А. А. Шахматов[22] и вслед за ним целый ряд других авторов[23] в качестве начальной даты преемственного летописания в Твери устанавливают 6793 г. (мартовский год 1285/86)[24]. С этого года в Рогожском летописце и Тверском сборнике, как и в других летописях, начинают ощущаться следы тверских известий, первым из которых было сообщение о строительстве храма Спаса в Твери, ставшего тверским кафедральным собором. М. Д. Приселков не согласен расценивать это как доказательство существования летописания в собственном смысле слова. Он истолковывает тверские известия конца XIII — начала XIV вв. как «семейные записи», которые, «весьма вероятно», восходят к «семейному летописцу», созданному самим тверским князем Михаилом Ярославичем (ок. 1285–1318 гг.)[25]. Прочие сообщения М. Д. Приселков рассматривает как разрозненные записи, возникшие по поводу различных церковных событий. Эти возражения, принимаемые также и Я. С. Лурье, основываются на том, что тверские сообщения сравнительно поздно приобретают полные датировки. Как подчеркивает Я. С. Лурье, первые погодные записи с обозначением месяцев и дней появляются в Рогожском летописце и Тверском сборнике под 6797, 6820 и 6823 гг., причем первые два сообщения имеют отношение к тверским епископам[26]. В связи с этими возражениями встает вопрос, не слишком ли формальными являются критерии, положенные в их основу, и не следует ли здесь обратить внимание на то, сколь пострадало от причиненных татарами опустошений русское летописание (зимний поход 1237/38 г. на северо-восточную Русь)[27], и сколь еще далеки от обстоятельности, присущей, к примеру, известиям XV в., русские летописи конца XIII столетия. Кроме этого, уже А. Н. Насоиов в своем основополагающем исследовании тверского летописания смог показать, что в отдельных случаях тверские известия конца XIII — начала XIV вв. присутствуют в более полном виде не в Рогожском летописце и Тверском сборнике, а в иных сводах. Сравнивая обе названные летописи с Лаврентьевской или же Симеоновской летописями, А. Н. Насонов приходит к заключению, что в основе как Рогожского летописца, так и Тверского сборника лежит сокращенный тверской свод, созданный в середине XV в.[28] Хотя предположение А. Н. Насонова об общей «основе» двух этих летописей в соответствии с современными представлениями и не может быть принято (о чем более подробно будет сказано далее), очевидно все же, что и и одни из дошедших до нас сводов не представляет тверское летописание полностью. Сокращения, принятые во всех источниках, вполне могут снять вопрос о некоторых недостающих, согласно Я. С. Лурье и М. Д. Приселкову, датировках. В пользу тезиса А. А. Шахматова, А. Н. Насонова и других о начале местного тверского летописания с сообщения о строительстве храма Спаса в мартовском году 1285/86 говорит, впрочем, и аналогичная взаимосвязь в Пскове: Х.-Й. Грабмюллер убедительно показал, что существует связь между восстановлением псковской церкви Троицы и развитием местного псковского летописания[29]. Но в Твери составлялись отдельные записи и до того, как с 1285/86 г. известия по тверской истории становятся все более многочисленными и связными. Помимо известий о первом тверском князе Ярославе Ярославиче (1247–1271, с 1264 г. — также великий князь владимирский и князь новгородский), которые могут восходить к владимирскому или же, как полагает М. Д. Приселков[30], к новгородскому источнику, Тверской сборник, к примеру, под 6784 г. (мартовский год 1276/77) сообщает:

После этого в Тверском сборнике следуют восемь погодных записей, по преимуществу с ростовскими сведениями. Непосредственно вслед за этим с 1285/86 г. начинается последовательный ряд тверских известий. В трактовке А. Н. Насонова «летописный фрагмент 1276 г.» представлял собой один из оригиналов, использованных сводчиком второго из «сводов» Тверского сборника. Следующие за «летописным фрагментом» известия из Ростова восходят, по А. Н. Насонову, к епископскому ростовскому своду[32]. Судя по расположению цитированного выше сообщения во временной последовательности, заметка сводчика, вероятно, имеет отношение к терскому князю Святославу Ярославичу (1271 — ок. 1285). О времени его правления известно не очень многое. Фрагментарная традиция этого периода содержит еще одно сообщение, вышедшее, вероятно, из-под пера тверского «летописца»: в реконструированной М. Д. Приселковым Троицкой летописи под 6790 г. (мартовский год 1282/83) вновь сообщается о пожаре в Твери и о свадьбе дочери тверского князя с Юрием Львовичем Волынским[33].

Более чем полвека прошло со времени монгольского нашествия, прежде чем на северо-востоке Руси вновь возникла «общерусская» летопись, т. е. свод, содержащий известия из многих русских областей. Этот свод, так называемый «свод 1305 г.», был в свою очередь перенесен в рукопись, подготовленную в 1377 г. под руководством монаха Лаврентия в Суздале. Лаврентьевская летопись представляет собой одни из наиболее ранних рукописных списков русских летописей, дошедший до нас. Происхождение и характер «свода 1305 г.» До сих пор является предметом спора. Исследователи предложили три различные гипотезы.

А. А. Шахматов усматривал в «своде 1305 г.», обозначаемом им 14314 «Владимирский полихрон начала XIV в.», летопись митрополита Петра[34]. Однако этот источник не сообщает ни о смерти предшественника Петра Максима (6 декабря 1305 г.)[35], ни о поставлении Петра, ни о его сравнительно позднем прибытии на Русь (1308/09 г.)[36]. Это остается проблемой для сторонников точки зрения А. А. Шахматова. Как эту проблему пытаются отчасти решать, показывает одно из новых советских исследований: Л. Л. Муравьева излагает позицию А. А. Шахматова, сопровождая ее замечанием о том, что «свод 1305 г.» был связан «с двором митрополита Петра, с 1300 г. находившимся во Владимире»[37]. Действительно, митрополичий двор с 1299/1300 г., т. е. с тех пор, как Максим переселился сюда из Киева[38], находился во Владимире. Но все же Петр появился там почти десятилетием позже. К тому же практически с самого начала исполнения своей должности Петр выступал как представитель враждебной по отношению к Твери политики[39]. И это с трудом согласуется с большим количеством тверских известий в «своде 1305 г.», с которым связано даже, как будет показано далее, предположение о тверском происхождении этого источника.

Вторая гипотеза относительно «свода 1305 г.» восходит к А. Е. Преснякову, который считает, что эту летопись приказал подготовить митрополит Максим после своего переселения из Киева во Владимир[40]. Поскольку Максим, в отличие от Петра, никогда не вступал в конфликты с тверскими князьями, точка зрения А. Н. Насонова вполне сочетается с обильным присутствием в этом «своде» тверских известий. В 1289/90 г. Максим принял в Киеве тверское посольство и рукоположил предложенного ему кандидата в епископы тверские.[41] В 1304/05 г. он выступил как хранитель старшинства, законного порядка престолонаследия, в пользу притязании на великокняжеский стол тверского князя Михаила Ярославича[42].

М. Д. Приселков возразил по поводу гипотезы А. Е. Преснякова, что отдельные высказывания «свода 1305 г.» несовместимы с возникновением этой летописи при дворе митрополита Максима[43]. М. Д. Приселков ссылается на следующее место:

Но эта цитата приведена неполностью. При помещении ее в соответствующий контекст сообщение начинает представляться не столько критическим, сколько объясняющим и оправдывающим:

В этой цитате в конце предложения отсутствует одна из его частей. Действительно, в Троицкой летописи после упоминания остановки в Брянске мы встречаемся с более подробным изложением:

Почему же однако «свод 1305 г.», летопись, согласно А. Е. Преснякову, созданная по заказу Максима, неполон именно в этом месте? Тезис об авторстве Максима можно защищать только если объяснять этот пропуск небрежностью сводчика Лаврентьевской летописи 1377 г.

М. Д. Приселков же, критикуя гипотезу А. Е. Преснякова, приходит к третьей позиции[46]. Я, С. Лурье недавно подтвердил этот взгляд, констатировав применительно к заключительной части «свода 1305 г.», вошедшего в Лаврентьевскую летопись:

Как полагает М. Д. Приселков, «свод 1305 г.» несомненно был составлен тверичом по преимуществу из тверского материала[48]. Сомнительно все же, в какой степени сравнительная частота тверских известий от последних десятилетни XIII и первых лет XIV в. подтверждает это мнение. Важное возражение М. Д. Приселкову связано с наблюдением А. Н. Насонова о том, что Рогожский летописец и Тверской сборник в определенном отношении полнее отражают сообщения тверских летописей этого времени, чем, к примеру. Лаврентьевская летопись, т. е. вошедший в эту летопись «свод 1305 г.»[49] Показательно, что оба названных выше источника передают именно те сообщения, которые указывают на ранний этап превращения Твери в центр княжества в конце XIII в.[50] «Свод 1305 г.», напротив, заимствует в основном биографические данные, имеющие отношение к тверскому княжескому дому. На это обстоятельство и опирается тезис М. Д. Приселкова о существовании так называемой семейной или родовой летописи Михаила Ярославича. Но если в связи со «сводом 1305 г.» речь идет о великокняжеской тверской летописи, которую Михаил Ярославич приказал составить в начале своего великого владимирского княжения (1304/1305–1317 гг.), то в ней должны бы обнаруживаться именно те сведения, которые на самом Деле содержатся только в Рогожском летописце и Тверском сборнике.

Помимо того, хотя «свод 1305 г.» и содержит упоминания о Михаиле Ярославиче как о князе тверском, там нет упоминаний о нем как о великом князе владимирском. В Лаврентьевской летописи отсутствует даже сообщение о смерти его предшественника на великокняжеском престоле Андрея Александровича Городецкого (умер 27 июля 1304 г.)[51]. Ее последняя погодная запись отмечает бурю во вторник 23 нюня 6813 г. Поскольку это точное указание даты соответствует 1304 г., то известие, как и другие сообщения данной летописи, которую правильнее было бы обозначать как «свод 1304 г.»[52], датировано в мартовском стиле. Чтобы получить возможность обосновать предположение об авторстве Михаила Ярославича применительно к «своду 1305 г.», М. Д. Приселкову пришлось выдвинуть еще две дополнительные гипотезы. Так, М. Д. Приселков предполагает, что отсутствующее известие о смерти Андрея объясняется пропуском в рукописи Лаврентьевской летописи[53]. Вдобавок он исходит из того, что «в соответствии с традицией» (к сожалению, М. Д. Приселков не объясняет этого подробно) «свод 1305 г.» был доведен лишь до даты смерти предшествующего князя[54]. Именно поэтому тверской князь, ставший великим князем владимирским, проявил определенную скромность. Но поскольку тверские летописцы в целом весьма явно вставали на сторону своего князя, сдержанность «свода 1305 г.» в котором ни разу не упомянуто восшествие Михаила Ярославича на великокняжеский престол, остается малопонятной. Представляется, что все три гипотезы о характере и происхождении так называемого «свода 1305 г.» несвободны от проблем. Сопоставление различных позиций приводит к выводу, что наиболее убедительным решением представляется мнение А. Е. Преснякова: заказчиком свода был митрополит Максим.

В результате сопоставления Рогожского летописца и Тверского сборника, с одной стороны, и московской Симеоновской летописи — с другой, А. Н. Насонов пришел к заключению, что обе названные первыми летописи содержат отчетливо больше тверских известий, чем московские источники, особенно применительно к периоду с 1306 г. по 1327 г.[55] В 1327 г. борьба за великокняжеский стол разрешилась в пользу Москвы. Поэтому, основываясь на различных сохранившихся тверских летописных сообщениях, А. Н. Насонов приходит к выводу, что Рогожский летописец и Тверской сборник отражают содержание великокняжеского тверского свода 1327 г. По его мнению, Симеоновская летопись восходит к более позднему московскому своду, при составлении которого тверские сообщения свода 1327 г. были переработаны или сокращены. Следует заметить, что датируемый А. Н. Насоновым 1327 г. тверской свод мог быть составлен и ранее и дополняться впоследствии до тех самых пор, пока большой татарский поход против Твери 1327/28 г. не привел к значительному сокращению, если не к полному прекращению летописания. Благоприятные предпосылки для создания более масштабной компиляции, несомненно, существовали во время великокняжеского правления Михаила Ярославича (1304/05–1317 гг.) Сыновья Михаила Дмитрий и Александр лишь на короткое время смогли вернуть Твери великокняжеский престол и удерживать его[56].

Совсем недавно Я. С. Лурье отметил, что взаимная согласованность основного текста Рогожского летописца и Тверского сборника для периода с 6793 г. по 6883 г. (мартовские годы 1285/86–1375/76) позволяет прийти к выводу о существовании их общего оригинала, доведенного до 6883 г. (1375/76 г.[57] Для того, чтобы объяснить, почему общий (в соответствии с его позицией) состав этих двух летописей внезапно обрывается в это время, Я. С. Лурье возвращается к гипотезе А. Н. Насонова. Согласно концепции последнего, великий князь тверской Михаил Александрович в связи со своим стремлением занять великокняжеский владимирский стол повелел составить более обширный тверской свод, а именно так называемый свод 1375 г. Победа Москвы над Тверью привела к временному прекращению летописной традиции[58]. Противоречит этой гипотезе прежде всего очень подробный рассказ вышеназванных летописей и о войне конца лета 1375 г., и о поражении Твери. По меньшей мере для Рогожского летописца неверно и то, что тверские известия, как это полагает А Н. Насонов, отсутствуют в нем на протяжении многих лет после 1375 г.[59] В этом источнике еще под 6883 г. сообщается о свадьбе тверского наследника Ивана Михайловича с дочерью литовского князя Кейстута. Согласно Рогожскому летописцу, невеста прибыла в Тверь «накануне великого заговения, февраля месяца, 9-го дня»[60]. Княжна из еще языческой в то время Литвы была в тот же день окрещена. На следующий день состоялась свадьба. Поскольку даты Пасхи и, соответственно, великого говения можно точно определить для каждого года[61], становится возможной проверка отнесения цитированного сообщения к февралю 1376 г. (мартовский год 1375/76), как это следует из его местоположения в Рогожском летописце. Канун великого говения (великое заговение) приходился в 1375 г. на 4 марта, в 1376 г. на 24 марта, в 1377 г. на 8 февраля, в 1378 г. на 24 февраля. Хотя упомянутое в летописи 9 февраля и не совпадает ни с одной из этих дат, все же дата, указанная для 1377 г. (8 февраля), заставляет заподозрить, что тверской летописец спутал день свадьбы с днем прибытия принцессы в Тверь. С определенной степенью вероятности мы имеем здесь дело с тверской летописной записью 1377 г. Кроме того, сообщая о кончине супруги князя Андрея Константиновича Нижегородского под 6886 г. (мартовский год 1378/79), Рогожский летописец отмечает, что покойная княгиня Василиса «происходила из города Твери, из известного и большого рода»[62]. Впрочем, это сообщение могло восходить и к нижегородскому источнику. Мнению А. и Насонова о том, что тверское летописание возобновилось лишь после учиненного ханом Тохтамышем в 1382 г. разгрома Москвы[63], помимо сообщения 1377 г. противоречат еще два известия: в Тверском сборнике под 6890 г. перед описанием похода хана Тохтамыша на Русь сообщается о золочении купола тверского храма Спаса[64]; в Рогожском летописце, также перед известием о Тохтамыше, мы читаем о кончине кашинского удельного князя Василия Михайловича (8 мая 1382 г.)[65]. Хотя тверские летописные известия после поражения 1375 г. на протяжении нескольких лет не так подробны, как ранее, и дальше отстоят друг от друга во времени, записи ни в коей мере не прерываются полностью. Впрочем, и в известиях о событиях 1380-х — 1390-х гг. появляются отдельные пробелы[66], которые невозможно объяснить какими-либо известными политическими неудачами Твери. Как уже указывалось выше, А. Н. Насонов решил, что Рогожский летописец и Тверской сборник производны от сокращенного тверского оригинала. Сомнительно, что при этих сокращениях выпадали лишь малозначительные куски. Показательно, к примеру, что не сохранилось ни одной тверской версии рассказа о Куликовской битве (1380 г.), великой победе Москвы над татарами, внесшей выдающийся вклад в исторический образ Москвы[67]. В данном случае тверские летописцы вполне могли промолчать умышленно.

1375 годом не отмечено завершение особой тверской летописной компиляции; здесь всего лишь проходит «текстологическая граница», после которой оба важнейших свода, содержащих тверской летописный материал, — Рогожский летописец и Тверской сборник — начинают сильнее отличаться друг от друга[68]. С этого года Рогожский летописец во многом согласуется с московской Симеоновской летописью. Однако степень согласованности Рогожского летописца с Тверским сборником и для предшествующего времени не столь велика, как полагают А. Н. Насонов[69] и Я. С. Лурье[70]. К этому результату пришел Г. М. Прохоров посредством анализа так называемых «избыточных материалов» Рогожского летописца[71]. Под этим обозначением подразумеваются сообщения, фигурирующие в одной и тон же погодной записи в двух вариантах[72]. Это относится к сообщениям Рогожского летописца о событиях 1350-х — 1360-х гг.

А. Н. Насонов сводит это обстоятельство к предполагаемой летописи 1375 г. Согласно А. Н. Насонову, при более поздней сводке исторических известий в Тверской сборник дополнительные версии были устранены[73]. Г. М. Прохоров объясняет наличие «избыточных материалов» иначе. Он предполагает, что в Тверской сборник вошел лишь одни из двух тверских оригиналов Рогожского летописца[74]. Эта точка зрения уже потому предпочтительнее гипотезы А. Н. Насонова, что ее принятие не подразумевает опоры на оспариваемое выше существование свода 1375 г. Г. М. Прохоров идентифицирует оба тверских источника Рогожского летописца как параллельно ведущиеся тверскую и кашинскую летописи[75]. Кашин был наиболее значительным из тверских уделов. В 1350-е — 1360-е гг., к которым относятся «избыточные материалы», удельный князь кашинский Василий Михайлович был одновременно великим князем тверским (1349/50–1367 гг.). Если Г. М. Прохоров обосновывает свою точку зрения о существовании кашинского свода XIV в. содержащимися в Рогожском летописце кашинскими известиями, то стоит упомянуть, что ход событий мог быть и обратным: в период великого княжения в Твери кашинского удельного князя тверской летописец мог посчитать себя обязанным или же был обязан собирать кашинские известия. Ведь сам Г. М. Прохоров указывает на то, что во время конфликта между преемником Василия Михайловича на тверском великокняжеском престоле Михаилом Александровичем Микулинским и кашинской линией тверской династии гипотетический кашинский летописец занял антикашинскую позицию[76]. Хотя и нельзя сказать с уверенностью, что выявленная Г. М. Прохоровым вторая тверская летописная традиция была кашинской, основополагающее значение его утверждения о том, что примерно с середины XIV в. в Твери существовали две параллельные ветви летописания, никоим образом этим не отменяется[77].

Дополнительно проясняет вопрос о тверском летописании XIV в. тверской летописный фрагмент, рассказывающий о событиях с 1314/15 г. по 1344/45 г. и сохранившийся только в рукописи XVII в. В этом фрагменте, изданном А. Н. Насоновым[78], отсутствует ощутимое влияние московского летописания, проникшее, согласно Я. С. Лурье, в Тверской сборник и Рогожский летописец через Троицкую летопись, общерусский свод 1408 г.[79] Так, в этом фрагменте, к примеру, отсутствует замечание о том, что с восшествием на владимирский великокняжеский стол московского князя Ивана Калиты «настал великий покой на сорок лет»[80]. Только в этом фрагменте тверской князь Дмитрий Михайлович (1322–1325), занимавший и великий владимирский стол и убивший в Орде своего московского соперника Юрия Даниловича, наделен эпитетом «благочестивый великий князь». Я. С. Лурье извлекает отсюда убедительное заключение о том, что данный источник отражает исходный облик тверского свода конца XIV в.[81] Этот фрагмент равно интересен и в связи с тезисом о существовании в Твери XIV в. различных летописных традиций. Под 1327/28 г. он содержит очень краткую заметку о тверском восстании против татарского посла Чолхана, повлекшем за собой утрату тверским князем Александром Михайловичем великокняжеского стола и восшествие на него Ивана Калиты[82]. Сообщения об этих событиях Рогожского летописца и Тверского сборника, в основном идентичные друг другу, весьма подробны[83]. Поскольку и Рогожский летописец, и Тверской сборник восходят к тверской компилятивной летописи XV в., следует предположить, что их составители наряду с известиями гипотетического тверского свода конца XIV в. (Я. С. Лурье) располагали и другими тверскими источниками. Этому соответствует и наблюдение А. Н. Насонова, согласно которому в опубликованном им фрагменте часть сообщений больше похожа на известия Рогожского летописца и Тверского сборника, а другая часть — на сообщения Никоновской летописи[84]. Этот свод представляет собой «грандиозную компиляцию» (Д. С. Лихачев) XVI в., и его отношение к ранним сводам до сих пор ие вполне ясно[85]. Cреди источников Никоновской летописи был текст, составленный в 1425 г. на территории великого княжества Тверского, о чем более подробно будет сказано далее. Этот источник, подобно Рогожскому летописцу и Тверскому сборнику, с очевидностью восходит (если не полностью, то хотя бы частично) к предполагаемому Я. С. Лурье тверскому своду конца XIV в. При этом речь, по-видимому, идет о важной и масштабной компиляции, включающей в себя лишь выборочные местные тверские сообщения и касающейся также событий в землях, расположенных вне пределов великого княжества Тверского[86].

Не дошедший до нас свод митрополита Фотия («свод 1423 г.» или «Владимирский полнхрои»)[87] восходил, как полагает А. Н. Насонов, наряду с прочими, и к очень подробному тверскому оригиналу. В этой тверской летописи особо выделяется роль тверского епископа Арсения, умершего в 1409 г. Применительно к конфликтам между великими князьями тверскими и удельными князьями Тверской земли позицию летописца следует характеризовать как отстраненную, если даже не критическую, по отношению к стремившейся к неограниченному господству великокняжеской власти. В междоусобицах между русскими князьями церковь часто выступала за верность традиции, в данном случае — за сохранение соответствующих древнему обычаю прав удельных князей. А. Н. Насонов усматривает в тверском источнике фотневского «свода 1423 г.» свод епископа Арсеиия 1409 г.[88] Предположение А. Н. Насонова посредством тщательного анализа двух дошедших до нас сводов, в которых ощутимо влияние фотневского свода, — Четвертой Новгородской летописи и Первой Софийской летописи — смог подтвердить В. А. Кучкин. Он восстанавливает элементы тверской летописи, которая была «намного подробнее и точнее» соответствующих сообщений Никоновской летописи; составитель последней опирался не на Арсеньевский свод 1409 г., а на более поздний источник[89]. Поскольку подробные известия в предполагаемом тверском своде заканчиваются после смерти Арсения, гипотезу А. Н. Насонова следует считать подтвердившейся.

Еще одна тверская летопись начала XV в. явно возникла всего несколько лет спустя после свода Арсения. Сравнивая тверские известия Рогожского летописца и Симеоновской летописи с соответствующими сведениями Троицкой летописи, составленной в 1408 г., можно установить, что первые летописи основываются на сокращенном и переработанном варианте последней. Поскольку Рогожский летописец завершается известием от 13 апреля 6920 г. (1412 г.)[90], М. Д. Приселков и Я. С. Лурье связывают возникновение тверской редакции Троицкой летописи с этим годом[91]. Известия после 1408 г. представляют собой более поздние дополнения. А. А. Шахматов также исходил из существования свода 1412 г., составленного при тверском епископе Антонин, преемнике Арсения[92].

Из тверского источника H. М. Карамзина и из сообщении в «Русском хронографе» (редакция 1312 г.) А. Н. Насонов делает вывод о существовании тверского великокняжеского свода 1425 г., причем посвящен этот свод был, по предположению А. Н. Насонова, умершему в этом году великому князю тверскому Ивану Михайловичу[93].

Равным образом и кашинская редакция тверского свода восходит, согласно А. Н. Насонову, к 1425 г. Эта гипотеза основывается на большом количестве кашинских сведений в Никоновской летописи[94]. Соответствует ей и то, что в этом обширном своде XVI в. тверские известия менее обстоятельны, чем соответствующие материалы летописей, восходящих к Арсеньевскому своду 1409 г. К этому надо добавить, что многие события тверской истории подтверждаются только Никоновской летописью. Эго касается прежде всего разразившихся в Тверском княжестве в середине XIV в. внутренних конфликтов, и особенно — их начальной фазы. В развитии этих противоречий существенную роль сыграла старшая кашинская ветвь тверского княжеского дома, о чем подробно будет сказано далее[95]. В Тверском сборнике, а частично — ив Рогожском летописце, об этой борьбе за власть в основном умалчивается. Обе эти летописи отражают содержание тверских великокняжеских сводов XV в., в которых «неприглядные» стороны тверской истории явно затушевались.

В соответствии с концепцией А. Н. Насонова, общим оригиналом Рогожского летописца и Тверского сборника был свод великого князя тверского Бориса Александровича (1425–1461)[96]. Рогожский летописец не может восходить к своду, составленному по указанию Бориса Александровича в 1455 г., как это предполагает А. Н. Насонов, уже потому, что водяные знаки на бумаге рукописи этой летописи датируют рукопись 1440-ми годами[97]. Влияние новгородского источника 1448 г., которое для А. Н. Насонова является важным аргументом в пользу его гипотезы, согласно Я. С. Лурье, вообще не фиксируется в Тверском сборнике, а соответствующая информация в Рогожском летописце восходит к другим оригиналам[98]. Кроме того, выше уже говорилось, что Рогожский летописец и Тверской сборник, начиная с известий середины XIV в., отличаются друг от друга сильнее, чем этого следовало бы ожидать при их общем «происхождении» от свода середины XV в. С большой уверенностью можно утверждать, что гипотетический свод 1455 г. не является общим протографом Рогожского летописца и Тверского сборника.

Поскольку последующая часть доказательств А. Н. Насонова непосредственно связана с Тверским сборником, следует рассмотреть вопрос, не восходит ли эта летопись, взятая в отдельности, к своду 1455 г. Для аргументации А. Н. Насонова существенное значение имеет текст, помещенный в Тверском сборнике под 6910 г. (сентябрьский год 1401/02) и озаглавленный как «Предисловие летописца княжения тферскаго благоверныхъ великихъ князей Тферьскыхъ». В начале этого текста его составитель ссылается на

По предположению А. Н. Насонова, после «Предисловия» до погодной записи под 6963 г. (1454/55 г.) в Тверском сборнике следует точный текст свода 1455 г.[100] Под 6963 г. Борис Александрович обозначен в Тверском сборнике как «Богом почтенный господни самодержец, великий князь»[101]. Такого рода панегирическое превознесение князя типично для времени правления Бориса Александровича в Твери. В тексте «Предисловия» схожим образом превозносится предок Бориса Михаил Александрович[102]. Между сообщениями Тверского сборника с 1446 г. по 1452 г. и известиями об этих годах, содержащимися в так называемом «Ииока Фомы слове похвальном»[103], и помимо этого существуют четкие содержательные параллели. Рассматриваемые сообщения частично сильно отличаются от изображения тех же событий в других летописях[104]. Конечно, «Слово похвальное» — не летопись, но в его заключительной части все же отражена летопись времени правления Бориса Александровича[105]. В. И. Дубенцов, очень обстоятельно исследовавший «Предисловие» Тверского сборника, пришел к выводу, что применительно к «Предисловию» речь идет о части некоей «Повести», а не о части летописи, хотя параллели между «Предисловием» и Тверским сборником, с одной стороны, и «Словом похвальным», с другой, можно установить[106]. В процессе дальнейших изысканий В. И. Дубенцов пришел к убеждению, что сводчик второго частичного свода Тверского сборника (здесь следует дополнить: доходящего до времени правления Бориса Александровича включительно) пользовался не одним, но даже тремя тверскими оригиналами: сводом Бориса Александровича, откуда взят рассказ о Михаиле Александровиче, частью которого и является «Предисловие»[107]; сводом Арсения 1409 г., из которого, по мнению В. И. Дубенцова, была заимствована содержащаяся в Тверском сборнике «Повесть о Плаве»[108]; тверским источником, который, как полагал уже Я. С. Лурье[109], занимал враждебную по отношению к Борису Александровичу позицию. При ближайшем рассмотрении эта концепция, опирающаяся на предполагаемое противоречие между тенденцией сообщений Тверского сборника 1441 г. и 1446/1447 г. и высказываниями «Слова похвального», не соответствует действительности[110].

Таким образом, сводчик второго частичного свода Тверского сборника пользовался более чем одним источником, хотя, возможно, и не совсем так, как предполагает В. И. Дубенцов. Уже упоминавшиеся параллели между летописной частью «Слова похвального» и сообщениями Тверского сборника под годами с 1446 по 1452 подтверждают гипотезу о том, что и эти сообщения заимствованы из свода великого князя тверского Бориса Александровича. Обилие подробностей, которыми составитель «Слова похвального» насыщает рассказ об этих годах, прямо ссылаясь при этом на некую краткую летопись («летописец вкратце»)[111], позволяет прийти к заключению, что искомый источник никоим образом не представлял собой сокращенный свод, предполагаемый А. Н. Насоновым. Скорее всего, это была летопись, охватывающая весьма краткий промежуток времени. Представляется, что при создании второго частичного свода Тверского сборника лаконичность его известий была воспринята наряду с другими рассмотренными В. И. Дубенцовым заимствованиями из иных источников, не имеющих отношения к своду Бориса Александровича.

И во второй половине XV в. в Твери записывались летописные известия. Тверской сборник содержит немалое количество местных сведений, относящихся к времени правления последнего великого князя из тверской династии Рюриковичей Михаила Борисовича (1461–1485 гг.). Показательна именно для этого времени рукопись второго частичного свода Тверского сборника, в которой безжалостно сокращаются источники. Тверской сборник повествует о событиях в Твери частью довольно подробно, хотя и с большими временными интервалами. Эти сообщения относятся к 6969 г. (1460/61 г.), 6973 г. (1464/65 г.), 6975 г. (1466/67 г.), 6976 г. (1467/68 г.), 6979 г. (1470/71 г.), 6986 г. (1477/78 г.), 6989 г. (1480/81 г.), 6991 г. (1482/83 г.), 6992 г. (1483/84 г.), 6993 г. (1484/85 г.), 6994 г. (1485/86 г.)[112]. Последняя погодная запись этого частичного свода относится к 1498/99 г. Таким образом, предполагаемый тверской сводчик лично пережил последний период истории Твери как независимого государства. Его молчание на протяжении нескольких лет могло иметь политические причины. В Тверском сборнике ничего не сообщается о союзном договоре, заключенном Михаилом Борисовичем с Литвой в 1483/84 г., который должен был сохранить независимость Твери от Москвы. С учетом нарастающей на Руси XV в. враждебности по отношению к «латинянам» этот договор дал повод Москве начать военные действия против Твери, завершившиеся аннексией Твери в сентябре 1485 г. Гробовое молчание о событии, ставшем подоплекой присоединения Твери к Московскому государству, указывает на приверженность сводчика тверской партии.

В связи с этим стоит задаться вопросом, почему в преддверии XVI в. вообще был составлен летописный свод, включающий в себя и тверские материалы. А. Н. Насонов предполагал, что соответствующий интерес возник при дворе внука великого князя московского Ивана III, Дмитрия Ивановича (Дмитрия Внука). При том, что верховная власть Москвы над Тверью существенно ие ограничивалась, отец Дмитрия, Иван Молодой, вплоть до своей смерти (1490 г.) сохранял за собой после аннексии Твери титул великого князя тверского. По мнению А. Н. Насонова, к сходному положению стремился или даже занимал его Дмитрий Внук[113]. На самом же деле в 1490-е гг. тверской великокняжеский титул имел не Дмитрий Виук, а его соперник в борьбе за московский престол Василий Иванович, старший сын Ивана III от второго брака[114]. Против предположения о том, что задание на составление второго частичного свода Тверского сборника исходило от одного из представителей московского княжеского дома, помимо того, говорит и ярко выраженная аитимосковская тенденция в его известиях. На возможного заказчика указывает летописная статья, завершающая собою известие о включении Твери в Московское государство (1485 г.). После рассказа о вступлении Ивана III во владение Тверью, сопровождавшемся массовым выводом тверских князей и бояр в Москву, сказано:

32

Исследуя две в основном неизданных рукописи XVII или же XVIII в., В. А. Кучкин пришел к выводу, что в конце XV и начале XVI вв. при тверской епископской кафедре велась работа по составлению летописей. До 1425 г. источники, проанализированные В. А. Кучкиным, основываются на упоминавшейся кашинской редакции какой-то тверской летописи. Как подозревает В. А. Кучкин, известия последующего времени происходят из продолжения источника, первоначально доведенного до 1425 г.[116] Из других источников мы знаем о литературных интересах умершего в 1508 г. епископа Вассиана: в 1483 г. он приказал составить два церковных песнопения в честь тверского епископа Арсения (ум. 1409 г.). «Житие Арсения» также, вероятно, было составлено по его указанию[117]. Поэтому вполне допустима связь Вассиана с тверским летописным сводом конца XV и начала XVI вв.

2. Повести, жития и другие повествовательные источники

Повести и жития, т. е. цельные, посвященные определенному событию или лицу повествовательные источники, дошли до нас от русского средневековья частично в составе сводов, частично — как самостоятельные рукописи или их фрагменты. История Твери представлена рядом подобных источников. Совсем недавно впервые была опубликована «Повесть о Софье Ярославне Тверской»[118]. Софья Ярославна была дочерью первого тверского князя Ярослава Ярославича (1247–1271 гг.). Во многих сводах содержится повесть об убиении в Орде князя Михаила Ярославича (1318 г.). Об отдельных вариантах этого сказания В. А. Кучкин написал достойную внимания монографию[119]. Литературный характер источников подобного рода отразился более явственно, чем в повести о княжие Софье, в сказаниях о ее брате Михаиле. Разные варианты сказания, составленного с намерением почтить погибшего великого князя как святого, отличались резкой антимосковской тенденцией[120]. Особый характер имеет рассказ о тверском восстании против татарского посла Чолхана (1327 г.), содержащийся в Рогожском летописце и Тверском сборнике. В нем захватывающее свидетельство очевидца сочетается с литературной обработкой темы, демонстрирующей по преимуществу агиографические и библейские элементы[121]. Внуку Михаила Ярославича, великому князю тверскому Михаилу Александровичу (1368–1399 гг.) посвящена повесть, также вошедшая в различных вариантах во многие летописи[122]. Русский историк В. О. Ключевский писал о раннем варианте жития великого князя Михаила Александровича: «характер князя, его отношения к семье, дружине, духовенству, городу, как они обнаружились в последние минуты его жизни, очерчены… так живо, что этот рассказ составляет один из лучших листов в литературных источниках нашей истории…»[123]

Политические события начала XV в., временное участие Твери в московско-литовской войне 1406–1408 гг. на стороне Москвы и нейтралитет Твери в начальной и заключительной фазах борьбы между Москвой и Литвой являются темой «Повести о Плаве», содержащейся в Тверском сборнике[124]. В житии умершего в 1409 г. тверского епископа Арсения представлено жизнеописание этого выдающегося представителя тверской церкви[125]. Так называемое «Инока Фомы Слово похвальное» о великом князе Борисе Александровиче, уже неоднократно упоминавшееся выше, на самом деле составил не монах по имени Фома, а неизвестный автор[126]; целью его было превознесение предпоследнего правителя из тверской линии Рюриковичей. Вероятно, это произведение было создано в первой половине 1453 г.[127] Хотя речь здесь идет о крайне тенденциозном источнике, «Слово похвальное» (прежде всего — его заключительная летописная часть) все же дает возможность сделать важные выводы об истории Твери и занимаемой ею позиции во время династических распрей, потрясавших во второй четверти XV в. Московское государство.

Заслуживают упоминания и записки тверского купца Афанасия Никитина о его «Хожении за три моря» с 1466 по 1472 гг., приведшем его в Индию, хотя для истории Твери они имеют лишь опосредованное значение[128].

Источники, охарактеризованные здесь кратко, по большей части будут исследованы подробнее в связи с изложением событий и представлением лиц, к которым они относятся.

3. Грамоты

Лишь со второй половины XV в. до нас начинает доходить большое количество русских грамот. Тем не менее, немногие сохранившиеся грамоты XIII и XIV вв. являются важными источниками по истории Твери. Из под пера Л. В. Черепнина вышел обширнейший анализ «феодальных архивов» XIV и XV вв. Л. В. Черепнину удалось выработать конкретные представления об истории создания тверских грамот. Исходил он при этом из того обстоятельства, что большинство грамот, касающихся отношений Великого Новгорода с русскими князьями, связано с тверскими партнерами Новгорода. При этом двенадцать из семнадцати сохранившихся грамот были составлены в Новгороде и не скреплены крестным целованием, т. е. клятвой того или иного тверского князя. Иными словами, соответствующие тверские грамоты отсутствуют. Л. В. Черепнин пришел к выводу, что до нас не дошел ни один оригинальный документ из средневекового новгородского государственного архива. Имеющиеся в нашем распоряжении грамоты представляют собой, по его мнению, либо сохранившиеся остатки оригиналов тверского великокняжеского архива либо списки несохранившихся оригинальных документов, изготовленные в Москве в 1470-е гг., во время похода Ивана III на Новгород, повлекшего за собой включение этого города в великое княжество Московское. Тверские экземпляры этих грамот, составленных в Новгороде при заключении договоров между этим торговым городом и Тверским княжеством, перешли в собственность Москвы после аннексии Твери Иваном III (1485 г.)[129]. Л. В. Черепинну удалось обнаружить московскую архивную запись XVI в., подтверждающую принадлежность тверских экземпляров договоров Твери с Новгородом, равно как и выданных тверским князьям ярлыков татарских ханов к единому, хранящемуся в Москве фонду архивных материалов[130]. При этом определенно подразумевался бывший архив- тверских правителей или же значительная его часть. В отличие от грамот, имеющих отношение к Новгороду, ярлыки Орды до нас не дошли[131]. Не дошли до нас, в отличие от сохранившихся духовных грамот московских правителей, духовные грамоты тверских князей, которые не упомянуты и в обнаруженной Л. В. Черепниным архивной записи[132].

Кроме грамот, касающихся отношений Твери с Великим Новгородом, сохранились документы, в которых речь идет об отношениях Твери с Москвой или с Литвой[133]. Неизвестно, фиксировались ли договорные союзы между Тверью и иными русскими княжествами, к примеру. Ярославским или Суздальско-Нижегородским. Нет никакой информации и о договорах между Тверью и Смоленском. После аннексии великого княжества Смоленского Литвой между нею и Тверью был заключен союз, предусматривавший возможность третейского суда по спорным делам в пограничных областях[134].

Наряду с грамотами, касающимися межгосударственных отношений, сохранилось большое количество грамот о дарениях, привилегиях и продажах, составленных на территории великого княжества Тверского. Большинство этих документов относится ко второй половине XV в. Часть этих грамот[135] также дает важные сведения о политическом развитии Твери.

Помимо грамот следует использовать также письма, послания и близкие к ним документы. От начала XIV в. дошло послание патриарха Нифоита великому князю Михаилу Ярославичу (1310/11 г.). Немного позже тверской монах Акиндин составил «Написание», также обращенное к Михаилу Ярославичу[136] В связи с борьбой, которую в начале 1370-х гг. вел против Москвы Михаил Александрович, привлекаются многочисленные патриаршие послания или послания к патриарху[137]. От XV в. сохранилось послание митрополита Фотия тверскому епископу Илье[138]. В 1451/52 г. послание тверскому епископу направил митрополит Иона[139]. Есть документы об отношениях тверских епископов Моисея и Геннадия с митрополитами Ионой и Феодосием с 1459 г. по 1461 г.[140]

4. Прочие письменные источники

В Твери писались, переписывались и украшались иллюстрациями самые различные богослужебные книги и тексты (по преимуществу— литургические). С литературными же интересами связана тверская рукопись византийской хроники Георгия Амартола. Впрочем, в возникновении этой тверской рукописи должны были сыграть свою роль и политические мотивы. К особенно искусно выполненным тверским рукописям относится тверской экземпляр древнерусского собрания правовых норм («Мерило праведное»)[141]. Все эти произведения подчеркивают высокий уровень, которого тверская культура письменности достигла уже к началу XIV в.[142] В отдельных случаях из маргиналии писцов можно получить информацию о политической истории Твери.