Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Рост московского влияния или политика тверских бояр. Перемена на тверской епископской кафедре и первые годы правления малолетнего Великого князя Михаила Борисовича

Великий князь тверской Борис Александрович умер 10 февраля 1461 г. Пятью днями позже на отцовский престол взошел его сын Михаил. Михаилу было четыре с половиной года или же семь с половиной лет.

Кто определял теперь от его имени тверскую политику? Мать Михаила, великая княгиня Настасья, вообще не упоминается в источниках в период малолетства своего сына; по всей видимости, она не пользовалась политическим влиянием. Когда Борис умер, пробил час тверских великокняжеских бояр, московские собратья которых в аналогичной ситуации сыграли существенную роль в Москве в 1425 г. Два тверских боярина, определявших судьбы Твери после смерти Бориса, известны нам по именам — это братья Семей и Борис Захариничи. Оба они, обозначенные тверским анонимом как «крепчайшие воеводы» своего великого князя[1482], водили тверские войска на Углич в начале 1447 г. Тогда как Борис упоминается лишь через несколько лет после вокняжения Михаила Борисовича[1483], Семен появляется на страницах источников уже вскорости после этого события. Тверской летописец сообщает, что епископ Моисей был лишен кафедры, не уточняя сначала персональный состав его противников:

Напряженность в отношениях между Моисеем и митрополитом существовала с 1458/1459 г. Однако тверской епископ потерял кафедру только вскоре после смерти Бориса Александровича. Он явно находился под защитой покойного великого князя. На самом ли деле смещение Моисея представляло собой что-то вроде «захвата власти» в Твери москвичами? Я. С. Лурье склоняется к этой точке зрения, полагая, что Моисей был заменен в качестве «фактического правителя» Твери неким московским боярином[1485]. Выше уже говорилось о том, что предположительно Борис Александрович отводил епископу роль регента при своем малолетнем сыне. Может быть, Я. С. Лурье приписывает тверскому епископу чрезмерно большой политический вес. С определенными поправками покровительство, оказанное Борисом Александровичем Моисею, может быть истолковано в этом направлении. Остается неясным, кто же оказывал основное влияние на политику Твери после смещения Моисея: Москва, как полагает Я. С. Лурье, или же тверские бояре, воспринимавшие установленную Борисом Александровичем политическую роль епископа, как бельмо на глазу? Поскольку летописные известия о времени правления Михаила Борисовича в целом крайне скудны и разъяснений на сей счет в них не содержится, ответ следует поискать в личности нового епископа Геннадия Кожи. Я. С. Лурье именует его «московским боярином», что не соответствует истине. Геннадий происходил из боярского рода, корни которого восходили частью к Твери, частью — к Суздалю[1486]. Важнее, однако, то, что до посвящения Геннадий был архимандритом тверского Отроча монастыря. Кроме того, и его брат Макарий занимал важный духовный пост в тверских владениях, будучи настоятелем Троицкого монастыря в Калязине[1487]. Семейное происхождение Геннадия и его личная биография указывают скорее на связи с Тверью, а не с Москвой. Впрочем, его действия на тверской епископской кафедре не следует истолковывать столь однозначно. Вскоре после своего поставления Геннадий направил митрополиту Ионе послание, в котором обещал уважать его сан и не поддерживать никаких контактов с униатским митрополитом Григорием[1488]. После смерти Ионы 31 марта 1461 г. схожее послание от тверского епископа получил и митрополит Феодосий. Однако, в соответствии с дошедшим до нас списком, в нем появился новый пассаж, упоминающий

С другой стороны, этому признанию московских притязаний на господство над «всею Русью», которое имело далеко идущие последствия и, вероятно, стало роковым для Твери, противостоят факты, свидетельствующие об обособленной позиции тверского епископа по отношению к все возрастающему политическому влиянию Москвы на митрополию. По всей видимости, Геннадий продолжал линию своих предшественников: он не присутствовал на поставлении преемника Ионы Феодосия, ограничившись составлением грамоты, подтверждающей его согласие с этим актом. Точно так же поступил и архиепископ новгородский[1490]. Повторилась подобная ситуация и в 1464 г. при поставлении преемника Феодосия Филиппа: «неких ради нужд» Геннадий и его новгородский коллега не поехали в Москву[1491]. В 1473 г. эти два иерарха в третий раз не присутствовали при поставлении митрополита[1492]. Как согласовать реальное поведение Геннадия с характеристикой великих князей московских в его послании к Феодосию? Возможно, что цитированное место из послания представляет собой позднюю интерполяцию. Сохранившийся список происходит из Великих Миней Четьих митрополита Макария, собрания церковно-религиозных писаний, составленного около середины XVI в. Если исходить из того, что титулование Василия II и Ивана III «великими князьями всея Руси» отсутствовало в оригинале документа, то все начинает говорить против представления о Геннадии как о поборнике промосковской политики. Тогда смещение Моисея можно понимать двояко: либо его мотивация имела «внутренний» характер и была связана со стремлением тверских бояр устранить своего конкурента, либо это смещение следует истолковывать как «жертву», принесенную для завоевания московского благоволения. Можно предполагать, что подобной же жертвой было и возвращение ржевской территории Москве. После смерти Василия II 27 марта 1462 г. Ржева вместе с Волоком Ламским и Рузой перешла по наследству к одному из его младших сыновей Борису Васильевичу[1493]. Новый великий князь московский Иван III вскоре после своего вокняжения заключил договор со своим малолетним деверем Михаилом Борисовичем[1494], возобновлявший соглашения их отцов, заключенные в 1454–1456 гг. Иван III и Михаил Борисович фигурировали в этом договоре как равноправные «братья»[1495]. Если исходить из текста этого соглашения, то московскому правителю было еще очень далеко до признания его Тверью в качестве «великого князя всея Руси».

Иван III приступил к завершению «собирания русских земель» с разумной осторожностью[1496]. Эта особенность политики Ивана и политика тверских бояр, явно ориентированная на компромисс и умиротворение Москвы, были причиной того, что Михаил Борисович еще на протяжении двух десятилетий смог беспрепятственно править в Твери, прежде чем стал намечаться финал тверской политической независимости.

2. Отъезд тверских удельных князей и бояр в Москву: внутреннее разложение власти Великого князя Тверского

Первым из тверских удельных князей, перешедших в московский лагерь, стал Даниил Дмитриевич Холмский. Брат Даниила, Михаил Дмитриевич, обозначен в договоре между Иваном III и Михаилом Борисовичем как «младший брат» великого князя тверского. Выделенный таким образом Михаил Дмитриевич сохранял верность великому князю тверскому вплоть до самого плачевного конца; Даниил же, по всей видимости, поступил на московскую службу уже в 1460-х гг. В конце 1467 г. и весной 1469 г. он действовал в качестве воеводы, приняв участие в московских походах против Казани[1497], а в 1471 г. он был воеводой московского правителя во время войны с Великим Новгородом[1498]. В 1473/1474 г. московский боярин Иван Никитич Воронцов подписал поручительство за Даниила Холмского. Воронцов обязался выплатить великому князю московскому 250 рублей в случае «отъезда и измены» тверского удельного князя[1499]. Эта сумма, однако, не понадобилась; Даниил остался вереи Москве.

30 апреля 1476 г. «многие бояре и дети боярские»[1500] пришли из Твери в Москву, чтобы служить Ивану III; Григорий Никитич[1501], Иван Жито[1502], Василий Данилов[1503], Василий Бокеев[1504], трое Карповичей[1505], Дмитрий Киндырев[1506] и многие другие[1507]. Свобода отъезда бояр, отрегулированная также договором между Иваном III и Михаилом Борисовичем[1508] и соответствовавшая обычному праву бояр, однозначно работала теперь против Твери. Поскольку отъехавшие в Москву люди из окружения великого князя сохраняли свою земельную родовую собственность, т. е. унаследованные или же приобретенные иными путями вотчины, великий князь тверской все менее мог теперь рассматривать свою собственную землю в качестве надежной опоры: посреди тверской территории располагались области, хозяева которых состояли на московской службе.

Помимо этого, незадолго до конца тверской независимости еще два тверских удельных князя использовали последний шанс, дававший им возможность отделить себя от Михаила Борисовича. Весной 1485 г., за несколько месяцев до включения Твери в Московское государство, на московскую службу поступили князья Андрей Борисович Микулинский и Иосиф Андреевич Дорогобужский. Два эти удельных князя, предки которых были исключены из круга «младших братьев» великого князя Тверского еще в конце 1430-х гг., получили в Москве весьма значительные и к тому же явно доходные посты: Андрей Микулинский стал наместником в Дмитрове, Иосиф — в Ярославле[1509].

Переход в московский лагерь был явным следствием политического оппортунизма[1510]. Поскольку Москва значительно превосходила Тверь в военном отношении, положение Твери в длительной перспективе могло быть обеспечено только за счет поддержки извне. Обе силы, выполнявшие эту функцию в прошлом или же удерживавшие Москву от агрессии против Твери самой возможностью своего вмешательства, теперь по различным причинам были уже не в состоянии играть свою прежнюю роль. Распад Орды невозможно было не заметить[1511], а Польско-Литовское королевство было столь сильно ориентировано на западные цели ягеллонской политики в Богемии и Венгрии[1512], что теперь оно тоже не могло быть надежным союзником для Твери. Когда Михаил Борисович в последнюю минуту все же сделал ставку на литовскую помощь, его с неизбежностью должно было постигнуть горькое разочарование.

Таким образом, отъезд тверских князей и бояр определенно следует рассматривать как следствие представлений о невозможности сохранения политической независимости Твери в дальней перспективе. Воздействовали на эти процессы, вероятно, и экономические рычаги. За исключением короткого эпизода со Ржевой, Тверь со второй половины XIII в. (!) не осуществляла никакой территориальной экспансии, в то время как московская территория постоянно увеличивалась. Соответственно великий князь московский мог наделять своих приверженцев большим количеством доходных мест. Хотя размеры непосредственных владений Ивана III и были ограничены наделением землями четырех его младших братьев[1513], все же именно при Иване III к ним добавились новые земли: в 1463 г. ярославские князья передали свою отчину великому князю московскому[1514], а зимой 1473/1474 г. подобное же произошло с Ростовом[1515]. Хотя правившие этими землями князья и не были ущемлены в своих владельческих правах в результате подобной передачи, государственный суверенитет над их территориями перешел, однако, впредь к московскому правителю. С этой поры в Ярославле и Ростове правили наместники Ивана III.

Существуют некоторые указания на то, что князья и бояре, отъехавшие из Твери в Москву, могли быть подвигнуты на этот шаг и перспективами получения доходной службы, связанной с материальным обогащением. Уже Дж. Альф указывал на исключительно интенсивный количественный рост московской знати во второй половине XV в.[1516] Эпидемии чумы, посещавшие Русь на протяжении около ста лет с 1352 г. и повлекшие за собой значительное снижение численности населения, постепенно становились все более редкими. В результате снижения смертности происходило все большее дробление владений, принадлежавших знати; тем самым все более острой становилась борьба за получение должностей от великого князя[1517]. Нет никаких оснований предполагать, что в Твери эти процессы шли не так, как в Москве — напротив, их последствия были для Москвы, вероятно, даже более безболезненными благодаря территориальной экспансии Московского государства.

Тенденция к дроблению владений хорошо демонстрируется примером князя Даниила Дмитриевича Холмского, в 1470 г. перешедшего на московскую службу. Холм, уже и сам по себе представлявший лишь часть удела[1518], принадлежал Всеволоду Александровичу (ум. 1365 г.). Точные размеры этого удельного княжества неизвестны. При сыновьях Всеволода Иване и Юрии удел пришлось разделить. Иван Всеволодович умер бездетным и в 1402 г. завещал свою половину удела тверскому наследнику Александру Ивановичу, так что половина холмского удела досталась великим князьям тверским. У брата Ивана Юрия Всеволодовича был лишь один сын Дмитрий, имевший в свою очередь двоих, а по некоторым генеалогиям даже четырех сыновей: Михаила, Даниила, а вдобавок к ним, возможно, еще и Василия с Иваном[1519]. Если исходить из того, что наследство было разделено между ними поровну, то Даниил Дмитриевич располагал в лучшем случае четвертью, а предположительно еще меньшей частью удельного княжества Холмского, первоначально находившегося во владении его предка Всеволода Александровича. Даниил, собственно, только улучшил свое положение отъездом в Москву. Свой удел в районе Холма он и без того сохранял за собой[1520]. Андрей Микулинский и Иосиф Дорогобужский вне всякого сомнения получили материальное вознаграждение за переход на сторону Ивана III, оказавшись в 1485 г. на наместничестве в Дмитрове и Ярославле. Если уж те, кто перебегал в московский лагерь в последний момент, вознаграждались столь значительными и явно доходными постами, то оправданным выглядит предположение о том, что великий князь московский схожим образом выказывал свое благоволение и в предшествующих случаях.

Хотя экономическое развитие Твери, судя по археологическим находкам[1521], протекало благоприятно, все же материальные ресурсы, находившиеся в распоряжении Михаила Борисовича, явно были ограниченными. Это доказывается грамотой, которую великий князь тверской дал весьма почитаемому Кириллову монастырю, расположенному на Белом озере, между 1471 г. и 1475 г. Тогда как в московских владениях транспортировка и реализация товаров, принадлежавших этому монастырю, не облагались пошлинами в принципе, в великом княжестве Тверском свобода монастыря от налогообложения имела ограниченный характер[1522]. Однако княжество, правитель которого не мог проявить щедрость в достаточном объеме, а земельные владения и земельная собственность удельных князей и знати в котором имели постоянную тенденцию к уменьшению, не могло похвастаться хорошими видами на будущее.

В то время, как основа власти великих князей тверских становилась все более хрупкой, высокое самосознание тверского правителя не подвергалось, однако, каким-либо изменениям: вполне в духе «самодержавного» идеала своего отца Михаил Борисович повелевал чеканить монеты с изображением двуглавого орла[1523]. С политической точки зрения символика двуглавого орла часто истолковывается в историографии (применительно к Москве) в связи с византийским наследием. Однако Дж. Алеф смог убедительно обосновать иную точку зрения; он полагает, что Иван III в конце XV в. перенял символ двуглавого орла, чтобы встать на равную ногу в дипломатических контактах с германским императорским домом[1524]. То, что Тверь была пионером в употреблении этого символа на Руси[1525], дополнительно должно предостеречь нас от поверхностных заключений в духе некоего византийского континуитета, поскольку Тверь, и это совершенно естественно, не могла связывать с символом двуглавого орла какие-либо имперские цели. Более того, применительно к Твери речь может идти об имеющей подражательный характер[1526] символизации власти тверского правителя, не связанной с далеко идущими политическими претензиями[1527].

Тверской купец Афанасий Никитин, предпринявший между 1466 г. и 1472 г. увлекательное путешествие в Индию, зафиксировал в своей повести своеобразную смесь местного тверского патриотизма с признанием приоритета Москвы. Отсюда можно сделать заключение о размывании опоры властного самосознания великого князя тверского. Хотя Афанасий Никитин описывает свой отъезд

все же одновременно он говорит (судя по наиболее ранней рукописи его повести) об Иване III как о «великом князе всея Руси»[1530].

В другом, впрочем, сравнительно позднем списке (XVII в.) «Хождения за три моря» Афанасия Никитина сказано, что на речном судне плыли шестеро москвичей и шестеро тверичей[1531]. Согласно Б. А. Романову, в этом могло отразиться стремление Афанасия подчеркнуть равное участие тверских купцов в торговле с дальними восточными странами[1532]. Тверское региональное сознание было в это время столь же живым, как и прежде, но базы в политической реальности оно более не имело- Михаилу Борисовичу оставалось править лишь считанные годы.

3. Последние годы тверской автономии

Осенью 1477 г. Иван III осуществил окончательное включение Великого Новгорода в Московское государство[1533]. Как и во время похода против Новгорода в 1471 г.[1534], и на этот раз он получил поддержку от Твери. Михаил Борисович обеспечивал снабжение московских войск, шедших на Новгород через тверские земли. Кроме этого Михаил Борисович пригласил Ивана III «хлеба есть» — традиционный жест гостеприимства. После этого москвичам пришло на помощь и тверское войско. Московский летописец показывает, как Иван включил тверской отряд, во главе которого стоял князь Михаил Федорович Микулинский, в основную массу своих войск; в войско это входили также Григорий и Иван Никитичи[1535], служившие великому князю, с дмитровцами и кашинцами[1536].

Число представителей кашинской знати, перешедших на службу к Ивану годом ранее, явно было настолько велико, что они смогли образовать отдельный воинским отряд.

С 1477 г. Тверь была со всех сторон окружена московскими владениями. Возрастало влияние Москвы и внутри самого княжества. 6 декабря 1477 г. митрополит Геронтий посвятил в Москве нового епископа тверского Вассиана, сына князя Ивана Васильевича Оболенского-Стригина[1537]. Отец Вассиана был одним из наиболее влиятельных московских бояр[1538]. Если не принимать во внимание общий процесс втягивания Твери в сферу московского политического влияния, который становился все более очевидным, то явных признаков, позволявших бы ожидать скорого конца тверской независимости, мы в это время все же не наблюдаем. А. А. Зимин, напротив, придерживается мнения, что Москва и Тверь, готовясь к «решительной борьбе», в конце 1470-х гг. должны были укреплять свои позиции в пограничных районах; именно поэтому великий князь московский стал инициатором основания новой «пустыни» между Волоком Ламским и Клином[1539]. На это следует возразить, что Иван III попросту стремился сохранить за собой контроль над этим районом: младший брат Ивана Борис, удельный князь волоколамский (волоцкий), стремясь укрепить свою власть, способствовал до этого, основанию известного Волоколамского монастыря. Вряд ли стоит здесь говорить о «решительной борьбе» между Москвой и Тверью; вопрос стоял иначе — способно ли в перспективе независимое княжество сохраниться посреди «моря московских владений»[1540]. Не менее существенно и полное отсутствие каких-либо сведений о предполагаемых А. А. Зиминым тверских приготовлениях к столкновению. Когда Борис Васильевич, князь волоколамский (волоцкий), и его брат Андрей Старший зимой 1479/1480 г. восстали против великого князя московского, в Твери не было сделано никаких попыток использовать этот конфликт в своих интересах. Вероломные московские удельные князья установили контакты даже с Казимиром Литовским, предоставившим Витебск в качестве убежища для их супруг, прежде чем в конце концов они все же замирились с Иваном III[1541]. Князь Борис Васильевич был женат на дочери князя Михаила Дмитриевича Холмского[1542], которому вскоре суждено было проявить себя наиболее преданным человеком из окружения великого князя тверского Михаила Борисовича. Если бы тверичи стали способствовать разгоранию новой междоусобицы в великом княжестве Московском, то они смогли бы значительно улучшить исходные позиции, позволявшие утвердить тверскую независимость. Альянс между обоими московскими удельными князьями, Тверью и Литвой мог бы изменить соотношение сил на Руси. Но этого не случилось.

Прекрасное взаимное согласие между Иваном и Михаилом Борисовичем проявилось и в 1480 г., когда татарский хан Ахмат предпринял последнюю попытку вновь поставить Русь под верховную власть татар. На реке Угре на литовско-московской границе (Ахмат рассчитывал на поддержку Литвы, но, однако, не получил ее) татары и русские стояли друг против друга на протяжении недели до тех пор. пока река не замерзла и страх перед атакой со стороны противника заставил обе армии отступить[1543]. Это бесславное «стояние на Угре», так называемое «свержение татарского ига»[1544], отмечено участием в походе, наряду с мощными московскими подразделениями, и тверского войска[1545].

И в начале 1482/1483 г. отношения между московским и тверским великими князьями кажутся еще вполне безоблачными. 12 января 1483 г. московский наследник Иван Иванович Молодой, единственный сын, родившийся от брака Ивана III с Марией Борисовной[1546], женился на дочери молдавского воеводы Стефана[1547]. По этому поводу

Осенью 1483 г. после рождения сына у Ивана Молодого, получившего в 1478 г. великокняжеский титул, в Тверь снова прибыл посол Владимир Елизарьевич из Москвы:

Хотя в этом известии и не сказано прямо, с каким поручением Владимир Елизарьевич прибыл из Москвы в Тверь, вероятно все же, что он должен был передать весть о рождении Дмитрия Ивановича Внука. Резкий прием, которым в Твери встретили посла, выявляет, таким образом, новое нарастание напряженности в отношениях между Тверью и Москвой, приведшее впоследствии к ликвидации независимости Твери[1550]. Указанием на подготовку к столкновению с Москвой может служить поэтому и поездка в Кашин, предпринятая Михаилом Борисовичем и его матерью между 7 февраля и 31 августа 1483 г.[1551] Как уже упоминалось, с кашинских земель на московскую службу перешло особенно много бояр и детей боярских[1552].

Издатели текста договора между Михаилом Борисовичем и Казимиром Литовским, который призван был в последнюю минуту остановить упадок Твери, но на самом деле лишь ускорил этот процесс, осторожно датирует его заключение «около 1483 г.»[1553] Наиболее вероятно, что договор следует относить к тому году, когда Москва прореагировала на его заключение применением военной силы: к 1484 г.

Судя по содержанию соглашения, речь идет по существу о кальке договора, заключенного Борисом Александровичем с Казимиром в 1449 г. Отсутствуют лишь статьи, касающиеся Ржевы, вернувшейся тем временем под московскую власть. De jure этот договор не содержал в принципе ничего нового, но соображения такого рода уже не принимались во внимание. Иван III продемонстрировал, что он не намерен позволять Твери поддерживать договорные отношения с Литвой и идти по стопам своего отца, допускавшего подобные связи.

Источники противоречат друг другу при определении момента, когда произошло столкновение между Москвой и Тверью. Согласно одной небольшой летописи, составленной в конце XV в. на северо-восточной окраине Суздальской Руси, сражения, сопровождающиеся обильными потерями, имели место уже в сентябрьском году 6992 (1483/1484 г.):

Степень достоверности этих сведений нуждается в осторожной оценке. Другие летописи первый раз сообщают о московском походе на Тверь зимой 1484/1485 г.; при этом создается впечатление, что Москва вовсе не встретила достойного отпора[1555]. Договор между Иваном III и Михаилом Борисовичем, определенно отражающий то обстоятельство, что мир был заключен «целиком по воле» московского правителя, с уверенностью может быть датирован декабрем 1484 г.[1556], так что московский поход против Твери состоялся либо в этом же, либо в предыдущем месяце.

Как следует из одной летописи, в качестве повода для начала войны против Твери Иван III использовал крестное целование Михаила Казимиру и намерение великого князя тверского «жениться у короля»[1557]. Казимир же обвел своего тверского союзника вокруг пальца (подобно тому, как он отказал в своей поддержке Великому Новгороду в 1471 г. и татарскому хану Ахмату — в 1480 г.); тем самым Михаилу Борисовичу не оставалось ничего иного, кроме капитуляции.

В новом договоре с великим князем тверским Иван III обозначен как «великий князь всея Руси»[1558] — в соглашении с немосковским князем этот титул фигурирует впервые. В соответствии с этим договорным соглашением как Иван III, так и Иван Молодой как «старшие братья» стояли выше Михаила Борисовича, который был приравнен в качестве «брата» к московскому удельному князю Андрею Васильевичу[1559]. Михаилу Борисовичу пришлось объявить о расторжении договора с Казимиром; великому князю тверскому было отказано в праве проводить самостоятельную «внешнюю политику». Без ведома своего московского партнера по договору Михаил Борисович не мог отправлять послов ни в Литву, ни в Орду.

Весной 1485 г.[1560] два тверских удельных князя, Андрей Борисович Микулинский и Иосиф Андреевич Дорогобужский, использовали, как уже говорилось выше, последний шанс перейти на сторону сильнейшего и были вознаграждены за это наместничествами в Дмитрове и Ярославле[1561]. Во второй Софийской летописи далее сказано, что «все бояре тверские» перешли тогда к великому князю московскому[1562].

На самом же деле были люди, не покинувшие Михаила Борисовича до самого горького конца; число их явно все уменьшалось и уменьшалось. В упомянутом источнике далее сообщается, что в тех случаях, когда возникали юридически спорные ситуации вокруг прав на владение землей, тверичи несли большой ущерб от действий Москвы. Там, где закон нарушали москвичи, дело попросту закрывалось, в тех же случаях, однако, когда законы начинали нарушать подданные Твери,

Представляется, что подобные инциденты могли побудить Михаила Борисовича сделать отчаянный шаг: он направил в Литву гонца с посланием Казимиру, призывающим его сразиться с Москвой[1564]. Однако этот посол был перехвачен москвичами. Позже, в начале июля 1485 г., в Москве пребывало тверское посольство, состоявшее из епископа Вассиана, князя Михаила Дмитриевича Холмского и двух бояр[1565], но Иван III «их на очи не пустил?» — он отверг возможность нового примирения и приказал готовить войска к походу[1566]. Новгородский наместник Иван также получил от Ивана III приказ выступить с войском против Твери; после этого 21 августа великий князь московский с большим войском выступил из своей столицы. 8 сентября москвичи стояли под Тверью. Они поджигали тверские посады и обстреливали кремль из артиллерийских орудий[1567]. В воскресенье 11 сентября 1485 г. к Ивану III перебежали новые тверские князья и бояре, «крамольники тверские», как называет их летописец[1568]. На следующую ночь Михаилу Борисовичу в сопровождении небольшой свиты[1569] удалось бежать из осажденного города. На тверского князя была открыта «погоня великая», но преследователи смогли захватить только его казну[1570]. Михаил Борисович ушел от погони в Литву.

На следующий день к Ивану III отправились Михаил Дмитриевич Холмский «с братьями своими и с сыном и иные князья и бояре, и земские люди все», а с ними и епископ Вассиан. Это была капитуляция. Все тверичи должны были присягнуть на верность Ивану. 15 сентября после вечерней службы в храме Спаса московский правитель передал «ту землю», великое княжество Тверское, своему наследнику Ивану Молодому. Три дня спустя Иван III вернулся в Москву[1571]. Посадив в Твери своего наместника, боярина Василия Федоровича Образец-Добрынского, он обеспечил, сверх того, и свой личный контроль над Тверью[1572]. Тверь теперь стала частью Московского государства[1573].

Михаил Дмитриевич Холмский, до последнего державшийся в Твери на стороне Михаила Борисовича, но не последовавший за ним в Литву, очень скоро начал ощущать изрядное недоверие со стороны Ивана III, подозревавшего его в организации заговоров и предательстве, — эта черта характера явно сформировалась в то время, когда Иван, будучи еще ребенком, переживал злоключения своего отца. По приказу Ивана Михаил Дмитриевич Холмский вместе с женой и сыном 29 сентября 1485 г. был взят под стражу и заключен в темницу в Вологде[1574]. Согласно В. Н. Татищеву, цитирующему, возможно, несохранившуюся рукопись какой-то летописи, подобный поворот судьбы заставил холмского князя решиться на следующий шаг:

Мать Михаила Настасья, также оставшаяся в Твери, была отправлена в заключение в Переяславль после того, как она попыталась спрятать от Ивана III свои драгоценности[1576].

До конца XV в. Тверь сохраняла политико-административное единство в рамках ранее независимого великого княжества; имела она и своего князя — Ивана Молодого, а после его смерти (1490 г.) — Василия Ивановича (позднее — великий князь Василий III). Однако постепенно остатки тверской независимости исчезли. В 1491 г. тверская земельная собственность была записана в новый кадастр, составленный по московскому образцу[1577]. Примерно с 1497 г. судебные дела, связанные со спорами о владении тверскими землями, перешли в ведение московского великокняжеского суда[1578], члены которого происходили из родовитых московских боярских семей[1579]. В 1504 г. Иван III разделил в своем завещании тверскую землю среди многих наследников. Тем самым перестало существовать и территориальное единство прежнего великого княжества Тверского[1580].

4. Литовские годы изгнания Михаила Борисовича

После бегства последнего великого князя тверского ушли в прошлое дни тверской независимости. В сентябрьском году 1485/1486 Михаил Борисович подошел к литовской границе, но посланные Иваном III войска, возглавляемые воеводой Иваном Юрьевичем Патрикеевым, «прогнаша его навадъ»[1581]. Поиски Михаила на московско-литовской границе, на которые до сих пор не обращали внимания исследователи, осуществлялись, как кажется, без литовского прикрытия. По меньшей мере, Казимир постарался, чтобы его мероприятия не отождествляли с методами действий Михаила Борисовича. 25 сентября 1486 г. великий князь литовский направил Ивану послание, в котором он официально объявил о бегстве Михаила в Литву:

Ссылка на соглашение Казимира с Василием II 1449 г. (последний из договоров, заключенных между Москвой и Литвой) показывает, что великий князь литовский и не думал помогать Михаилу Борисовичу. Теперь выяснилось со всей отчетливостью, насколько двусмысленным было прежнее соглашение, в соответствии с которым великий князь тверской (тогда — Борис Александрович) стоял «на стороне» Казимира, но одновременно жил «в мире и согласии» с великим князем московским. Теперь для Михаила Борисовича бесполезен был и договор, заключенный с Казимиром в 1483/1484 г. и устанавливавший между обоими великими князьями союзные отношения-ведь Михаил разорвал «дружбу и согласие» с Иваном III. Отказ великого князя литовского помогать бежавшему к нему союзнику соответствовал интересам Польско-Литовского государства. Время восточной экспансии Литвы уже несколько десятилетий как миновало, а вскоре после описываемых событий, напротив, Москва стала за счет Литвы расширять свою границу в западном на правлении. Уже во второй половине 1480-х гг. дело дошло до пограничной войны. После смерти Казимира и начала правления его младшего сына Александра (1492 г.), временно возобновившего унию между Польшей и Литвой, Иван III перешел в наступление еще более энергично. В результате мира, заключенного в 1494 г. (в тексте документа Александр назвал своего московского партнера «государем всея Руси»), Литва утратила влияние на приокские княжества и должна была уступить Москве пограничную крепость Вязьму[1583]. Среди отдельных великокняжеских титулов Ивана III в договоре 1494 г. назван также и тверской. Упомянут в этом договоре и бывший великий князь тверской Михаил Борисович: он назван в числе многих князей, бежавших из московских владений, или же их потомков, которых Александр не должен был «во вред» Ивану III высылать из Литвы. Если же кто из них покинет владения Александра на свой страх и риск, то великий князь литовский обязывался не принимать его к себе вновь[1584].

После заключения мира великий князь Александр женился на дочери Ивана III Елене. При этом тесть Александра добивался гарантий, что уже названные в договоре князья, а также их супруги, не будут вступать в контакты с Еленой[1585].

Хотя Казимир и отказал Михаилу Борисовичу в поддержке, на которую тот надеялся после своего бегства в Литву, бывший великий князь тверской все же нес не столь тяжкий крест, как немногие верные ему люди, оставшиеся в Твери[1586]. Казимир сделал ему ряд подарков[1587]; прежде всего он передал ему два большие имения: «двор» Лососиная в Смоленском округе[1588] и имение Печихвосты в Волынском округе Луцка[1589]. Если судить по грамотам, фиксирующим передачу имений следующим владельцам после смерти Михаила Борисовича, речь шла об обширных земельных владениях с лесами, водами и доходами от податей. Хотя это и не могло компенсировать потерю славного великого княжества Тверского[1590], дары Казимира все же обеспечивали приемлемый жизненный уровень изгнанника. Поскольку владения Михаила Борисовича позднее были переданы третьим лицам, он явно не оставил наследников. Уже его первый брак остался бездетным[1591]. Неясно, женился ли он вообще во второй раз[1592]. Неизвестна и дата смерти Михаила. Его имение Лососиная перешло к очередному владельцу 13 декабря 1505 г. Вероятно, последний великий князь тверской умер примерно в то же время, когда закончил свою жизнь его могущественный соперник Иван III, умерший 27 октября 1505 г.

За двадцать лет, проведенных Михаилом Борисовичем в литовском изгнании, у него было достаточно времени поразмыслить о случившемся. Бездействие Литвы при ликвидации автономии Великого Новгорода и при последнем возмущении Орды, способствовавшее при данных обстоятельствах успехам Москвы, должно было бы, собственно говоря, стать для него предостережением еще задолго до постигшего его краха. Но какие альтернативы союзу с Литвой вообще были в распоряжении тверского правителя? Разумеется, он мог удовлетвориться ролью «низшего» великого князя по рязанскому образцу[1593] (Рязань попала под сильное московское влияние уже к середине XV в.). Он мог бы выбрать также положение землевладельца, сохранявшего княжеский титул, как это сделали князья ярославские и ростовские. Большего он все равно бы не смог добиться. То обстоятельство, что Михаил Борисович явно не обладал замечательным политическим талантом, свойственным многим из его предков, не играло здесь решающей роли. О личных качествах последнего великого князя тверского откровенно сообщает одна из княжеских генеалогий, составленная в 1490-е гг., в которой каждый из называемых правителей получает краткую характеристику. Составитель этой генеалогии пишет:

Безнадежное сопротивление, к которому в конце концов (слишком поздно) перешел Михаил, после того, как он сам же помог Москве подчинить Великий Новгород и отбить нападение хана Ахмата, демонстрирует все же, возможно, не только неспособность к адекватной оценке реальности и дефицит политических дарований. Может быть, мысли Михаила блуждали далеко от уже упоминавшихся рязанской или ростовской альтернатив, и его поведение в заключительный период существования независимого Тверского государства отражало то гордое самосознание, которое в результате более чем двухсот прошедших лет тверской истории не без оснований было развито в Твери более, чем в других русских княжествах, вошедших в состав Московского государства.