Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

1. Время правления Михаила Ярославича в качестве Великого князя Владимирского (1304/05-1317 гг.) и его гибель в Орде (1318 г.)

Передача великокняжеского ярлыка Михаилу v Ярославичу. Менее чем через полтора года после того, как смерть Даниила сделала Михаила Ярославича наследником великокняжеского престола, 27 июля 1304 года умер великий князь Андрей Александрович,

Как свидетельствует это сообщение, бояре покойного великого князя стояли за тверского князя; тем самым они выступали за традиционный порядок престолонаследия. Сторонником права Михаила был и митрополит Максим, имеющий свою резиденцию во Владимире, где он и попытался склонить Юрия не ездить к хану[373]. Но его старания оказались напрасными.

В то время, как Михаил и Юрий спорили за великое княжение в Орде, их сторонники на Руси уже начали борьбу за земли и города. Бояре Михаила тщетно пытались посадить в Новгороде тверского наместника, а тверской поход против Переяславля закончился для сторонников Михаила весьма ощутимым поражением. С другой стороны, им удалось захватить в плен Бориса Даниловича, попытавшегося по распоряжению своего брата покорить для Москвы Кострому[374].

Хотя все эти события и воздействовали на исходные позиции противоборствующих сторон, подлинное решение принималось в Орде. Невозможно определить с полной ясностью, почему в конце концов там преуспел именно тверской князь. В его пользу говорил традиционный порядок престолонаследия, а с учетом того, что «татарские князья» сулили великое княжение Юрию, если он пообещает платить дань большую, чем Михаил[375], тверской князь вполне мог потягаться с московским и в этом отношении. Во всяком случае, осенью или зимой 1305 г. тверской князь вернулся

Сопротивление Михаилу Ярославичу не стало, однако, меньшим после получения им великокняжеского титула. Впрочем, до конца не ясно, были ли начавшиеся вскоре после его возвращения волнения в Костроме[377] и в Нижнем Новгороде[378] в действительности направлены против него или же в основном против местных бояр. Столкновения же Михаила с Москвой, напротив, засвидетельствованы вполне однозначно. Зимой 1305/1306 г. великий князь вел против Москвы войну, закончившуюся заключением мира после ожесточенной борьбы[379]. В августе 1308 г. тверские войска вновь стояли под Москвой, но не смогли ее взять[380]. Представляется, что борьба при этом шла не за великое княжение, иначе Москва непременно подверглась бы карательному набегу татар, а велась она из-за попыток Юрия занять новгородский стол[381]. Уже отец Юрия Даниил перенял в 1296/1297 г. у тогдашнего великого князя новгородское княжение. Хотя после монгольского нашествия великие князья были в основном и князьями Великого Новгорода, татары явно не усматривали в Новгороде некий придаток к великому княжению; во всяком случае Орда не демонстрировала активной реакции, когда посаженный ею великий князь испытывал трудности с Новгородом,

Как уже было сказано, тверские бояре попытались обеспечить своему князю господство над Новгородом еще в 1304 г. Когда новгородцы воспротивились этому, обе стороны в конце концов обменялись посольствами и решили подождать возвращения Михаила и Юрия[382]. Однако неопределенная ситуация сохранялась вплоть до 16 июля 1307 г., когда Михаил Ярославич смог наконец приобрести новгородское княжение[383]. В промежутке между двумя этими моментами Тверь и Новгород, безусловно, вели интенсивные переговоры. Это подтверждается и большим количеством грамот, тщательно исследованных Л. В. Черепниным; в соответствии с его выводами, эти грамоты представляют собой проекты договора, составленные новгородской и тверской сторонами[384]. Л. В. Черепнин приходит к заключению, что договор 1307 г. был составлен на основании тверского проекта, относящегося, по всей вероятности, к 1304 г., но во многих пунктах выходил за его рамки. Статьи, включенные в договор дополнительно, в основном соответствуют новгородским интересам. Михаилу пришлось без всякой компенсации отказаться от земель, принадлежавших великим князьям Дмитрию и Андрею Александровичам. Земли, приобретенные в новгородских владениях самим князем, тверским епископом, княгиней или тверскими боярами и служилыми людьми, также возвращались Новгороду, причем исключение предусматривалось лишь для земельной собственности, приобретенной посредством купли. Помимо этого, в договоре 1307 г. определялась граница между новгородской территорией и Суздальской землей — «по старому обычаю»; Михаилу пришлось также принять на себя обязательство возвращать в Новгород холопов и зависимых поручников[385], если они бежали из Новгорода в земли, непосредственно подвластные великому князю.

Согласно А. В. Черепнину, этим выгодным для Новгорода пунктам договора противопоставлены три его статьи, наделяющие князя еще более обширными правами, чем тверской проект 1304 г.[386] Несмотря на это, общие выводы А. В. Черепнина производят впечатление, что в целом Новгород выиграл от корректировки тверского проекта 1304 г.[387]

Без всякого сомнения, Новгород смог добиться осуществления своих интересов в решении многих важных переговоров между новгородцами и великим князем, но мы все же должны сопоставить его и с новгородским проектом договора 1304 г. Только после этого становится ясно, что Михаил Ярославич смог отклонить около полудюжины новгородских требований, частично весьма для него тяжелых[388]. С учетом соперничества со стороны Юрия Московского это был заметный успех Твери. Принять Михаила в князья новгородцев в конце концов явно побудили военная сила Твери, ее ключевое географическое положение на Волге, важнейшем торговом пути новгородцев, но помимо этого, наверняка и обеспеченная великокняжеским титулом татарская поддержка. Дальнейшее поведение новгородцев, впрочем, оправдывает подозрение, что они при первой же удобной возможности намеревались избавиться от Михаила Ярославича[389].

Митрополит Максим, поддержавший притязания Михаила Ярославича на великокняжеский престол, умер 6 декабря 1305 г.[390] Примерно в это же время в юго-западной Руси умер митрополит галицкий. Таким образом константинопольский патриарх получил возможность вновь объединить обе русские митрополии. Однако новым митрополитом киевским и всея Руси стал не настоятель Геронтий, прибывший в Константинополь из Суздальской земли (предположительно-кандидат великого князя Михаила), а уроженец юго-запада настоятель Петр[391]. Когда Петр появился в северо-восточной Руси в первые недели или месяцы 1309/1310 г., он очень быстро столкнулся с открытой враждебностью со стороны Твери. Противники Петра выдвинули против него серьезные обвинения. В одном из посланий патриарха Нифонта к Михаилу Ярославичу, написанном осенью 1310 г. — весной 1311 г., упоминаются обвинения митрополита в симонии и освящении браков между родственниками в четвертом и пятом колене[392]. Однако на собрании светских и духовных властителей в Переяславле в 1309 г., где речь явно шла о выдвижении официальных обвинений[393], митрополит был оправдай. Житие Петра, единственный источник, освещающий это важное событие (что само по себе весьма знаменательно), избегает какой-либо критики в адрес Михаила Ярославича, сообщая, что великий князь во время переяславской встречи был в Орде, но зато резко осуждает тверского епископа Андрея[394]. В конце концов в 1316 г. Андрей, изображаемый в житии как гнусный клеветник, сложил с себя епископский сан и ушел в один из тверских монастырей[395]. Уже упоминавшееся послание Нифонта к Михаилу доказывает все же, что великий князь не оставался непричастен к выпадам против Петра. Нельзя сказать с уверенностью, когда и каким образом он вмешался в дело. Во всяком случае, Михаил не откликнулся на дерзкое предложение лично выступить против митрополита, сформулированное в кругах тверского клира[396], возможно, он даже приказал прекратить нападки на Петра[397]. Все же отношения между великим князем и митрополитом осложнились на столь длительный срок, что Тверь понесла от этого немалый ущерб. Хотя источниками доказывается всего один случай промосковских действий Петра, имеющий форму вмешательства в политические дела[398], значение этой симпатии к Москве на самом деле должно было быть гораздо большим. Наверняка не случайно летописи, находящиеся под сильным тверским влиянием, обходят молчанием смерть митрополита 21 декабря 1326 г.[399] В Москве же, где был похоронен Петр, вскоре началось его почитание как святого[400].

Послание, в котором Нифонт вел речь об обвинениях против Петра, было адресовано «великому князю Михаилу всея Руси»[401]. М. Дьяконов делает из этого вывод, что Михаил возвысил свои политические притязания вплоть до титула, равного титулу митрополита («митрополит Киевский и всея Руси»), как это позднее сделали и великие князья московские[402]. Следуя М. Дьякову, нужно предположить, что патриарх Нифонт титуловал великого князя в своем обращении не произвольно, а с учетом титула, принятого самим Михаилом.

В одном греческом источнике, исторических выдержках из трудов современника императора Андроника II Палеолога (1232–1327 гг.) Максима Плануды, сказано даже, что Михаил Ярославич в качестве «Basileus ton Rhos»[403] направил посольство к византийскому императору[404]. Не ясно, впрочем, какое русское обозначение было переведено здесь византийским императорским титулом. В выдержках из Плануды употребляется, впрочем, и титул более низкого ранга «Archon ton Rhos»[405] (господин, князь росов). Как отметил в этой связи В. Водов, употребление царского титула лишь в одном случае в контексте может быть понято как указание на низкое положение великого князя за императорским столом (конечно, речь может идти лишь о фиктивном положении по причине личного отсутствия великого князя в Константинополе)[406].

В третьем источнике, «Написании» монаха Акиндина, схожая претензия на более высокий ранг хотя и не выдвигается самим великим князем, но все же увязывается с ним: Акиндин обращается

Акиндин пишет Михаилу Ярославичу:

Монах сближает тем самым положение Михаила с положением византийского императора. Это и не удивительно, поскольку цель Акиндина — добиться низложения Петра: право надзора светского властелина над церковью принадлежало к традиционным элементам византийской государственной идеологии[409]. После переяславского съезда уже нельзя было ожидать принятия мер против Петра со стороны патриарха, поэтому оставался лишь один путь, на который и указывал Акиндин. Последняя из цитированных формулировок поразительным образом схожа с притязанием «rex est imperator in regno suo»[410], выдвигаемым западноевропейскими королями против претензий на верховную власть со стороны императоров Священной Римской империи еще со времен Генриха II Английского (1154–1189 гг.)[411]. Михаил Ярославич Тверской не был, однако, русским Генрихом II, а митрополит Петр-русским Фомой Беккетом.

Великий князь всея Руси, басилевс, самодержец и царь-эта тенденция к повышению ранга власти великого князя Михаила Ярославича обозначается в приведенных источниках со всей очевидностью. Однако традиция этой титулатуры не началась лишь с Михаила Ярославича[412]. Свидетельства источников, имеющие отношение в этом смысле к его персоне, не столь многочисленны, чтобы можно было ясно оценить значение и место подобных мотивов в политике Михаила. Главное, однако, заключается в том, что мы не знаем, начало ли при Михаиле Ярославиче изменяться положение великого князя по отношению к удельным князьям в смысле укрепления центральной великокняжеской власти, и преследовал ли Михаил подобную цель в своей политике вообще. Только при положительном ответе на этот вопрос можно было бы говорить о реальном осуществлении притязаний на великое княжение всея Руси. Михаил Ярославич и без того занимал отчетливо выделяющуюся позицию, будучи единственным великим князем на Руси — «местные» великие княжения появились наряду с великим владимирским княжением впервые во второй половине XIV в. Все же Михаил Ярославич был первым великим князем, о котором мы доподлинно знаем, что он перенял у прежних баскаков взимание податей для Орды[413]. В этом заключался хороший шанс материально укрепить великокняжескую власть[414], но на принципиально важный вопрос о распространении великокняжеской власти на удельные княжества источники дают скорее отрицательный ответ: в то время, как Москва в начале XIV в. стала стремиться к аннексии мелких соседних княжеств, о действиях Твери в этом направлении ничего не известно. В связи с этим и внутри-русское сопротивление Твери до 1317 г., когда Михаилу Ярославичу пришлось отказаться от великого княжения, ограничивалось по существу[415] сопротивлением Москвы и Великого Новгорода[416].

В первые годы своего правления в качестве великого князя владимирского Михаил Ярославич смог дополнительно укрепить свое положение благодаря приобретению княжеского стола в Великом Новгороде. Вслед за этим с 1309 г. по 1311 г. разразился конфликт вокруг митрополита Петра, имевший весьма ощутимые последствия для Твери. Вскоре после этого сопротивление, оказываемое великому князю Михаилу, значительно усилилось. Весной 1312 г. дело дошло до конфликта между Михаилом Ярославич ем и Великим Новгородом. Великий князь отозвал из Новгорода своих наместников, занял расположенные на южной границе Новгородской земли области Торжка и Бежиц и этим прекратил подвоз зерна в город на Волхове. Поэтому в Твери еще во время весеннего распутья 1312 г. появился новгородский архиепископ Давид. Новгородцы заплатили 1500 гривен[417] серебра и приняли обратно наместников Михаила[418].

В следующем, 1313 году Михаилу пришлось отправиться в Орду после вступления на престол хана Узбека; вернулся он оттуда лишь два года спустя. В его отсутствие Великий Новгород в 1314 г. разорвал договоренность с великим князем и заключил союз с Юрием Московским. Князь Федор Ржевский[419] в качестве доверенного лица Юрия заключил в темницу наместника Михаила в Новгороде и довел новгородское войско до Волги, где оно опустошало расположенные к северу от великой реки тверские деревни. Войска Великого Новгорода и Твери стояли друг против друга до тех пор, пока не встала Волга, после чего новгородцы заключили мир с шестнадцатилетним Дмитрием Михайловичем, старшим сыном великого князя[420].

Юрий Московский, формально взошедший на новгородский стол зимой 1314/1315 г. вскоре был вызван ханом в Орду. В середине марта 1315 г. он отправился в Сарай вместе со своими новгородскими союзниками[421]. Когда Михаил Ярославич вернулся в Тверь осенью 1315 г., рассчитаться с неверными новгородцами оказалось для него нетрудным делом. В бою против войск Михаила, татарского отряда под предводительством Тайтемера, Мархожа и Индуя[422] и призванных великим князем отрядов «суздальских князей»[423] новгородцы потерпели тяжелое поражение 10 февраля 1316 г. под Торжком[424]. В последовавших мирных переговорах Михаил Ярославич добился выдачи князя Федора Ржевского и выплаты значительной суммы денег[425]. Наконец ему удалось также взять заложником одного из братьев Юрия Московского Афанасия Даниловича вместе с несколькими новгородскими боярами и держать их в Твери. Кроме этого, он приказал срыть укрепления Торжка и заставил новгородцев принять двух своих доверенных людей[426]. Эти действия представляли собой настолько серьезное вмешательство в новгородскую автономию, что после этого вряд ли следовало ожидать спада напряженности в отношениях между великим князем и торговым городом. Уже до конца мартовского года 6823, т. е. до 29 февраля 1316 г., новгородцы отправили «сами о себе» посольство в Орду, однако «переимали их Тферичи изымаша»[427]. Оба человека, предусмотренных Михаилом для выполнения функции наместников, либо вообще не приступали к исполнению своей должности, либо исполняли ее очень короткое время[428]. Наверняка в результате каких-то предшествовавших событий наместники великого князя вновь были отосланы из Новгорода в начале мартовского года 1316/1317[429]. После этого уже сам Михаил Ярославич предпринял попытку напасть на Новгород, но потерпел ощутимую неудачу. Маршрут по реке Ловати, явно избранный им для достижения эффекта неожиданности, заканчивался в «злых лесах», болотах к югу от Ильмень-озера, в которых тверские войска заблудились[430]. Войско Михаила лишилось всех лошадей, когда оно наконец вернулось обратно; многие тверичи умерли от голода во время похода.

Однако зимой 1316/1317 г.[431] или в начале мартовского года 1317/1318[432] в Твери появился новгородский архиепископ Давид. Михаил Ярославич, как сообщает новгородский летописец, отклонил предложение Давида о выкупе содержащихся в Твери заложников[433]. Однако, в соответствии с тверским летописным известием, договоренность была достигнута. Новгородцы должны были выплатить Михаилу 5000 рублей[434]. Относящийся к этому времени договор между Михаилом Ярославичем и Великим Новгородом[435] приписывает великому князю получение в общей сложности 12000 гривен в «низовском весе» — мере, принятой в «низовских землях» (т. е. рублях)[436], и провозглашает своим основным принципом возврат к отношениям между князем и городом, установленным «грамотой архиепископа Феоктиста», т. е. соглашением 1307 г.[437]

В конце лета 1317 г. ситуация вновь изменилась не в пользу Твери. Юрий Данилович вернулся из Орды в сопровождении «могучего посла» Кавгадыя, получив от хана Узбека великокняжеский ярлык[438]. Низложенный таким образом с великокняжеского престола Узбеком Михаил Ярославич выехал на Волгу навстречу Юрию и Кавгадыю, которые были «со всеми суздальскими князьями», вел некоторое время переговоры с московским князем и ханским послом, а после этого

Строительство нового городского укрепления показывает, что, несмотря на отказ тверского князя от великого княжения, он не исключал возможности новых столкновений. И действительно, около 20 сентября 1317 года[440] Юрий и Кавгадый перешли у Клина южную границу Тверского княжества, а новгородцы начали одновременно с севера наступление от Торжка. Михаил помешал координированному осуществлению атаки своих противников, поспешив к Торжку и разбив новгородские войска. После заключения мирного договора Новгород был исключен из числа противников Твери. Между тем князь Юрий с татарами и со всеми суздальскими войсками начал воевать Тверскую землю. Москвичи и татары поджигали деревни и поля и брали большое количество пленных. Пять недель стояло войско Юрия в полевом лагере в пятнадцати верстах (примерно 16 километров) от Твери,

Согласно житию Михаила, во время битвы, произошедшей у местечка Бортенево тверской князь приказал своим людям не трогать Кавгадыя и других татар[444]. Михаил выступает в этих событиях исключительно как обороняющаяся сторона: все-таки на протяжении трех месяцев он в бездействии наблюдал, как опустошается его земля. К нанесению ответного удара его побудил лишь прорыв противников к Волге, который вполне мог повлечь за собой появление новых отрядов из Великого Новгорода.

Поведение Кавгадыя, напротив, трудно объяснимо. В Твери, куда Михаил пригласил его после битвы при Бортенево, Кавгадыю пришлось присягнуть в том, что

Может быть, посланец хана на самом деле действовал на свой страх и риск. Однако, как стало ясно вскоре, попытка Михаила завоевать расположение Кавгадыя «дарами» оказалась ошибочной.

В начале 1318 г. тверской князь встретился с Юрием Даниловичем и новгородским архиепископом Давидом и заключил с ними мирный договор. Несмотря на одержанную победу, Михаил признал своего противника великим князем, подтвердив, что сам он притязает лишь на княжеский титул; Михаил заверил далее своих партнеров в возврате Новгороду земель и полученных от города денежных сумм, а также в том, что он «разорвет» выгодные для него соглашения, заключенные с Новгородом в предшествующие годы. О притязаниях Михаила на новгородское княжение речь больше не шла[446]. Помимо этого, из новгородского летописного известия следует, что Михаил согласился освободить содержащихся в Твери брата Юрия Бориса и жену Юрия Кончаку[447]. Вскоре после этого Кончака, приходившаяся сестрой хану Узбеку, умерла в Твери. Это, естественно, дало москвичам прекрасную возможность говорить о ее отравлении[448]. Учитывая очевидное стремление Михаила не навлекать на себя ханский гнев, представляется невероятным, что он несет какую-либо ответственность за смерть Кончаки[449].

Юрий и Михаил договорились предстать перед судом Узбека в Орде. В конце февраля 1318 г. тверской князь выслал к татарам предварительно своего третьего сына Константина (род. 1306/1307 г.)[450] и явно пытался урегулировать свои отношения с Москвой, отправляя туда посольства «о любви». Юрий, однако же, приказал умертвить послов «лютой смертью»[451] и вскоре после этого, получив приказание Кавгадыя. отправился в Орду

Поездка в Орду всегда была для русских князей опасным предприятием; это видно уже из того, что многие такие поездки становились поводом для предварительного составления княжеских завещаний. Для Михаила Ярославича опасность была особо велика после его победы над Юрием Даниловичем и смерти Кончаки. Единственным источником, рассказывающим о событиях 1318 года в Орде, является повесть об убиении Михаила. В этой повести, цитируемой здесь по версии московского свода конца XV века, сообщается следующее: старшие сыновья Михаила Дмитрий (род. 1298 г.) и Александр (род. 1300 г.), сопровождавшие отца до Владимира[453], просили его не ездить к хану самому, а послать одного из них. На это Михаил возразил:

Хотя эта цитата, как выражающая подлинные рассуждения Михаила, и может нуждаться в некоторых поправках, она одновременно выявляет основную проблематику «Повести о Михаиле Тверском»: исходная ее версия была записана вскоре после гибели Михаила и связана с быстро утверждавшимся почитанием Михаила как «страстотерпца»[455].Биографический рассказ, составленный с целью превознесения своего героя как святого, естественным образом представляет собой источник, при оценке ко- того требуется особая осторожность. Впрочем, В. А. Кучкин, анализируя отдельные варианты этой повести, пришел к выводу, что точность и подробность, с которыми изображены события в Орде, указывают на составление исходной версии текста очевидцем. В. А. Кучкин высказывает при этом предположение, что составителем «Повести» мог быть упоминаемый в ее тексте духовный отец Михаила настоятель Александр[456]. Двойственный характер этого источника (с одной стороны — агиографическое повествование, с другой — рассказ очевидца), разумеется, только осложняет точную оценку отдельных его моментов.

Применительно к появлению различных версий повести В. А. Кучкин придерживается взгляда о «враждебном отношении» автора начальной версии к хану Узбеку с его «резко отрицательным отношением к установлению господства татаро-монголов над русскими землями и последующему проявлению этого господства»[457]. Предложение о принципиально антитатарской позиции тверского автора «Повести» вызывает все же некоторые сомнения[458]. Если принять наибольшую близость к исходному варианту текста тех его версий, в которых наиболее отчетливо выражены протверские симпатии[459], то получится следующая картина.

Как «источник всех зол», обрушившихся на Тверь, изображен посол Кавгадый[460]. Мнение В. А. Кучкина о том, что стремление представить Кавгадыя главным виновником происшедшего характерно лишь для поздних версий «Повести»[461], не соответствует действительности. С В. А. Кучкиным следует согласиться только в том, что в поздних версиях все более затушевывается причастность к этому Юрия Московского[462]. Эго следует объяснять «сглаживанием» реальных исторических конфликтов, связанным со все увеличивающейся идеализацией прошлого Московского княжества; подобная ревизия традиции осуществлялась в процессе образования Московского государства. О московской «Степенной книге» XVI в. Г. Штекль говорит, что «в ней представлено не столько изобилие фактов, сколько, в гораздо большей степени, редактирование предания с целью прославления Московского царства»[463]; только этим можно объяснять явно преднамеренное помещение одной из версий «Повести о Михаиле Тверском» в одну из «степеней» московской царской генеалогии «Степенной книги»[464]. История Твери, соперницы Москвы, как бы «втягивается» здесь совершенно естественным образом в историю Московского царства.

В более ранних источниках, которые лишь и имеют значение для прояснения подлинных обстоятельств дела, хан Узбек также приобретает черты злодея, хотя и не столь часто, как Кавгадый[465].

Передача ярлыка на великое княжение Юрию (1317 г.) изображается и комментируется в «Повести» следующим образом:

Дань играла важную роль уже при вручении ярлыка на великое княжение ханом Тохтой в 1304/1305 г. В промежуток времени между 1316 г., когда татары оказали Михаилу военную поддержку против Торжка, и 1317 г., когда Юрий получил великокняжеский ярлык, из источников невозможно извлечь никакого другого мотива, способного повлиять на изменение в состоянии ордынских настроений. Мнимые растраты средств Михаилом также были существенным аргументом его противников во время судебного процесса против тверского князя в Орде в 1318 г.

Несомненно, в наиболее мрачном свете Узбек представлен в одном из фрагментов «тверской» летописи. Там сказано, что еще до прибытия Михаила Ярославича в Орду (1318 г.) хан был настолько разгневан на него из-за наветов Кавгадыя и Юрия, что он приказал заточить в темницу высланного вперед княжеского сына Константина и уморить его там голодом. Узбеку все же посоветовали оставить двенадцатилетнего княжича в живых, иначе его отец не приехал бы в Орду[467].

Однако после того, как Михаил 6 сентября 1318 г. прибыл ко двору Узбека и «по обычаю одари князи и царицу, после самого царя»[468]. Узбек дал ему «пристава, не давали никому же обидеть его»[469]. Таким образом, ханский «гнев» на время был отложен. В первые полтора месяца пребывания Михаила в Орде ничего существенного не происходило. Лишь после этого Узбек приказал:

И по сообщению «тверской» летописи, перед судом предстали оба князя. Далее этот источник утверждает:

Другие источники, гораздо более обстоятельно следующие за ходом событий (к примеру-московский свод конца XV в.), также подтверждают эту информацию. В этом своде сказано, что князья и бояре, прибывшие в Орду по приказу Кавгадыя, представили «многие грамоты со многими замышлениями».

Предположительно речь шла о взимании Михаилом даней, которые он не передавал татарам.

Неделю спустя Михаил, уже в оковах, предстал перед новым судом. Относительно расчетов с татарами он вновь представил доказательства своей правоты, ибо «он записывал все». Необходимость составления подобных справок, возможно, и повлекла за собой задержку с отъездом Михаила в Орду. Однако Кавгадый и Юрий в результате выиграли время для того, чтобы склонить в свою пользу чашу весов в Орде[473].

По второму пункту обвинения, выдвинутому против Михаила и касающемуся его сопротивления ханскому послу, князь отвечал, что он спас Кавгадыя в бою и принял у себя с честью[474].

Третьим пунктом, который, подобно второму, упомянут лишь в связи со эторым судебным процессом, стало обвинение Михаила в убийстве княгини великого князя Юрия, т. е. Кончаки. В ответ на это тверской князь призвал Бога в свидетели и заявил:

Помимо этого, в «тверских» источниках речь идет еще и об обвинении, касающемся намерения Михаила бежать к немцам[476] т. е. в Ливонию[477].

После второго процесса положение Михаила еще более ухудшилось. Он провел в оковах еще почти месяц, подвергаясь издевательствам и пыткам, особенное участие в которых принимал Кавгадый. 22 ноября 1318 года участь тверского князя была решена; в этот день

Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

Как явствует из хода событий, движущей силой направленных против Михаила действий татар был Кавгадый. Во всяком случае, мнение Дж. Феннелла о «предрешенности» дела Михаила («foregone conclusion»)[479] вряд ли соответствует действительности; решающее слово явно оставалось за Узбеком. В противном случае вряд ли была необходимость тянуть с вынесением смертного приговора два с половиной месяца. Можно задаться здесь и таким вопросом: почему тверской князь, если считать его дело решенным заранее, полтора месяца находился под ханской защитой с тем, чтобы никто не мог «оскорбить» его? По всей видимости. Узбек далеко не был уверен в действительной виновности Михаила и обоснованности вынесения ему смертного приговора. Тогда можно заподозрить, что приговор не в пользу Михаила Ярославича был вынесен под решающим воздействием каких-то иных, не нашедших отражения в летописях мотивов. Для принятия подобного решения нужны были весомые политические основания. Весьма правдоподобным основанием такого рода представляется военная мощь, продемонстрированная Тверью при Бортенево, которая являла собой потенциальную угрозу для татарского господства[480].

Помимо этого, при вынесении приговора определенное значение явно имело и влияние различных группировок в Орде. Постоянно выступавший в качестве покровителя Юрия Даниловича Кавгадый бес сомнения имел в этой игре лучшие козыри и большее везение, чем друзья Михаила Ярославича. На то. что и в Орде были силы, благосклонно относившиеся к тверичам, указывают два места в «Повести». В конце лета 1318 г., во Владимире появился посланец Узбека Ахмыл, потребовавший от Михаила:

Когда после вынесения приговора Михаил узнал, что убийцы уже находятся на пути к нему, он отослал своего сына Константина к ханской жене. Кроме княжича при ней находились некоторые тверские бояре, поспешно удалившиеся вместе с Константином; таким образом, они не подверглись притеснениям вместе с оставшимися людьми из свиты Михаила[482].

Московский князь и его русские сторонники в особенно мрачном свете выступают в тех частях «Повести», которые следуют за сообщением об убийстве Михаила. Когда Юрий Данилович и Кавгадый проезжали мимо тела Михаила, татарин прореагировал так:

Вскоре после этого изображается торжество противников Михаила:

Это относится к русским князьям и боярам, прибывшим в Орду по приказу Кавгадыя. Их пристрастность вряд ли следует объяснять только давлением со стороны татар. Вопреки мнению многих авторов, до 1317 г., когда, встречая Кавгадый и Юрия у Костромы, Михаил еще имел на своей стороне «суздальских князей», подлинно широкого сопротивления Твери не было; переломной в этом отношении оказалась победа Михаила при Бортенево. В этом сражении

Михаил Ярославич победил не только Юрия Даниловича, но и «всех суздальских князей», выступивших на стороне Москвы. С учетом выявившейся при Михаиле Ярославиче тенденции к возвышению власти великого князя владимирского до власти «великого князя всея Руси», этот успех должен был породить опасение, что Тверь в ущерб остальным князьям Суздальской земли может попытаться наполнить реальным содержанием эту протокольную до сей поры формулировку. Впрочем, в направленных против Юрия Даниловича и его союзников пассажах «Повести об убиении князя Михаила Ярославича» очевидно также и намерение продолжить «публицистическую» борьбу с противниками Михаила и после его гибели. Отнюдь не каждую фразу здесь следует принимать за чистую монету. Это, однако, не означает, что обвинения в адрес противников Михаила вообще не имеют под собой оснований. Уже упоминавшаяся работа В. А. Кучкина доказывает, что повесть об убиении Михаила имела широкое распространение на Руси; при этом указывается на большое количество рукописей и различных вариантов текста «Повести». Поскольку о попытках создания «контрверсии» в московском духе ничего не известно, похоже, что Тверь опиралась в данном случае на более надежную моральную позицию. Из этого отнюдь не следует, что тверичи всегда были благороднее и лучше коварных и жестоких москвичей[484]. Вину за гибель Михаила, однако, следует разделить так, как это делает автор «Повести».

Тверские составители этого текста имели основание изображать роль своего князя более благоприятным образом, чем московские авторы политику Юрия[485]; это обстоятельство не может быть поставлено под сомнение интерпретацией, предложенной И. У. Будовницем. Названный исследователь поясняет, что тверские источники не характеризуют Михаила Ярославича в качестве мученика за христианскую веру, в отличие от князя Михаила Всеволодовича Черниговского, убитого в Орде в 1246 г.[486] Средневековье имело, однако более широкие представления о мученичестве, чем это предполагает И. У. Будовниц. В западной и северной Европе известно немало примеров «святых королей», образы которых отмечены языческими представлениями о «священном», не связанными с христианством. Особенно почитался при этом невинно преданный и убитый король[487]. Первыми «национальными» русскими святыми были князья Борис и Глеб, невинно погибшие в 1015 г. с христианской готовностью к страданию (приписанной им агиографами) во время княжеской междоусобицы[488]. «Страстотерпцы» Борис и Глеб являли собой прообраз судьбы Михаила, даже если об этом и не говорится в «Повести» прямо. Во многих приведенных выше цитатах отчетливо выражены именно жертвенность тверского князя и его готовность к страданию. Еще более отчетливо они выступают в следующих строках (та часть фразы, на которую ссылается И. У. Будовниц, выделена жирным шрифтом):

Эти слова Иисус говорит своим ученикам во время последней вечери. Именно они должны были особенно сильно воздействовать на людей средневековья, читавших и слушавших повесть об убиении Михаила в Орде.

2. Политика Твери с 1319 г. по 1327 г.

Когда Юрий Данилович вернулся со своими людьми из Орды в 1319 г., он привез на Русь и тело Михаила, и тверского княжича Константина Михайловича. Благодаря посредничеству епископа ростовского Прохора и князя стародубского[492], в конце июня 1319 г. между великим князем и Тверью был заключен мир. 6 сентября тело Михаила Ярославича, покоившееся до сей поры в московском монастыре Спаса, было перезахоронено в Твери при большом стечении народа[493]. Константин, отсутствовавший при этой церемонии, явно находился, как и прежде, в Москве. Накануне Филиппова дня (14 ноября) 1320 г. достигший тем временем четырнадцатилетнего возраста княжич был обвенчай в Костроме с дочерью Юрия[494]. По всей видимости, этот династический брак предусматривался соглашением, достигнутым во Владимире Юрием и Александром Михайловичем, представлявшим своего старшего брата Дмитрия, нового тверского князя. После женитьбы Константина и Александра (Александр женился раньше своего младшего брата) Дмитрий Михайлович зимой 1320/1321 г. взял в жены Марию, дочь великого князя литовского Гедимина[495].

Осенью 1321 г. стало ясно, что мир между Москвой и Тверью оказался недолгим. Юрий Данилович собрал в Переяславле войско и собирался «со всею силою Низовскою и Суздальскою» выступить на Кашин. Дмитрий вместе с братьями выступил ему навстречу во главе тверского и кашинского войска. В конце концов благодаря посредничеству тверского епископа Андрея на Волге был заключен новый мирный договор[496]. Тверичи обещали выплатить великому князю 2000 рублей серебром; вероятно, речь шла о тверской части дани, доставляемой Юрием в Орду. Кроме этого, Дмитрий пообещал отказаться от притязаний на великокняжеский престол[497].

Однако вскоре после этого нового примирения Дмитрий воспользовался шансом совершить то, от чего он клятвенно зарекался. Зимой 1321/1322 г., как сообщают тверские летописцы, Юрий, захватив с собой полученное из Твери в качестве дани серебро, не поехал навстречу ханскому послу, а отправился в Великий Новгород[498]. Этот поступок великого князя таит в себе загадку: почему Юрий, прекрасно знавший о важности для татар точной уплаты дани, пошел на такой риск[499]?

После этого Дмитрий Михайлович в середине марта 1322 г. выехал из Твери в Орду[500]. В то время, как попытка Юрия вернуться в Суздальскую землю не удалась и сам он едва смог бежать от тверичей в Псков[501], Дмитрий получил от Узбека ярлык на великое княжение. Осенью 1322 г. он взошел во Владимире на стол своего отца[502].

Лишенный власти Юрий только в 1324 г. смог добраться через восточные новгородские земли в Сарай и предпринял попытку вернуть Москве великое княжение[503]. На следующий год к хану отправился и Дмитрий. 21 ноября 1325 г. он собственноручно убил при дворе хана Узбека московского князя, повинного в гибели его отца[504]. Десятью месяцами позже, 15 сентября 1326 г., хан приказал казнить за это Дмитрия[505].

Новым великим князем хан все же вновь поставил тверского князя Александра Михайловича[506]. Это решение противоречит высказыванию Никоновской летописи XVI в. о том, что Узбек был гневен на всех тверских князей и называл их крамольниками, супротивниками и врагами[507]. Немалое время, прошедшее между свершением Дмитрием мести и возмездием за нее, также показывает, что Узбеку нелегко было принять это решение, хотя он ни в коем случае не мог оставить безнаказанным убийство, совершенное при его дворе. Узбек обеспечил охрану от «унижения» в 1318 г. даже Михаилу Ярославичу, хотя в адрес последнего и были выдвинуты тяжелые обвинения. В конце концов хан, исходя из государственных соображений, должен был отдать приказ о казни Дмитрия[508]. Александр Михайлович, преемник Дмитрия на великокняжеском и тверском столах, годом ранее сопровождал татарского сборщика даней в Суздальскую землю[509]: проявленное им при этих обстоятельствах повиновение татарам делало Александра в глазах хана приемлемым кандидатом на роль великого князя.

Во всяком случае, в 1326 г. Александр сохранил для Твери шанс добиться господствующего положения на Руси. Вскоре после вокняжения Александра во Владимире его признали своим князем и новгородцы[510]. Тем самым Александр добился той же концентрации власти в своих руках, что и его отец. Но этому успеху суждено было продлиться всего лишь год.

3. Решающий 1327 год

В конце лета 1327 г. из Орды в Тверь прибыл посол Чолхан. Во время правления Узбека ханские посланцы появлялись на Руси, как правило, по поводу восшествия на стол нового великого князя. При выколачивании дани эти представители хана вели себя крайне жестоко. Само по себе появление Чолхана в Твери не дает основания для вывода об антитверском повороте в политике татар.

Источники о событиях 1327 г. стали объектом ряда исследований. В конце концов анализ Дж. Феннелла показал, что в сохранившихся сводах представлены две версии произошедшего: тверская и новгородская[511]. Последнюю переняли и московские летописцы[512].

Основное различие между двумя этими версиями заключается в следующем: тверской летописец показывает, как к народному восстанию привели насилия, творимые Чолханом и его людьми; в новгородской же или в московской версии зачинщиком восстания представлен великий князь Александр.

Как демонстрирует Дж. Феннелл, в тверском изображении событий за литературно оформленным введением следует в высшей степени живое свидетельство очевидца. Его автор начинает свой рассказ с замечания о том. что после своего прибытия в Тверь Чолхан выгнал Александра Михайловича из княжьего дворца и сам поселился в нем:

И такое время вскоре пришло: на Успение Богоматери, 15 августа, в Твери был рыночный день; в город пришли и крестьяне из округи[513]. Тверской летописец рассказывает:

Это стало поводом к схватке. Зазвонили колокола, отовсюду сбежались люди и накинулись на грабителей. Все татары до одного, кроме тех, что поили неподалеку от города лошадей, были перебиты. Оставшиеся в живых бежали в Москву, а оттуда в Орду, чтобы сообщить о произошедшем.

Живое описание грабежа, побудившего наконец тверичей к выступлению против татар, весьма убедительно. Вряд ли восстание планомерно готовилось загодя-лихорадочная неразбериха, последовавшая за кличем Дудко, свидетельствует о спонтанном характере выступления. Не исключено, впрочем, что к этому времени многие тверичи уже твердо решили не сносить более издевательств.

Великий князь Александр явно не побуждал свой народ к восстанию, более того, он даже призывал к терпению. Он знал силу Орды, и ему было известно, что московский князь только и ждал повода, который теперь представился из-за тверского восстания против татар. Наверняка помнил Александр и о судьбе своих отца и брата.

Сдержанность Александра, таким образом, вполне понятна. Однако, когда борьба уже началась, князь ни в коем случае не мог позволить себе остаться в стороне от нее. Более того, именно в силу своей прежней бездеятельности ему приходилось доказывать теперь, что он достоин княжеского титула. Кроме этого, в случае победы люди Чолхана вряд ли пощадили бы и Александра. Если интерпретировать ход восстания подобным образом, то между тверской версией событий и не приукрашенной позднейшими переработками версией новгородской не обнаруживается никакого противоречия.[515]

По сведениям новгородского летописца, Александр отдал приказ убивать татар, а заодно с ними татарских и волжско-булгарских купцов в Твери и других городах[516].

Чолхан, с которым в Твери был большой отряд, целый день сражался против тверичей. К вечеру, когда Александр начал одолевать, посол отступил в княжий двор и укрепился там. В конце концов Александр приказал поджечь двор, и Чолхан вместе со своими людьми нашел смерть в огне[517].

Еще одни, до сих пор не принимавшийся во внимание источник подтверждает, что Александр не остался в стороне от борьбы после начала сражения: это генеалогия Нащокиных, принадлежавших позднее в Московском царстве к наиболее знатным семействам. Согласно генеалогическим заметкам, их предок прибыл к Александру в Тверь от немцев. У него был сын Дмитрий, позднее перешедший на московскую службу. Свое прозвище, превратившееся позднее в фамилию Нащокиных, этот Дмитрий получил во время сражения с Чолханом:

Участие человека из окружения тверского князя в восстании против Чолхана подтверждает свидетельство новгородского летописца об активном участии Александра в восстании.

Драматические происшествия часто привлекают к себе особое внимание. Эго относится и к событиям, связанным с татарским послом Чолханом, заинтересовавшим многих историков. Так, советский исследователь Н. Н. Воронин включает тверское восстание 1327 г. в преемственный ряд резко отрицательных реакций тверичей на татарское угнетение, так что Тверь выступает у него в качестве главного центра сопротивления «монгольскому игу»[519]. Первым доказательством второго тезиса по Н. Н. Воронину применительно к концу XIII — началу XIV вв. являются оборонительные мероприятия Твери против Дюденевой рати (1293 г.). Обстоятельно рассмотренное выше летописное сообщение об этих событиях свидетельствует скорее не о решительной оппозиции татарам, а о силе отчаяния, подчас вызываемой к жизни превосходством агрессора в силе военной. Второй аргумент Н. Н. Воронина касается антитатарских черт «свода 1303 г.» Однако предположение о тверском характере этого свода, положенное Н. Н. Ворониным в основу своей аргументации, было уже убедительно опровергнуто в источниковедческой главе дайной работы. Третье и последнее доказательство, привлекаемое Н. Н. Ворониным, относится к «Песне о Щелкане», произведению средневекового русского фольклора. Предводителями и героями восстания в этой песне изображаются Борисовичи, возможно потомки первого тверского тысяцкого[520] из рода Шетневых[521]. В соответствии с концепцией Н. Н. Воронина. Борисовичи представляли антитатарское движение в Твери, во главе которого стояли люди из городской верхушки.

Другие авторы также подчеркивают значение «Песни о Щелкане» как исторического источника[522]. Интерпретаторы песни в целом сильно преувеличивают народный характер восстания как выступления против чужеземного ига, вплоть до утверждения И. У. Будовница о том, что тверичи помешали своим выступлением планам Орды установить над Русью свое непосредственное владычество[523]. И. У. Будовниц принимает здесь за чистую монету приукрашенное изображение событий, типичное для поздних летописцев и компиляторов[524]. При этом его интерпретация восстания 1327 г. находится в вопиющем противоречии с предложенным им в той же работе изображением предыстории восстания, связанной с битвой при Бортенево (1317 г.), когда Юрий Московский вместе с Кавгадыем огнем и мечом прошел по Тверской земле. Говоря об этом сражении И. У. Будовииц даже ни словом не упоминает простой народ, наверняка наиболее всего пострадавший от московско-татарского набега; упоминает же он, напротив, «кашинских бояр», которые, по его мнению, присоединились к княжескому войску, когда под угрозой оказались их собственные владения[525].

Все же время от времени «Песня о Щелкане» подвергается источниковедческой критике, расшатывающей подобную интерпретацию ее текста. Так, А. Д. Седельников и А. А. Зимин защищают тезис, согласно которому «Песнь о Щелкане» представляет собой скрытую сатиру на время правления царя (Ивана IV)[526]. Попытка Я. С. Лурье интерпретировать изображения на рогатине великого князя тверского Бориса Александровича (1423–1461 гг.) как иллюстрации к «Песне о Щелкале»[527] (в этом случае текст песни, естественно, не может иметь отношения к Ивану Грозному (1547–1584 гг.)) не бесспорна[528].

В этой связи в первую очередь заслуживают внимания выводы научной дисциплины, обладающей большей компетенцией при оценке произведений подобного жанра, чем историческая наука: советский фольклорист Б. Н. Путилов убедительно показал, что различные варианты «Песни о Щелкане» всего лишь используют сюжет «щелкановщины»[529], чтобы изобразить время татарского господства; на фактическую точность они при этом не претендуют, преследуя чисто художественные цели. Хотя Борисовичи и представлены при этом как «народные вожди», все же, как констатирует Б. Н. Путилов, они являются лишь «плодом художественного вымысла»[530]. Поэтому «Песня о Щелкане» применительно к событиям 1327 года не имеет источниковедческой ценности. Тем самым устраняется третье и последнее доказательство, приводимое Н. Н. Ворониным в пользу особо выраженных антитатарских настроений, свойственных населению Твери.

В отличие от советских авторов, обсуждающих прежде всего уже указанные аспекты темы, Д. Феннел исходит из иной постановки вопроса, а именно: как следует оценивать выступление против Чолхана в контексте противоречий между Тверью и Москвой? Отвечая на этот вопрос, он выдвигает далеко идущую гипотезу.

Дж. Феннел предполагает, что хан Узбек поставил Александра Михайловича великим князем в 1326 г. вероятно лишь потому, что он хотел «дать ему веревку достаточной длины, чтобы тот повесился»[531], «чтобы уничтожить его и его княжество»[532]. Но разве хан не мог уничтожить Александра вместе с его княжеством без наделения тверского князя великокняжеским ярлыком? А кроме этого вскоре стало ясно, что татары и не намеревались полностью уничтожать Тверское княжество, несмотря на предпринятую ими после восстания карательную экспедицию против Твери.

Не менее сомнительным является и предположение о том, что вызывающее поведение Чолхана в Твери было связано с интригами московского князя Ивана Даниловича[533]. Хотя эта «гипотеза заговора» и имеет наглядный прообраз в тесных отношениях Юрия Даниловича с Кавгадыем, все же конкретных указаний на факт встречи Ивана с Чолханом на Руси нет. Речь может идти лишь о возможности сговора во время пребывания Ивана в Орде во второй половине 1325 г.; в это время у хана был также и Александр Михайлович, вернувшийся на Русь, как уже упоминалось, с ярлыком на великое княжение осенью или зимой того же года. В заключение следует задаться вопросом, с какой стати Чолхан должен был идти на риск ради успеха провокации, за которую ему пришлось поплатиться жизнью? Ради надобностей Ивана Московского? Или по приказу Узбека, меньше чем год назад лично поставившего в Орде Александра Михайловича великим князем? Если хан действительно имел дурные намерения относительно Александра, то «веревку подходящей длины» он вполне мог отыскать и при собственном дворе.

Нигде на Руси татары не пользовались особой любовью. Там, где они появлялись, они становились причиной по меньшей мере «притеснений». Так случилось в Ростове в 1320 г.[534], так случилось и в Твери в 1327 г. Когда Чолхан вывел из терпения местное население, он натолкнулся на стихийный отпор.

4. Изменение в положении Тверского княжества на Руси

За тверским восстанием против Чолхана последовал карательный татарский поход, в котором приняли участие и два русских князя: Иван Данилович Московский и Александр Васильевич Суздальский. Татары захватили Тверь, Кашин и другие города[535]. После того, как Александр Михайлович безуспешно искал пристанища в Новгороде Великом, князем которого он еще оставался, он смог бежать от нападавших в Псков[536]. Когда посланные Узбеком на Тверь пять темников, каждый из которых возглавлял десятитысячный отряд, ушли из тверских земель, в разоренный город вернулись Константин и Василий Михайлович, их мать Анна и тверские бояре, также бежавшие, как и часть городского населения[537]. Под руководством Константина началось восстановление княжества[538]. Уже в 1328 г. Константин поехал в Орду вместе с Иваном Даниловичем Московским[539]. Его родство с Иваном[540] оказалось теперь выгодным для Твери: Константин получил ханский ярлык и в начале мартовского года 1329/1330 вернулся в Тверь, где начал править «тихо мирно»[541]. Эта формулировка тверского летописца свидетельствует о новой политической концепции, основывавшейся на том, чтобы не оспаривать больше первенство Москвы и не позволять втягивать себя в конфликты за пределами Тверского княжества. Новым конкурентом Москвы теперь в большей степени был Суздаль, чей князь Александр смог получить половину великого княжения и удерживал ее вплоть до своей смерти в 1331 г.[542]

Когда русские князья получили приказ доставить в Орду бежавшего в Псков Александра, Константин Михайлович также повиновался татарам. Усилия князей, новгородцев и, наконец, нового митрополита Феогноста, впрочем, остались бесплодными, поскольку псковичи стояли за Александра, а мощные городские укрепления исключали возможность нападения на Псков. Когда после этого Феогност предал анафеме все население Пскова. Александр отправился в Литву, чтобы отлучение было снято. Жену и детей он оставил в Пскове, и когда полутора годами позже он вернулся, «принята его псковичи с честью и посадили его во Пскове на княжении»[543].

После смерти Александра Суздальского (1331 г.) в Орду, кроме Ивана Московского, отправился и Константин Тверской. Когда тверской князь вернулся домой зимой 1332/1333 г., опередивший его на обратном пути и ставший теперь единолично великим князем Иван уже взял Торжок в результате столкновения, возникшего у него с Великим Новгородом[544]. Новгородцы, ходившие до сей поры в союзниках великого князя, отреагировали на это политической демонстрацией: в начале 1333 г. новгородский архиепископ Василий отправился в Псков и крестил там Михаила Александровича, новорожденного сына князя Александра[545]. Хотя позже великий князь Иван и Великий Новгород в 1335 г. заключили между собой мир «по старине», впоследствии, когда Иван собирался снова идти на Псков, у него с новгородцами состоялась «по любви речь», приведшая к отмене запланированного похода, хотя мир с Псковом и не был заключен[546]. Таким образом, не вызывает сомнений, что после заключения нового соглашения с Иваном новгородцы стремились к сохранению существующей политической альтернативы в лице Литвы[547]. Это должно было сдерживать Ивана от нападений на Новгород, когда великий князь и без того должен был быть весьма озабочен своим положением: еще в мартовском году 1335/1336 старший сын Александра Федор вернулся из Орды в сопровождении татарского посла Авдула[548]. В 1336 г. сам Александр ездил в Тверь и виделся там со своим сыном, после чего снова вернулся в Псков[549]. На следующий год он сам отправился из Пскова в Орлу. Как сообщает тверской летописец, Александр признался перед Узбеком в том, что причинил ему «многое зло». Узбек, однако даровал ему милость и вновь вернул его на вотчину в Тверское княжество[550].

Но прошло немного времени и положение Александра вновь ухудшилось. Теперь уже к ханскому двору поспешил Иван Данилович с сыновьями, бояре тверского князя переходили на сторону Ивана[551], а попытка примирить противников, предпринятая по неизвестно чьей инициативе, не удалась[552]. Наконец по приказу хана Александр Михайлович в 1339 г. появился в Орде в сопровождении князей Василия Давыдовича Ярославского и Романчука (Романа Михайловича) Белозерского[553]. Не помогло на сей раз и то, что часть русских князей выступила на тверской стороне: 28 октября 1339 г. Александр был убит вместе со своим сыном Федором[554].

По всей вероятности, конец Александра был уготован московским серебром. К тому же до сих пор хан в своей политике по отношению к Александру руководствовался возможностью использовать его в качестве посредника в примирении с Литвой[555]. Тверской князь явно не смог способствовать этому: уже в 1338/1339 г. между Ордой и Литвой вспыхнула война[556].

5. Литовская или «прозападная» ориентация Твери (до 1339 г.). Заметки по поводу научной дискуссии

Изменчивое воздействие «литовского фактора» на личную судьбу тверского князя Александра Михайловича и его сына Федора неоспоримо. Некоторые авторы, однако, увязывают литовскую или «прозападную» ориентацию Твери уже с ранними этапами тверской истории. Так, к примеру, Г. В. Попов подчеркивает «контакт», возникший в лице епископа Симеона (ок. 1267–1289 гг.) между Тверью и западнорусским Полоцком уже во второй половине XIII в.[557] Однако Симеон, как уже подробно излагалось выше, по всей вероятности бежал в северо-восточную Русь от влияния католической церкви и после этого осел в Твери. Такого рода «контакт» вряд ли заслуживает позитивной оценки, хотя связанное с ним возникновение тверской епархии, безусловно, имело весьма большое значение для Твери. Преемник Симеона, епископ Андрей (1289–1316 гг.), был сыном литовского князя Герденя. Последний принадлежал к противникам литовского князя Довмонта, бежавшего в Псков в 1265/66 г. и ставшего там позднее князем. В 1266 г. Довмонту удалось благодаря внезапному нападению захватить жену и двух сыновей Герденя и увести их в Псков[558]. Об их возвращении в Литву ничего не известно. Если, как уже предполагалось выше, епископ Андрей и был одним из похищенных княжичей[559], то и его персона не является аргументом, достаточным для обоснования существования «контакта» между Тверью и Литвой, конечно, если считать, что такой «контакт» вообще имел место.

Насколько напряженными на самом деле были отношения между Тверью и Литвой во второй половине XIII в., показывает намеренно осуществленный литовцами набег на волости тверского Тверского княжества, т. е. на границе с Литвой, в 1285/1286 г.[560]

В 1297/98 г. Михаил Ярославич приказал воздвигнуть новые укрепления на юго-западиной границе Тверского княжества, т. е. опять же на литовской границе[561]. Об этих фактах Г. В. Попов не упоминает; напротив, указав на полоцкое происхождение Симеона и полоцкие связи Андрея (в этом городе отец будущего тверского епископа служил наместником литовского князя Войшелка примерно с 1264 г. по 1267 г.)[562], он продолжает приводить доказательства в пользу «контактов» между Полоцком и Тверью. «Не исключено», считает Г. В. Попов, присоединяясь здесь к догадке В. А. Кучкина, что исповедник князя Михаила Ярославича и предполагаемый автор повести об его убиении в Орде также происходил из Полоцка[563]. Г. В. Попов продолжает:

При этом становится особенно заметно, что аргументация Г. В. Попова не только основывается на весьма спорных «контактах» с Западом; столь же сомнительна увязка этих «контактов» с позднейшей ролью Литвы, как союзника Твери, в борьбе с Москвой (вторая половина XIV в.). В. В. Мавродин вводит понятие «литовский фактор» в дискуссию о причинах гибели князя Михаила Ярославича. При этом он указывает на повторяющееся в нескольких источниках обвинение Михаила в намерении бежать к немцам. Хотя это замечание источников и не может быть однозначно отнесено к ливонским орденским рыцарям, все же вполне вероятно, что подразумевались при этом именно они[565]. Со времени захвата Литвой Полоцка в 1307 г. отношения между Литвой и Орденом стали настолько напряженными[566], что упоминание о немцах не может расцениваться как доказательство связей с Литвой (вне зависимости от того, содержит ли в себе упомянутое обвинение против Михаила Ярославича хоть какую-то долю правды). Однако, перечислив отдельные пункты обвинения против Михаила, В. В. Мавродин пишет:

На самом же деле Литва превратилась в «католический Запад» лишь в 1386 году в результате брака между язычником литовским князем Ягайло и польской королевой Ядвигой! В. В. Мавродин, который в другом месте сам же допускает, что в начале XIV в. Тверь была наиболее сильным из русских княжеств[568], в приведенной цитате чрезмерно ускоряет ход исторических событии; вдобавок к этому он молчаливо отождествляет усиление восточной Руси с усилением Москвы. Доказательств относительно «союза» Твери с Литвой, существовавшего якобы уже при Михаиле Ярославиче. В. В. Мавродин так и не приводит.

Связи Твери с Литвой в первой четверти XIV в. особо выделяются не только в «советско-патриотических» работах, подобных труду В. В. Мавродина[569]. Дж. Феннелл также говорит о роли, которую литовско-тверские связи сыграли в гибели Дмитрия Михайловича (1326 г.); при этом он, правда, делает предусмотрительную оговорку, утверждая, что говорить о «формальном союзе» между Тверью и Литвой для этого времени было бы слишком рано. Дж. Феннелл усматривает, впрочем, столько указаний на «литовскую ориентацию» Твери, что он не сомневается в ее значении для приговора, вынесенного Узбеком Дмитрию[570]. Применительно к казни Михаила Ярославича Дж. Феннелл высказывает по этому поводу все же некоторые сомнения, употребляя слово «возможно»[571].

Аргументы Дж. Феннелла заслуживают тщательного анализа. Первым его основным свидетелем в пользу литовской ориентации Твери является епископ Андрей. Уже говорилось, однако, что, по всей вероятности, Андрей выпал из литовского культурного круга будучи еще ребенком; позднее он стал православным клириком. Его происхождение само по себе является слишком слабым доказательством пролитовских симпатий; в то время убеждения Андрея никоим образом не могли оформляться как «национальные», напротив, они могли быть лишь убеждениями человека церкви, симпатизировавшего, впрочем, в политическом отношении тверскому князю как защитнику церкви. Поэтому серьезных доказательств «пролитовской» ориентации Андрея Дж. Феннелл подобрать не в состоянии. Следует напомнить и о том, что Андрей сложил с себя епископский сан в 1316 г. и умер в 1324 г.[572] Если до сих пор его политическая ориентация не влекла за собой никаких санкции по отношению к тверским князьям со стороны хана, то почему же она должна была определить приговоры, вынесенные Узбеком после сложения Андреем своего сана (при гибели Михаила в 1318 г.), или даже после смерти Андрея (при казни Дмитрия в 1326 г.)?

Далее Дж. Феннелл указывает на родство Михаила Ярославича с князем юго-западной Руси Юрием Львовичем Галицким, которому он приписывает «тесные связи с Литвой и Польшей»[573]. Согласно Г. Штеклю, литовцы были, однако, главными противниками Юрия; на самом деле, именно против них этот князь искал союза с Польским королевством и Немецким Орденом[574]. Первая жена Юрия Львовича, сестра Михаила Ярославича, к тому же, умерла в 1286 г.[575] Сам Юрий умер уже в 1308 г.[576] или же в 1315 г.[577] С мнимым значением его родственных связен с тверскими князьями получается то же самое, что и с недоказанной пролитовской позицией епископа Андрея: эти связи впервые должны были возыметь значение для Твери, когда Юрий уже покоился в могиле.

Такие понятия как «литовская ориентация» (Дж. Феннелл) и «связь с Литвой» (И. У. Будовниц)[578] вообще весьма расплывчаты. Если исходить даже только из географии, то, безусловно, существовал скорее «контакт» между Литвой и Тверью, чем между Литвой и Москвой. Однако вплоть до конца XIII в. подобные контакты, как отмечено выше, имели форму вооруженных столкновений. Ни один источник времени правления Михаила Ярославича не указывает на сближение Твери с Литвой; впрочем, и до военных столкновений, как в 1285 г., дело больше не доходило. Хотя литовская экспансия началась с уже опоминавшегося присоединения Полоцка (1307 г.), главные ее успехи, позволившие Литовскому государству превратиться в великую европейскую державу, были достигнуты лишь при Гедимине (1316–1341/1342 гг.). Первый крупный поход Гедимин предпринял против Киева в 1320 г.[579] Смещение Михаила Ярославича с великокняжеского стола было решенным делом во время пребывания в Орде Юрия Даниловича Московского в 1316/1317 г., Другими словами, в первый или второй годы правления Гедимина, когда еще ничто не предвещало быстрого подъема Литвы под его властью.

Первые связи между Литвой и Тверью, имевшие политическое значение, возникли непосредственно вслед за началом экспансионистской политики Гедимина: подразумевается брак Дмитрия Михайловича с дочерью Гедимина Марией (зима 1320/1321 г.)[580]. Свидетельствует ли действительно этот брак об ориентации Дмитрия на Литву (Дж. Феннелл) или даже о «союзе с великим князем литовским» (Л. В. Черепнин)[581]. Не говорит ли он, скорее, о стремлении обезопасить хотя бы западные границы Твери от усиливающегося соседнего государства в то время, когда Тверь почти со всех сторон была окружена владениями Юрия Даниловича Московского, который незадолго до того добился смещения и казни отца Дмитрия Михаила Ярославича. Если женитьбу Дмитрия на Марин Гедиминовне рассматривать с этой точки зрения, то она будет выглядеть не столько как шаг к политике активного союза с Литвой, сколько как акция, имеющая своей целью обезопасить Тверь от появления новых врагов, а врагов у Твери и так было более, чем достаточно.

Женитьба Дмитрия на Марин явно не помешала ему занять великокняжеский стол в 1322 г. А вот повлекла ли за собой эта женитьба его падение и казнь, остается под вопросом. Сама по себе династическая связь с Литвой, очевидно, не вызывала враждебности со стороны татар, что доказывается и примером Москвы: в 1333/1334 г. Симеон, старший сын и позднее преемник Ивана Даниловича, также женился на литовской княжне[582].

В заключение Дж. Феннелл приводит еще одно доказательство воздействия «литовского фактора» на судьбу Дмитрия. По поручению Гедимина в 1326 г. в Великий Новгород из Литвы прибыли три князя, заключившие мирный договор с новгородцами и с Орденом («немцами»)[583]. Прежде всего, мир, защищавший Новгород от литовской экспансии и обеспечивавший, таким образом, платежеспособность Новгорода при выплате дани татарам, вовсе не противоречил татарским интересам[584]. О предполагаемом же Дж. Феннеллом влиянии наместника Дмитрия на заключение этого договора нельзя говорить с уверенностью. До нас не дошел княжеский договор между Великим Новгородом и Дмитрием, заключавшийся при вокняжении в Новгороде всех тверских князей: летописи также не сообщают о том, что в Новгороде сидел наместник Дмитрия. Дж. Феннелл ссылается здесь на статью договора, заключенного с Новгородом братом Дмитрия Александром в 1326/1327 г. Этот договор содержит соглашение о поселениях, купленных прежними князьями в Новгородской земле. Назван среди этих князей и Дмитрий Михайлович. Однако Дмитрий мог купить сельские поселения и в качестве тверского или великого князя. Безусловного доказательства княжения Дмитрия в Новгороде из этой статьи получить нельзя[585].

По сообщению летописи, на которое ссылается Дж. Феннелл, утверждая, что после убийства Юрия Московского Дмитрием Михайловичем по приказу Узбека на Литву было послано татарское войско, это войско ушло из Литвы еще до убийства Юрия[586]. Совершая свое отмщение, Дмитрий Михайлович явно не чувствовал себя в опасности из-за недавно возникшей конфронтации между Ордой и Литвой.

Дж. Феннелл ссылается, наконец, и на известие, согласно которому татары в 1326 г. одновременно с Дмитрием Тверским убили и князя Александра Новосильского. Как предполагает Дж. Феннелл, князь новосильский, возможно, находился в зависимости от Литвы[587]. Но достоверно Новосиль входил в сферу литовского влияния лишь с 1370-х гг.[588] В 1326 г., когда расположенные гораздо западнее русские княжества, такие как Смоленское и Брянское, еще не попали под литовское владычество, Новосиль вряд ли находился в зависимости от Литвы. Соседним С Новосилем было Рязанское княжество, самое южное из пронских княжеств; об истории этого княжества сохранилась лишь обрывочная информация. Может быть, Новосиль оказался вовлечен в рязанские междоусобицы, неоднократно приводившие к убийству рязанских князей в Орде[589].

Таким образом, аргументы, приводимые Дж. Феннеллом и другими исследователями в пользу воздействия «литовской ориентации» Твери на судьбу великого князя Дмитрия Михайловича, либо могут быть опровергнуты, либо по меньшей мере вызывают сомнения. Вдобавок к этому казнь Дмитрия имеет иное и вполне приемлемое объяснение, о чем уже шла речь: государственные интересы Орды, требовавшие наказания за самосуд при ханском дворе.

По всей видимости, литовское влияние в Твери определенно ощущается лишь с 1330-х гг. Еще в 1331 г. возможность компромисса между Литвой и Ордой была вполне реальной. Когда архиепископ новгородский Василий, посланный, митрополитом Феогностом во Владимир Волынский, вынужден был на обратном пути ехать через литовские земли[590], неподалеку от Чернигова он вместе со своей свитой подвергся нападению Федора, поставленного литовцами князя киевского, приходившегося Гедимину братом[591], и какого-то татарского баскака[592]. Эта совместная литовско- татарская акция дала В. Т. Пашуто основание утверждать, что границы политического влияния Литвы и Орды не были в это время четкими[593]. Приемлемой в этой связи представляется гипотеза П. Ниче, в соответствии с которой татары, «помиловав» Александра Михайловича, в 1336/1337 г. ожидали от него содействия урегулированию своих отношений с Литвой. Либо Александр не оправдал их ожидания, либо позиция татар по отношению к Литве в 1338/1339 г. изменилась по другим причинам. Это изменение стало очевидным в уже упоминавшихся походах татар против Литвы и против Смоленска; определило оно также и судьбу Александра. Отметим лишь, что речь при этом идет о личной судьбе этого князя, жившего в изгнании в Литве, а не о судьбе Тверского княжества в целом.

6. Поражение Твери в борьбе за господство на Руси. Обобщающая оценка

Чтобы добиться господства над Русью, тверским князьям нужно было сохранять за собой великокняжеский стол, на законных основаниях полученный Михаилом Ярославичем в 1304/1305 г. По различным причинам это не удалось Михаилу и его сыновьям Дмитрию и Александру. Сам Михаил потерял великое княжение в 1317 г. из-за потребности татар в серебре: после того как тверской князь уже выплатил значительную сумму, его соперник Юрий Московский благодаря дополнительным выплатам дани смог добиться смещения Михаила и сам занял владимирский стол. Личная судьба тверского князя в сущности определилась тем, что тверские войска, защищавшие свою землю против великого князя Юрия и других русских князей, показали свое военное превосходство над противником у Бортенево 22 декабря 1317 г. Таким образом, когда Михаил Ярославич в 1318 г. должен был отправиться в Орду, чтобы предстать перед ханским судом и предотвратить тем самым татарский поход против Твери, его судьбу в конце концов определила военная сила Твери вкупе с интригами в пользу Москвы посла Кавгадыя, явно преследовавшего и свои собственные интересы. Важную роль в принятии Узбеком решения о казни тверского князя должны были сыграть также смерть в тверском заключении Кончаки, жены Юрия и сестры хана Узбека, ставшая подлинным несчастьем для Твери, и жалобы на Михаила Ярославича, поданные хану другими русскими князьями и боярами.

По всей вероятности, выступление против Михаила Ярославича русских князей и бояр не следует объяснять только давлением Кавгадыя: с точки зрения малых и средних княжеств продемонстрированная при Бортеневе сила Твери была серьезной угрозой и без того необычному для русских князей и татарского хана притязанию Михаила на «великое княжение всея Руси». Это отталкивало потенциальные жертвы «собирания русских земель» от Твери к Москве; последняя же была в состоянии сопротивляться Твери, опираясь на церковь, которую тверичи необдуманно настроили против себя в результате нападок на митрополита Петра.

Ирония истории проявилась в том, что именно Москве досталась таким образом роль, которую не смогла сыграть Тверь — роль центра последовательного объединения русских земель под единой властью.

Между тем гибель Михаила Ярославича еще не отняла у Твери шанс обосновать свои долгосрочные притязания на великокняжеский владимирский стол, как это позже удалось сделать москвичам[594]. Сын Михаила Дмитрий смог вернуть этот стол Твери благодаря ошибке Юрия Даниловича в 1322 г. имевшей для московского князя самые тяжелые последствия. Более того, Дмитрию удалось в такой степени поколебать доверие Узбека к московскому княжескому дому, что, когда злая судьба Дмитрия в свою очередь лишила его и княжения, и жизни (1326 г.), великокняжеский ярлык вновь перешел к тверскому претенденту, Александру Михайловичу. Если рассматривать события в ретроспективе, то лишь тверское восстание против посла Чолхана, вызванное его насилиями в Твери, закрепило окончательное поражение Твери и тем самым открыло путь к подъему Москвы[595].

После возвращения Александра из псковского изгнания и его нового вокняжения в Твери в 1330-е г., казалось, еще раз появилась возможность поколебать позиции Москвы. Великий князь Иван Данилович очень хорошо видел эту опасность и в конце концов добился умерщвления Александра и его сына Федора (1339 г.). При этом тверскому князю впервые определенно повредили его отношения с Литвой.

Нельзя говорить об особой склонности тверских князей к сопротивлению татарам[596]. В военные столкновения с татарами тверичи постоянно вовлекались лишь в качестве обороняющейся стороны: в 1317 г. при Бортенево, когда Кавгадый, сопровождавший московского великого князя Юрия, впрочем, держался в стороне от сражения, и в 1327 г., когда городское население Твери было спровоцировано к восстанию жестоким обращением Чолхана и его свиты. Уже то, что тверские князья всегда лично представали перед ханом, говорит об отсутствии у них серьезных раздумий о сопротивлении татарам; более того, вновь и вновь стремились они приобрести ханскую милость. Первые успехи Дмитрия и Александра показывают, что подобная попытка была небезнадежной, и безусловной поддержкой Орды Москва не пользовалась.

Непостоянная поддержка, оказываемая то Москве, то Твери, преследовала цель по возможности не допустить такого усиления любого из двух княжеств, при котором оно могло бы стать опасным для татар[597]. Однако татарская политика по отношению к Москве и Твери в 1304–1339 г. была весьма рискованной, причем, вопреки татарским намерениям, победитель в этой борьбе оказался в конце концов в состоянии обрести именно ту мощь, которая была нежелательна с точки зрения Орды. Дальновидная политика «divide et impera»[598] должна была бы провести к разделу великого княжения между Тверью и Москвой, как это было с 1328 г. по 1331 г. применительно к Москве и Суздалю. Конечно, поочередная поддержка то Москвы, то Твери со стороны татар, продолжавшаяся вплоть до принятия окончательного решения в пользу Москвы (1327 г.), приводила к дисбалансу в сложившихся отношениях; механизм этот, однако, перестал действовать, когда маятник не качнулся назад после обретения великого княжения Иваном Даниловичем (1331 г.; после смерти Александра Суздальского). Против предположения о сознательном использовании татарами неустойчивости своей политики в целях взаимного ослабления обоих конкурентов свидетельствует то, что в каждом из отдельно взятых эпизодов татарская политика может быть объяснена и другими факторами. Их можно было бы рассматривать в качестве весьма поверхностных, если исходить при этом из желания видеть за решениями татар глубокий «стратегический» расчет. На самом же деле татары явно не замечали, что поддержка, оказываемая ими Москве после битвы при Бортенево (за исключением времени с 1322 г. по 1327 г.[599]), привела в конце концов к результату, противоположному тому, к которому они стремились в своей политике, направленной против Твери.

Выказанная Александру Михайловичу милость (1336/1337 г.) выступает все же как знак запоздавшего намерения Орды создать на Руси противовес Москве[600]. Уже ожесточенная борьба великого князя Ивана против возвратившегося в Тверь Александра показывает, что последний был сторонником иной политики, чем его брат Константин, правивший в Твери «тихо мирно» согласно уже цитировавшемуся летописному сообщению. Перед своей последней поездкой в Орду в 1339 г. Александр, по свидетельству тверского летописца, восславил как «наставника отчины нашей» своего тяжело больного брата, вне всяких сомнений беспрепятственно возвратившего ему тверское княжение[601]. За этими словами кроется признание разумности политической концепции компромисса с Москвой[602]. Во всяком случае, конкретные политические планы Александра после его возвращения на тверской престол столь же неизвестны, сколь и причины нарушения равновесия между Александром и Иваном Калитой.

Дань, сыгравшая столь значительную роль при смещении Михаила Ярославича в 1317 г. и при посылке Чолхана в Тверь в 1327 г., была весьма важной и в другом отношении. Со времени Михаила Ярославича именно великий князь владимирский собирал для хана на Руси «регулярную» дань[603]. Это давало великому князю возможность личного обогащения. Московский великий князь Иван Данилович носил прозвище «Калита» (денежный мешок); прозвище это показывает, что Иван смог прекрасно воспользоваться предоставившимся ему шансом.

Судя по одной из русских летописей, на Руси долго помнилось, до какой степени финансовые обстоятельства определили подъем Москвы и поражение Твери. Изображая события 1339 (6847) г., летописец пишет:

Хотя денежный мешок, который сумел набить Иван Калита, Тверь потеряла в широком смысле слова еще в 1327 г., история Твери как княжества, независимого от Москвы и управляемого наперекор Москве, на этом не закончилась. Последняя глава этой истории еще не была написана.