Князья Шуйские и Российский трон

Глава XVI М. В. Скопин-Шуйский — народный герой и надежда России

В. И. Шуйский после поражения в апреле 1608 г. оценил, наконец, по достоинству блестящий полководческий талант и организаторские способности М. В. Скопина-Шуйского и поручил ему возглавить командование новой армией. Войско расположилось на реке Незнани, между Подольском и Звенигородом. Вскоре стало известно: Самозванец идет другой дорогой, в обход через Можайск. Узнав об этом, князья Катырев-Ростовский, Трубецкой и Троекуров стали предлагать своим войскам сдаться Самозванцу. Заговор удалось раскрыть, виновных отправили в ссылку, а армия получила приказ отойти к Москве. Путь Лжедмитрию был открыт, и он без боев пришел под Москву и стал лагерем в селе Тушине, где стоял так долго, что получил в народе имя «Тушинский вор». В это время соратники самозванца рыскали по всей стране, грабя всех и вся. Они стремились также блокировать все подходы к Москве и взять город измором и голодом.

В этой обстановке Василий Шуйский предпринимает дипломатический шаг, который должен был лишить Лжедмитрия поддержки со стороны Польши. В России оставалось в плену и в ссылке еще много знатных поляков, захваченных во время свержения Лжедмитрия I. Среди них находилась и «царица» Марина Мнишек и ее отец, а также послы Олесницкий, Гонсевский и другие знатные лица. Король Сигизмунд уже давно предлагал Василию начать переговоры об условиях возвращения этих людей на родину. В результате переговоров 25 июля 1608 г. был заключен следующий договор: «1) В течение трех лет и одиннадцати месяцев не быть войне между Россией и Литвой. 2) В сие время условиться о вечном мире или двадцатилетием перемирии. 3) Обоим Государствам владеть, чем владеют. 4) Царю, не помогать врагам Королевским, Королю врагам Царя, ни людьми, ни деньгами. 5) Воеводу Сендомирского с дочерью и всех Ляхов освободить и дать им нужное для путешествия до границы. 6) Князьям Рожинскому, Вишневецкому и другим Ляхам, без ведома Королевского вступившим в службу к злодею, второму Лжедмитрию, немедленно оставить его, и впредь не приставать к бродягам, которые вздумают именовать себя Царевичами Российскими. 7) Воеводе Сендомирскому не называть сего нового обманщика своим зятем и не выдавать за него дочери. 8) Марине не именоваться и не писаться Московской Царицей»[349].

Василий выполнил условия договора, в его силу поверило и население Москвы. Рожинский же, напротив, воспользовавшись тем, что москвичи несколько успокоились и ослабили бдительность, ночью внезапно ударил по Ходынскому стану, захватил обоз и пушки и гнал бегущих в панике москвичей до самой Пресни. Лишь срочно брошенному на помощь царскому полку удалось отбросить врага обратно до Ходынки[350].

А польско-литовское войско в Тушине получило сильное подкрепление в семь тысяч всадников под командованием усвятского старосты, гетмана Яна Сапеги. Еще более пополнив свои силы, насчитывавшие уже почти 15 тыс. человек, гетман решил на свой страх и риск двинуться на Троице-Сергиеву Лавру, прельстившись слухами о ее несметных богатствах. В то же время Лисовский со своим 30-тысячным отрядом захватил Коломну и двинулся на Москву, но, натолкнувшись на войско князей Куракина и Лыкова, направленное против него Василием, в тяжелом бою потерпел полное поражение и вернулся в Тушино. Посланное в погоню за Сапегой войско под командованием Ивана Шуйского и Ромодановского на первых порах одержало небольшую победу, однако, не выдержав отчаянного удара польской конницы, дрогнуло и бросилось в паническое бегство, хотя численностью вдвое превышало силы противника.

В то же время отряд Самозванца, посланный из Тушина, захватил поезд, в котором возвращались в Польшу Марина и ее отец. 1 сентября 1608 г. Марина Мнишек торжественно въехала в Тушино, где состоялась ее нежная встреча с «чудом спасшимся мужем». Это значительно укрепило веру простого народа в подлинность «царевича». Воспользовавшись этим, к нему из Москвы перебежали многие недовольные правлением Шуйского дворяне и среди них такие знатные, как князья Дм. Трубецкой, Черкасский, Сицкий, Засекины, Бутурлин и другие, что, в свою очередь, поднимало престиж Самозванца и подрывало авторитет Шуйского. В такой обстановке Василий решается обратиться за помощью к державам Запада и, в частности, к смертельному врагу польско-литовского короля Сигизмунда — королю Швеции Карлу IX. На роль посла царь выбирает завоевавшего популярность не только в России, но и на Западе разумного и грамотного племянника М. В. Скопина-Шуйского.

Миссия последнего была очень трудной. Перед Скопиным стояли две задачи: собрать русское войско из оставшихся верными Шуйскому новгородцев и жителей северных районов и заключить договор со Швецией о предоставлении в распоряжение Шуйского наемных иноземных войск. Уже само по себе решение первой задачи оказалось далеко не легким. Если Новгород относился к Шуйскому лояльно, то этого нельзя было сказать о Пскове. Недовольные насилием московских наместников и воевод псковичи уже 2 сентября 1608 г. открыли ворота тушинскому воеводе Ф. Плещееву. Ивангород также присягнул Самозванцу. В самом Новгороде обстановка оставалась ненадежной и Скопин решил перейти в Орешек, но жители города не впустили его. Помощь пришла со стороны Новгородского митрополита Исидора, уговорившего новгородцев вернуть Скопина, после чего за ним была послана почетная депутация. Вернувшись в город, Скопин-Шуйский сумел заключить с королевским секретарем Мартензоном условие, по которому Швеция предоставляла 5-тысячный вспомогательный отряд за 100 тыс. ефимков (140 тыс. рублей серебром) в месяц.

Между тем, узнав о миссии Скопина-Шуйского, Лжедмитрий выслал к Новгороду казачий отряд Кернозицкого. Скопин принимает решение послать навстречу противнику отряд под командованием новгородского воеводы Татищева, однако его предупредили, что Татищев хочет переметнуться к Самозванцу. Когда об этом узнали от Скопина его ратные люди, они убили Татищева. Кернозицкий же, получив сообщение о сборе большого войска под Грузином, ушел обратно[351].

М. В. Скопин-Шуйский, собирая силы, задержался в Новгороде до мая 1609 г. Что же творилось в это время в центре страны? Город за городом сдавались Лжедмитрию. Сапега, не сумев, несмотря на все усилия, одолеть героических защитников Троице-Сергиевой Лавры, занял Суздаль. Переславль-Залесский сам сдался Сапеге, и жители города помогли полякам взять Ростов, где был захвачен и отвезен в Тушино митрополит Филарет Романов. Самозванец принял его с почетом и провозгласил патриархом всея Руси. Теперь в России на двух царей приходилось два патриарха. Затем Лжедмитрию сдались Владимир, Углич, Кострома, Галич, Вологда и другие, были взяты Шуя, Кинешма, Тверь, Белозерск, Ярославль. За Шуйским оставались лишь Москва, Лавра, Коломна, Переславль-Рязанский, Смоленск, Новгород, Нижний Новгород, Саратов, Казань и города Сибири. И наконец, Польское правительство, используя благоприятную ситуацию, расторгло договор 25 июля 1608 г. и объявило войну России. Сам король Сигизмунд во главе армии выступил к Смоленску.

Тем временем князь М. В. Скопин-Шуйский энергично развивал свою дипломатическую деятельность. К 28 февраля 1609 г. был оформлен договор со шведским правительством, по которому Россия отказывалась от всяких прав на Ливонию и уступала Швеции Корелу с уездом. Швеция, в свою очередь, обязывалась выставить на помощь Шуйскому 2 тыс. конницы и 3 тыс. пехоты, а также неопределенное количество волонтеров[352]. 14 апреля 1609 г. в Новгород[353] прибыла шведская рать, состоявшая из 12 тыс. человек, под командованием Якова Понтуса Делагарди, Аксель Курка, Андрея Бойе, Еверта Горна и Христиерна Зомме.

Однако задача Скопина заключалась не только в привлечении иноземных наемников, но и в мобилизации людей, населявших северные регионы Руси. Насколько широки были права Скопина-Шуйского, можно судить и по его распорядительной деятельности в вопросах земельных пожалований, которые в обычное время являлись прерогативой лишь царской власти. Сохранились документы, свидетельствующие о его самостоятельных действиях в решении поместных дел. Так, в 1609 г. Скопин выделил девке Оксиньице Мякининой прожиток из поместья ее отца, убитого тушинцами[354].

Скопин из Новгорода, через Вологду и Каргополь, держал постоянную связь со всеми северными землями Руси, вплоть до Соловков, отовсюду получая денежную помощь. При помощи грамот он сообщал во все города сведения о ходе переговоров со шведами и о подготовке похода против Тушина. Он же помогал городам, не признававшим «вора», вооружением и людьми, а также посылал им инструкции о способах борьбы с врагом.

Таким образом, Новгород заменил Москву в качестве центра, организующего всю борьбу с Самозванцем и интервентами, а сам Скопин-Шуйский становился в глазах народа не только военным вождем, но и главным представителем верховной власти в государстве. Его «писания» имели силу указов, которым повиновались не только городские миры, но и государевы воеводы и наместники по городам. По «отпискам» Скопина местные власти собирали ратных людей и готовы были в любой момент направить их «в свод», где «велит быти государев боярин и воевода князь М. В. Шуйский»[355].

Так же, как Вологда выполняла роль посредника между центром и Поморьем, Великий Устюг являлся посредником между Северо-Востоком и остальным государством. Благодаря усилиям Скопина, к маю 1609 г. основные районы русского Севера и Заволжья были освобождены от хозяйничавших там «лисовчиков», как прозвал народ отряды Лисовского.

Когда шведская рать прибыла в Новгород, Скопин лично встретил генерала Делагарди с глубоким поклоном и охарактеризовал ему обстановку в стране. Скопин-Шуйский подарил Делагарди булатный хонжар и серебряную позолоченную узду. Статный, 22-летний юноша,[356] громадного роста и колоссальной физической силы, зрелый не по летам не только телом, но и умом, сильный духом, опытный в военном деле, и в то же время приветливый в обхождении, буквально с первого взгляда покорил шведских воинов-профессионалов, а 27-летний главнокомандующий Делагарди с первой встречи стал самым преданным другом Скопина.

10 мая 1609 г. М. В. Скопин-Шуйский вышел из Новгорода во главе отряда в 3 тыс. человек. По пути следования к Москве к нему начали присоединяться группы русских людей, уходившие из Тушина. В лучшую сторону для Василия Шуйского изменилась ситуация и на юго-востоке страны. Посланный еще в начале царствования Василия в Астрахань боярин Ф. И. Шереметев сумел собрать значительные силы из населения низовых городов и, перейдя в Нижний Новгород, прочно там укрепился. Больших успехов добились под Коломной и князья Прозоровский и Сукин, разбив отряд Хмелевского, а князь Д. М. Пожарский в селе Высоцком, в 30 верстах от Коломны, нанес противнику еще один сокрушительный удар, а затем взял большие трофеи. Восстали и жители Суздальского уезда, и в Лухе, и Дунилове — родовой вотчине Шуйских, разбили отряды тушинцев, которые бежали в Суздаль.

В это время отряд М. В. Скопина-Шуйского подошел к Волге и в июле 1609 г. взял Тверь. Оттуда, обходя главные силы Лжедмитрия, расположенные в Тушине, Дмитрове и около Троице-Сергиевой Лавры, он пошел к Ярославлю, где уже собирались заволжские дружины, готовясь к походу на Ростов. Остановившись в Калязином монастыре, в излучине Волги, и укрепившись там, Скопин рассылает по всему Северу грамоты, требуя присылки в Калязин людей и денег. В августе в Калязин из Ярославля пришел отказавшийся пока от штурма Ростова воевода Вышеславцев с отрядом заволжских людей.

Значительно укрепив свои силы, Скопин в октябре занимает Переславль-Залесский и Александровскую слободу, откуда не торопясь, с помощью «острожков» продвигается к Москве. По пути Скопин использует все возможности для обучения присоединившихся к нему крестьян и горожан умению вести бой с регулярными войсками. 11 ноября в Александровскую слободу для соединения со Скопиным прибыл Ф. И. Шереметев со своим войском.

Что же в это время делалось в Москве? Поскольку в государстве было два царя, один — в Москве, а другой — в Тушине, и каждый из них имел свой двор и своего патриарха, а. вопрос о том, кто победит в борьбе оставался открытым, то московская знать, часть купечества и посадских людей старались использовать сложившуюся ситуацию в своих интересах, перебегая из одного лагеря в другой, одни за чины и жалование, другие — извлекая большие прибыли от поставок товаров и провианта как тем, так и другим. Эти перебежчики получили прозвище «перелетов». Многие знатные семьи разделились пополам, извлекая выгоды из службы обоим правительствам. Наличие же «своих людей» в обоих лагерях гарантировало безопасность, так как в крайнем случае везде находились защитники со связями при дворе.

В этой обстановке полнейшего разброда и фактического безвластия в Москве, в боярско-дворянской-среде, образовалась группировка, поставившая своей целью свержение Шуйского с престола. 17 февраля 1609 г. князь Роман Гагарин, воевода Григорий Сумбулов и дворянин Тимофей Грязной подняли тревогу, призвав народ на Лобное место, и силой привели туда патриарха Гермогена. К ним примкнул также боярин князь Голицын, давний соперник Василия Шуйского, рассчитывавший, видимо, использовать сложившуюся ситуацию в своих личных притязаниях на российский престол. Заговорщики обвиняли Шуйского в неспособности к управлению государством, в незаконном избрании и в том, что он — главный виновник всех распрей и беспорядков, приведших страну на грань политической катастрофы.

Первым, кто выступил против переворота, оказался, естественно, патриарх Гермоген. Призывая к немедленному прекращению бунта, он покинул площадь и удалился в Кремль. Вся остальная московская знать, уже осведомленная о заключении договора со Швецией и о первых успехах М. В. Скопина-Шуйского, не явилась на площадь, тем самым поддержав Василия Шуйского. Трое заговорщиков и с ними еще около 300 горожан из страха перед расправой бежали в Тушино к Лжедмитрию. Однако вскоре после этого события по доносу воеводы Василия Бутурлина был раскрыт еще один заговор, во главе которого стоял боярин — дворецкий Крюк-Колычев. Его после пыток казнили на площади у Лобного места.

Таким образом, с заговорами боролись успешно, но в результате полной блокады Москвы в городе начал ощущаться недостаток в продуктах питания, вскоре перешедший в тяжелый голод, еще более усиливавшийся из-за спекуляции хлебом. На время Шуйскому удалось несколько смягчить положение, уговорив знаменитого организатора обороны Лавры — келаря Авраама Палицына — открыть житницы монастыря, что снизило хлебные цены сразу более чем вдвое (так велики были хлебные запасы этого крупнейшего из церковных феодалов Руси).

Обстановка в Москве несколько улучшилась. В это время из Тушина вернулся с повинной князь Роман Гагарин. Возвратиться его побудили не раскаяние в преступлении против царя Василия, а слухи, распространившиеся в окружении Самозванца, о соединении М. В. Скопина-Шуйского с пришедшими к нему шведами.

Необходимо отметить, что этому соединению предшествовали весьма неприятные события. Заняв Тверь, Делагарди под давлением своего войска, состоявшего из наемников, потребовал немедленной уплаты жалования и, кроме того, немедленной передачи шведам Корелы, которую всячески затягивал Шуйский, надеясь в случае победы над противниками избежать выполнения этого неприятного условия договора. М. В. Скопин с трудом собрал 4 тыс. рублей серебром и 5 тыс. — соболями; он также решил сдать Корелу, чем были очень недовольны Василий и его братья, впоследствии обвинявшие племянника в необдуманности его поступка[357]. Остальные недостающие средства Скопин получил от Соловецкого монастыря и от Перми[358].

В первую очередь Скопину хотелось расплатиться с генералом Христиерном Зомме, который, все время находясь непосредственно в составе армии Скопина, регулярно занимался обучением русских воинов военному искусству по бельгийскому образцу. Зомме учил русских ополченцев, как действовать в бою копьем и мечом, делать рвы и окопы, передвигать орудия и вести атаку. У шведов Скопин заимствовал также устройство укреплений в виде башен («острожков»), обеспечивающих беспрепятственность вылазок и продвижения вперед, избегая столкновений с противником[359]. Эти факты еще раз подтверждают наше мнение, что инициатором перевода устава ратных дел был именно М. В. Скопин-Шуйский.

Соединившись с Делагарди, Скопин подошел к Александровской слободе. В бою под ее стенами тяжело ранили Христиерна Зомме, которого, к великому сожалению Скопина, пришлось отправить домой. Как бы в компенсацию этой потери в слободу прибыл новый отряд шведского войска в количестве 3 тыс. человек. Отброшенный от слободы Сапега был вынужден отступить к Лавре[360]. Сообщение об одержанной Скопиным победе произвело на население Москвы буквально магическое действие: все волнения мгновенно прекратились и положение Василия Шуйского значительно укрепилось. С другой стороны, эти успехи Скопина нанесли тяжелый удар по Тушинскому лагерю, в котором начался процесс разложения.

Скопин, не зная в каком положении находится Москва, не решился идти прямо к ней, считая свои силы недостаточными для штурма Тушинского лагеря. Поэтому он двинулся по берегу Волги обратно к Калягину, откуда мог держать связь с Ярославлем, являвшимся базой, питавшей его силы.

Осторожность Скопина объяснялась еще и тем, что в сентябре 1609 г. на юго-западе страны появился новый противник, несравненно более опасный, чем Тушинский вор. Этим противником был сам польский король Сигизмунд, решивший использовать сложившуюся на Руси ситуацию непосредственно в интересах захвата западнорусских земель. Он сам лично встал во главе прекрасно вооруженной и обученной армии. Расположившись на берегу Днепра, Сигизмунд направил жителям Смоленска послание, в котором говорилось, что он не имеет к ним никаких претензий, а хочет лишь освободить Россию и русских людей от всех неприятностей, которые им приходится переносить. Но смоленские воеводы — боярин Шеин и князь Горчаков, а также архиепископ Сергий наотрез отказались сдавать город полякам и отослали грамоту в Москву, одновременно прося о военной помощи. Все попытки поляков взять город штурмом кончались неудачами, армия Сигизмунда несла большие потери.

Приход поляков в Россию внес разлад в ряды войск, блокировавших Москву. Сапега, королевский гетман, заколебался, не зная, как себя вести; оставаться ли под Москвой или возвращаться в армию Сигизмунда под Смоленск? Рожинский с товарищами объявили себя конфедератами и заявили, что не уступят королю завоеванных ими северских земель. Сигизмунд, не желая ссориться с единоплеменниками и терять подданных, направил посольство в Тушино с грамотой, адресованной царю Василию. В грамоте он пытался оправдать свое вторжение в пределы России и предлагал заключить мир на условиях, главным из которых было требование немедленного разрыва соглашения с Швецией. Одновременно Сигизмунд посылает патриарху, духовенству, дворянству и всем жителям Москвы грамоту с обещаниями прекратить все их бедствия, если они признают его верховную власть. В свою очередь, конфедераты, прослышав о больших силах, которые удалось собрать Скопину-Шуйскому, поостыли и стали сговорчивее. Трезво оценив ситуацию, они пошли на соглашение с Сигизмундом и отказались от поддержки Лжедмитрия.

Шуйский не только получил послание Сигизмунда, предназначенное ему лично, но и сумел перехватить грамоту, адресованную патриарху и народу. Послание он не удостоил ответом, а грамоту опубликовал всенародно; содержание последней вызвало всеобщее негодование и позиция Шуйского еще больше укрепилась.

Лжедмитрий, узнав от всегда пьяного пана Рожинского об отходе из Тушинского лагеря польских отрядов, переодевшись в крестьянскую одежду, бежал. Среди оставленных им сторонников пошел слух, что его убили и бросили в реку. В результате вспыхнул бунт, но, узнав правду, одни стали требовать от Рожинского возвратить Дмитрия, другие бросились вслед за Самозванцем, третьи, видя распад лагеря, побежали в Москву, некоторые из них пристали к конфедератам.

Скоро стало известно, что Самозванец остановился в Калуге, где еще была сильна память о Болотникове. Туда к нему прибыл мятежный князь Григорий Шаховской с казаками; кроме того Лжедмитрию еще оставались верны Тула, Перемышль и Козельск. Из Калуги он посылал тайные грамоты в Тушино, обещая скоро вернуться. 6 января 1610 г. весь Тушинский лагерь снялся с места и перешел к Волоколамску. Примкнувшие к конфедератам русские люди, преимущественно из числа московской знати, завели переговоры с Сигизмундом о том, чтобы он отпустил на московский престол своего сына Владислава.

Реально оценив ситуацию, Скопин-Шуйский счел возможным двинуться на Москву. Однако к этому времени в отношении к нему со стороны царя Василия, как и всей семьи Шуйских, произошли значительные перемены. Причиной тому была слишком большая популярность, которую приобрел молодой полководец во всех слоях русского общества. Неприязнь Василия и ненависть Дмитрия Шуйских еще более обострились в связи с инцидентом, происшедшим в Александровской слободе накануне похода Скопина на Москву. Сам он, судя по всему, не обратил достаточно серьезного внимания на возможные последствия этого эпизода, но у царя Василия, узнавшего о происшедшем в слободе, засела в мозгу крепкая заноза. Но еще сильнее чувствовал себя задетым Дмитрий Шуйский, лелеявший мечту занять царский престол после смерти старого и сильно одряхлевшего брата, у которого не было сыновей, а две дочери которого умерли в младенчестве. Сильную ненависть к Скопину испытывала и жена Дмитрия, вторая дочь Малюты Скуратова, судя по всему, жившая мечтой повторить успех старшей сестры — жены Бориса Годунова (в ее планы, конечно, не входил трагический финал последней).

В чем же заключался этот инцидент, приведший вскоре к самым роковым последствиям? А дело было вот в чем: к Скопину в слободу явились посланники из Рязани от Прокопия Ляпунова, через которых последний всячески поносил царя Василия и его правление, указывая на его абсолютную непопулярность в народе. Самого же Скопина Ляпунов восхвалял, говоря о всенародной любви к молодому полководцу, называя его не князем, а царем и предлагая свою помощь в занятии царского престола. По словам летописцев, Скопин, даже не дочитав послания, изорвал его и пригрозил посланникам Ляпунова отправить их в Москву и сдать в руки царя Василия. Те бросились на колени и умоляли о прощении, утверждая, что они не виноваты и Ляпунов силой заставил их ехать к Скопину. Скопин-Шуйский пожалел их и отпустил домой, ничего не сообщив о случившемся царю.

Но в окружении Скопина постоянно находились соглядатаи Василия, которые сразу же донесли ему о происшедшем в слободе. Шуйский, крайне подозрительный по природе, да и к тому же не вполне уверенный в законности своего царствования, знал о популярности племянника в народе. Он, видимо, поверил в коварство Скопина, умолчавшего о случившемся, тем более что его настроения всячески подогревали братья, давно завидовавшие юному полководцу.

Чем же объяснить поведение Скопина, и в частности то, что он скрыл от Василия поступок Ляпунова? Карамзин так объясняет подобное поведение: «Князь Михаил служил Царю и Царству по закону и совести, без всяких намерений властолюбия, в невинной смиренной душе едва ли пленяясь и славой». А послов Ляпунова он отпустил «мирно возвратиться в Рязань, надеясь, может быть, образумить ее дерзкого воеводу и сохранить в нем знаменитого слугу для отечества»[361].

Представляется, что Скопин под пером Карамзина выглядит каким-то сахарным пасхальным ангелочком. Вряд ли «невинный юноша со смиренной душой», совершенно равнодушный к славе и воинским подвигам, мог завоевать такую любовь, граничащую с поклонением, не только у русских воинов, но и у закаленных в битвах наемных, профессиональных солдат западноевропейских армий и их прославленного полководца. Все действия Скопина, начиная с первого сражения в возрасте 17 лет и до конца жизни, говорят о его горячей любви к воинским подвигам и славе, а суровая расправа в Новгороде с Татищевым отнюдь не свидетельствует о смиренности души и слабости характера полководца. Неубедительны, на наш взгляд, и рассуждения Карамзина о причинах умолчания Скопина о поступке Ляпунова, якобы продиктованном желанием сохранить отечеству верного слугу. Все поведение Ляпунова до приведенного случая и позднее, вплоть до его гибели в ссоре с казаками, отнюдь не является свидетельством его политической надежности. Напротив, Ляпунов имел склонность к политическим интригам, занимаясь которыми, всегда преследовал личный интерес, мало думая при этом об Отечестве.

На наш взгляд, поведением Скопина в данном случае руководили другие мотивы. Прекрасно сознавая, что в воинской среде и в народе на него уже давно смотрят как на самого желанного кандидата на царский престол, а, с другой стороны, принимая во внимание преклонный возраст и слабое здоровье Василия, Скопин-Шуйский рассчитывал прийти к власти мирным путем. Дмитрий же, с его глупостью и фанаберией, да к тому же непопулярный в народе, вряд ли являлся для него серьезным соперником. Так вполне мог рассуждать умный, честный молодой князь, уверенный в своей родовитости, а значит, и в законных правах на российский престол. Скопин, убежденный в том, что его заслуги и популярность в народе, и особенно в армии, являются достаточными гарантиями безопасности, не страшился опалы и преследований со стороны Василия, но последующие события показали, до какой степени князь ошибался.

Собрав достаточные для окончательного разгрома врага силы, Скопин продолжал военные действия, направленные на полное освобождение страны от противников всех мастей. Прежде всего он посылает воевод Хованского, Борятинского и шведа Горна в Тверскую и Смоленскую области, чтобы те отрезали конфедератам возможность воссоединения с Сигизмундом.

В то же время Скопин направляет отряд для проверки состояния укреплений, устроенных Сапегой, все еще стоявшего под Лаврой. Но командующий этим отрядом воевода Валуев проявил завидную инициативу: убедившись в ограниченных возможностях противника, он 4 января 1610 г. вступил в Лавру, взяв в подкрепление стоявший там отряд Жеребцова, и напал на польский лагерь. Разгромив его, Валуев вернулся к Скопину с большим количеством пленных. Сапега, поняв, что его мечте о захвате Лавры с ее неисчислимыми богатствами не суждено сбыться и нужно думать лишь о спасении остатков своего войска, прекратил осаду и 12 января бежал к Дмитрову, бросив в покинутом лагере большие запасы продовольствия и значительную часть взятых в прежних боях трофеев. Спустя некоторое время из Лавры к Василию был послан инок со святой водой и с сообщением об окончании 16-месячной осады. В грамоте воздавалась хвала богу и… князю Михаилу Скопину-Шуйскому за чудесное спасение. Троицкие иноки встретили победителя и его войско с великой благодарностью и отдали Скопину все запасы продовольствия, оставшееся у них в житницах, а иноземным солдатам заплатили несколько тысяч рублей из монастырской казны.

Однако военные действия по окончательному разгрому врага, несмотря на суровую зиму и глубокие снега, еще велись. Сводный отряд князя Куракина выступил на лыжах из Лавры к Дмитрову, куда ушел Сапега. После кровопролитного сражения, окончившегося полной победой Куракина, неприятель, бросив пушки и знамена, покинул Дмитров и отдельными группками бежал к Клину. Но не найдя там ни жителей, ни продовольствия, Сапега оставил на произвол судьбы присоединившихся к нему, тушинских поляков и ретировался со своим отрядом к Смоленску. Уход Сапеги открыл Скопину свободный путь на Тушино, войска последнего заняли Старицу и Ржев. В Тушинском лагере начался переполох. Конфедераты попросили прощения у храброго и опытного Рожинского, с которым они были в ссоре, и он вывел их из подожженного в панике лагеря в направлении к Смоленску. Сам же Рожинский умер в Волоколамске от истощения сил, вызванного беспрерывным пьянством и распутством. Его отряд, оставшийся без вождя, рассеялся: одни бежали к Сигизмунду, другие — в Калугу к Лжедмитрию, третьи — к Сапеге, занимавшему позиции на берегу реки Угры. На русской территории еще бродили шайки Лисовского и Просовецкого, но и они весной ушли в мятежный Псков.

Появилась возможность сосредоточить все силы против главного и самого опасного противника — польского короля Сигизмунда, все еще стоявшего с армией на границе Русского государства. Обстановка на фронте вполне благоприятствовала походу. Силы короля, гарнизон которого достигал 70 тыс. человек, были скованы под Смоленском. Делагарди также считал обстановку подходящей для выступления. В это время Скопин неожиданно получает царский приказ немедленно прибыть в Москву для оказания ему заслуженных почестей как победителю, освободившему страну от грозившей ей смертельной опасности. Скопина и близких ему людей приказ привел в смущение. Приехавшая в слободу мать князя, которая хорошо знала о подлинном отношении царской семьи к сыну, уговаривала его не ездить на чествование. Не менее горячим противником поездки был и Делагарди, также осведомленный о настроениях царской семьи. Но Скопин считал для себя невозможным невыполнение царского приказа, тем более что отказ от поездки расценили бы как выражение недоверия царю и открытое выступление против его власти, т. е. как бунт. А этого Скопин не хотел.

Въезд в Москву состоялся 12 марта 1610 г. Василий приготовил М. В. Скопину-Шуйскому торжественную встречу по тщательно разработанному сценарию, рассчитанному на изоляцию виновника торжества от народа. Предполагалось, что у въезда в город Скопина встретят бояре и уведут с собой в Кремль. Рядом со Скопиным должен был идти и Делагарди, чем как бы подчеркивались их равные права на славу. Но народ спутал все карты Василия и его братьев: людская масса в порыве благодарности высыпала за ворота, оттеснив боярскую делегацию. Люди падали перед Скопиным ниц, как перед чудотворной иконой в крестном ходу, целовали его одежду и называли отцом отечества.

Подобный прием совершенно ошеломил царскую семью. Дкитрий Шуйский, который наблюдал встречу, стоя на валу, увидев, какой прием жители Москвы оказывают его племяннику, закричал в истерике: «Вот идет мой соперник!». Этот крик услышали все окружающие, и многие задумались о возможных трагических последствиях такой реакции. Василий же плакал от радости и умиления, но все прекрасно знали цену его слезам: известны были и артистические способности царя, который мог по заказу придавать своему лицу любое выражение, а также менять в зависимости от обстоятельств настроение и лить слезы в любом количестве. Затем Василий раздал победителям богатые подарки; угощая их за царским столом, он одаривал всех офицеров золотой и серебряной посудой и выплатил наемному войску жалование золотом, серебром и соболями[362].

Приведем, однако, еще одно известие: Василий, потрясенный встречей, устроенной народом его племяннику, попросил последнего перед отъездом домой зайти с ним в крепость, где, поблагодарив Скопина за все его дела на благо отечества, все же попрекнул Михаила Васильевича за то, что он имеет в мыслях свергнуть царя Василия с престола. Но Скопин, отвергнув этот упрек как несправедливый, в то же время, в пылу неожиданного разговора, якобы посоветовал дяде все же отречься от престола, так как счастье не благоприятствует его правлению. И Василий как будто бы согласился с ним[363]. Между тем разговоры и слухи о возможности скорой замены на троне Василия Шуйского Скопиным широко муссировались как среди русских, так и среди иностранцев.

Сам же Скопин занимался подготовкой к походу, чего от него беспрестанно требовал Делагарди, стремившийся поскорее увести своего друга из Москвы. Спешка с отъездом ускорила реализацию замысла врагов Скопина, среди которых самыми ярыми были дядя Дмитрий Шуйский и его жена Екатерина, дочь Малюты. На пир по случаю крестин сына князя И. М. Воротынского М. В. Скопина-Шуйского пригласили в качестве крестного отца, а Екатерину Шуйскую, жену Дмитрия, — крестной матери. И вот во время выполнения обряда «переливания» кума поднесла куму чашу вина, а тот, выпив ее, почувствовал себя очень плохо. Скопина едва успели довезти до ближайшего монастыря, где у него началось сильное кровотечение носом и ртом. Перенесенный домой князь проболел около двух недель, находясь все время под наблюдением врачей, присланных ему Делагарди. Но дочь Малюты, несомненно, знала толк в ядах, и ни богатырское здоровье Скопина, ни самые опытные врачи не могли спасти его. В ночь с 23 на 24 апреля 1610 г. М. В. Скопин-Шуйский скончался. Так бессмысленно погиб самый талантливый из всего рода Суздальских князей. Народный герой, надежда отечества, М. В. Скопин-Шуйский, судя по тому, что он успел сделать за свои 23 года жизни, мог бы повернуть Россию на новый, более прогрессивный путь исторического развития еще за 100 лет до Петра I.

В вопросе о месте отравления и дате смерти М. В. Скопина-Шуйского современники несколько расходятся; это расхождение нашло отражение и в исторической литературе. Одни источники утверждают: Скопин умер сразу после отравления. Этой версии, в частности, придерживается Н. М. Карамзин, который также считает, что если чашу с ядом поднесла Скопину Екатерина Шуйская, то пир происходил в доме князя Дмитрия. Среди современников события существует и иное мнение: отравление произошло на пиру по случаю крестин сына у князя Воротынского и смерть наступила не в день пира, а около двух недель спустя, после тяжелой болезни. Таких свидетельств большинство, и В. С. Иконников, автор работы о М. В. Скопине-Шуйском, тщательно изучив весь комплекс источников, принимает последнюю версию,[364] которая, и по нашему мнению, является более убедительной. С. Ф. Платонов по поводу гибели Скопина пишет: «Смертью Скопина, как справедливо выразился С. М. Соловьев, порвана была связь русских людей с Шуйскими, и олигархический круг властвовавших бояр в лице Скопина лишился своей нравственной опоры»[365].

Когда известие о смерти Скопина дошло до населения Москвы, то все в один голос стали обвинять в содеянном Дмитрия Шуйского. Толпа бросилась к его дому, и лишь присланный Василием отряд спас Дмитрия от немедленной расправы. Когда Делагарди пришел проститься с покойным, его как неправославного сначала не хотели впускать и пустили лишь после того, как он решительно потребовал допуска к прощанию на правах друга покойного. Увидев Скопина в гробу, он горько заплакал и воскликнул: «Москвичи! Не только на Руси, но и в землях моего государства не видать мне такого человека!».

Скопин имел громадный рост, в Москве для него не могли найти подходящего гроба и поэтому увеличили имеющийся с обеих сторон[366]. Хоронили Скопина с царскими почестями и положили в Архангельском соборе в Кремле, но не около гробниц царей, а рядом — в новом приделе.