Князья Шуйские и Российский трон

Глава V Отражение в летописи династической борьбы в России XIV в.

После отказа Дмитрия Константиновича от всяких претензий на великое княжение Владимирское между двумя Дмитриями, Нижегородским и Московским, установились самые дружественные отношения, и 18 января

1366 г. Дмитрий Иванович Московский женился на дочери Дмитрия Константиновича — Евдокии. Нельзя не отметить следующего весьма любопытного факта: свадьба почему-то происходила не во Владимире и не в Москве, а в Коломне. Никоновская и Воскресенская летописи поместили об этом событии очень краткие сообщения, ничего не говоря о том, кто производил венчание, и не упоминая о каких-либо торжествах. Совсем не упомянул об этом событии и Московский летописный свод, в основе которого лежит Воскресенская летопись. Невольно напрашивается вопрос: почему в венчании не принимал участия воспитатель и опекун Дмитрия Московского митрополит Алексей? А не был ли он против женитьбы своего 16-летнего воспитанника и не прочил ли ему какой-то другой, более выгодной в политическом отношении, супружеский союз?

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению истории Суздальско-Нижегородского княжества, вернемся к вопросу о том, кто, почему и в чьих интересах мог произвести подтасовку в генеалогии суздальских князей.

Мы уже говорили о том, какую длительную дискуссию в исторической литературе вызвала «поправка» в Никоновской летописи, и кратко охарактеризовали сюжет этой дискуссии. Здесь же отметим лишь одну, но существенную ее особенность. Характерно, что ни один из участников дискуссии даже не попытался решить вопрос о том, являлась ли «поправка» результатом случайных ошибок или описок летописцев либо редакторов свода, или это было сознательное исправление текста, продиктованное какими-то политическими соображениями летописцев, редакторов или переписчиков.

Решить эту проблему можно лишь, обратившись к истории создания Никоновского летописного свода, единственного из всех летописных сводов, в котором уделялось большое внимание генеалогии русских князей. Исследователь Никоновского свода отмечает неслучайный характер этих генеалогических экскурсов. Они, по его мнению, служили определенным политическим целям; прежде всего утверждению идеи о старшинстве родословной линии великих князей Московских[74]. Для решения интересующего нас вопроса прежде всего важно установить место и время составления той части свода, в которой освещаются события и их участники за период с середины XIII — до конца XVI в. По единодушному мнению всех историков русского летописания, в основе Никоновского свода лежит свод 1305 г., сохранившийся в единственном списке второй половины XIV в. и известный под названием «Лаврентьевская летопись»[75]. Указанная летопись дошла до нас в оригинале и с припиской того самого монаха Лаврентия, который писал ее вместе с помощником. В этой приписке прямо говорится, что рукопись писана «князю Дмитрию Константиновичу по благословению священного епископа Дионисия». Таким образом, нам известен как составитель свода, так и его патрон — епископ Дионисий.

Летопись писалась при Спасо-Преображенском соборе, построенном в 1352 г. Следует отметить, что местное нижегородское летописание началось раньше, еще при Нижегородско-Печерском монастыре, основателем которого являлся все тот же Дионисий, остававшийся его игуменом и архимандритом до посвящения в сан епископа Суздальского и Нижегородского в 1374 г Как установлено, Лаврентий был не только копиистом, но и вносил в текст некоторые изменения[76].

В период неограниченного господства на Руси татарских ханов при получении ханского ярлыка на великое княжение генеалогия русских князей не имела никакого значения, если она не подкреплялась достаточно богатыми дарами. Счет великого княжения велся от Ярослава Всеволодовича. Старшинство по возрасту не играло никакой роли, что прекрасно доказывается ожесточенной борьбой сыновей Александра Невского между собой за великое княжение. Однако со времени Ивана Калиты, наиболее крепко оседлавшего великокняжеский престол, положение изменилось. В подкрепление материальной основы прав своих потомков на этот престол Калита ввел новый генеалогический счет, который начинался не с Ярослава Всеволодовича, а с Александра Невского. О значении этой смены в генеалогии московских князей А. Е. Пресняков писал: «Крупная и яркая сила Александра Ярославича грозит преломить в сознании следующего поколения представление о преемстве по Ярославе Всеволодовиче и выдвинуть новую тенденцию, новые притязания на исключительное преемство по Александре его потомков, помимо боковых линий Ярославова дома»[77].

Этот новый генеалогический счет нашел свое отражение в летописной записи 1360 г. в связи с получением Дмитрием Константиновичем Суздальским ярлыка на великое княжение «не по отчине, ни по дедине», повторенной в этой редакции и в Никоновском, и в Воскресенском, и в Московском летописных сводах. В отличие от Карамзина А. Е. Пресняков считает эту оговорку не мнением современников события, а вставкой составителей летописных сводов XVI в. Он писал по этому поводу: «…этот текст — характерная черточка московской историографии XVI в., а не источник для событий XVI века. Свой текст Никоновская летопись тут комбинирует из двух источников: сходного с Троицкой и сходного с Воскресенской (откуда, например, слова «не по дедине, ни по отчине»), и дополняет их соображениями книжника составителя»[78].

Здесь следует отметить, что в период наивысшего могущества Суздальско-Нижегородского княжества его князья Константин Васильевич и Дмитрий Константинович не нуждались ни в каком исправлении в генеалогии их рода. Напротив, будучи потомками Андрея Ярославича, первого великого князя из этого рода, они считали себя имеющими больше прав на великое княжение, чем московские князья, чей предок являлся лишь вторым великим князем из рода Ярославичей.

После поражения в борьбе с Дмитрием Московским и потери великого княжения в 1363 г. Дмитрий Константинович как будто бы должен был отказаться от всяких надежд на возвращение на великокняжеский престол, но оказывается мысль о великом княжении все это время не покидала его. После смерти старшего брата, получив возможность снова вернуться на Суздальско-Нижегородское княжение, Дмитрий составляет новый план возвращения на великое княжение Владимирское. Воспользовавшись враждой двух ордынских ханов, он посылает к ним своего наиболее разумного сына Василия Кирдяпу. Но памятуя, какой генеалогический козырь был предъявлен в 1362 г. сторонниками московского князя, Дмитрий Константинович решает выбить его из рук соперника. По его указанию, а вероятнее всего, по совету его соратника и вдохновителя архимандрита Дионисия, мечтавшего о епископском сане, в генеалогию суздальских князей вносится исправление. Отныне они становятся потомками не Андрея Ярославича, а Александра Невского, и притом старше на одно колено, так как предок московских князей Даниил был младшим сыном Александра, а значит моложе Андрея. Вполне вероятно, что Василий Кирдяпа, помимо богатых даров, предъявил хану и этот козырь. Но результат всей этой игры был уничтожен мятежом Бориса Константиновича против брата. И все же князья Шуйские продолжали считать себя потомками Александра Невского. Этот козырь как обоснование своего права на Российский трон предъявил, в частности, Василий Шуйский.

Возникает вопрос о том, почему внесенная поправка не была изъята при редактировании Никоновского свода в 20-х годах XVI в. в скриптории митрополита Даниила. Думается, что причину этого нужно усматривать в политической ситуации того времени. Великим князем всея Руси в эти годы являлся Василий III. В то время, когда составлялся Никоновский свод (между 1426 и 1530 гг.[79]), ему было от 47 до 51 года. Он уже три года был вторично женат, но все еще не имел детей. Претендовали на великокняжеский престол в случае вполне вероятной бездетности Василия III князья Рюриковичи-Шуйские, которых при дворе, по свидетельству иностранных послов, считали принцами крови. Поэтому редактору Никоновского свода митрополиту Даниилу не было никакого резона ссориться со столь могущественными и опасными людьми.

О том, что собой представлял митрополит Даниил как личность, можно судить по характеристике, которую ему дал имперский посол Герберштейн, знавший митрополита лично: «…приблизительно 30 лет от роду. Человек крепкого и тучного телосложения с красным лицом. Не желая казаться более преданным чреву, чем постам, бдениям и молитвам, он перед отправлением торжественного богослужения всякий раз окуривал лицо свое серным дымом для сообщения ему бледности»[80]. Житейской характеристике вполне соответствует и политическая: «Его не смущало нарушение ни клятв, ни канонических установлений, зато поведение… вполне отвечало тогда требованиям светской власти»[81]. Завершим эти зарисовки воспоминанием современника, записавшего в 1539 г.: «Того же лета, февраля в 2 день, Даниил митрополит оставил митрополичество неволею, что учил ко всем людем быти немилосерд и жесток, уморил у себя в тюрьмах и окованных своих людей до смерти, да и сребролюбие было великое»[82].

Тем не менее все эти качества отнюдь не мешали Даниилу стать талантливым литератором. Созданная под его редакцией Никоновская летопись «представляет, во-первых, феномен историографический как определенный этап в развитии русской исторической мысли и как исторический источник, во многом отличающийся от других летописных сводов своеобразием и богатством содержания, во-вторых, как явление литературное, характеризующееся определенным стилем ее создателя и интересное содержащимися в ней осколками памятников народной поэзии, не дошедших до наших дней»[83]. Но принимая во внимание личность самого митрополита Даниила, не приходится уповать на объективность и честность его редактирования, особенно тех фрагментов, которые задевают его личные интересы. Поэтому вполне обоснованным можно считать предположение, что в период династической неопределенности, не желая ссориться с принцами крови Шуйскими, митрополит оставил поправку в летописи, отвечающую их интересам. После же рождения Ивана IV, в годы его малолетства и боярского правления, ввязавшись в борьбу Шуйских с Бельскими на стороне последних, Даниил внес во вред Шуйским фразу «не по отчине, ни по дедине», из-за которой, возможно, вкупе с другими качествами и полетел с митрополичьего стола.