Кодекс Молчания

Глава 1

Хейвен

4 года спустя

Утреннее солнце Лас-Вегаса обжигает меня. Пот покрывает моё лицо, шею и грудь, а также всё остальное тело. В моих беспроводных наушниках звучит песня Halsey — «Garden».

Я отталкиваюсь ногами от земли, зная, что мне осталось совсем немного. Это мой утренний ритуал: проснуться, выпить чашечку кофе и выйти на пробежку, пока не почувствую, что умираю. Это помогает мне прояснить мысли и поддерживать форму.

Я вижу, как в конце дорожки в престижном районе появляется старый каменный особняк с лепниной. Я делаю глубокий вдох, и у меня горят мышцы, но я бегу изо всех сил. Быстрее. Мои бедра ноют, а ступни болят, но я не сдаюсь. Я уже слишком близко. Мой когда-то тугой хвост распустился, и пряди свисают мне на лицо, прилипая к покрытой потом шее и груди. От этого у меня чешется кожа.

Мои мысли блуждают, когда я думаю о том, на каком этапе своей жизни я нахожусь прямо сейчас и почему я все ещё застряла здесь, в Городе Грехов. В свои двадцать четыре года я живу со своими родителями и пытаюсь вернуть свою жизнь в нормальное русло. Я та, чью жизнь многие назвали бы грёбаным бардаком. Но должна ли я в моем возрасте разбираться в своей жизни? Я слышала от других истории о том, что в двадцать лет от тебя ожидают, что ты будешь веселиться и спать со всеми подряд. Если спросить нужных людей, они скажут, что я на правильном пути.

Приближаясь к концу дороги, я резко сворачиваю направо, в открытые ворота, и при виде черного Bugatti La Voiture Noire³ я спотыкаюсь.

Мои ноги словно натыкаются на воображаемый канат, и я падаю на подъездную дорожку, ударившись коленями о горячий бетон. Затем я поднимаюсь на ноги и шиплю.

— Ублюдок! — я выдергиваю наушники из ушей.

Глядя на машину, стоящую на подъездной дорожке у дома моих родителей, я чувствую, что ураган вот-вот разрушит всё в моей жизни без всякого предупреждения. Нет времени скрывать свои чувства и прятаться от того, что, я знаю, будет катастрофой для моей психики.

Ничто, связанное с этой машиной, никогда не бывает хорошим. А припаркованный рядом черный внедорожник Cadillac с пуленепробиваемыми стеклами может принадлежать только одному человеку.

Поднимаясь на ноги, я даже не утруждаю себя отряхиванием от мелких камушков с коленей и локтей. Вместо этого я взбегаю по ступенькам к двум стеклянным входным дверям и распахиваю их настежь.

— Папа?

Звук отскакивает от высоких потолков и просторного фойе. Я не могу сказать, колотится ли моё сердце из-за моего падения или из-за того, что он здесь.

Какого хрена…?

— Папа!

На этот раз я кричу, несясь по длинному коридору, а затем взбегая по винтовой лестнице в его кабинет на втором этаже. Я подхожу к закрытой двери и даже не утруждаю себя стуком. Вместо этого я врываюсь в неё, делая вдох за вдохом.

Мой серый спортивный лифчик пропитан потом, а белые штаны для йоги прилипли к заднице и ногам после трехмильной пробежки. Мне плевать, что я выгляжу непрезентабельно и я потная.

— Хейвен, — объявляет мой отец на весь кабинет, вскакивая со своего места за столом. Прочистив горло, он оглядывает меня с головы до ног, и в его голубых глазах ясно читается неодобрение.

— Что происходит? — спрашиваю я, даже не утруждая себя представлением.

Мой взгляд скользит к мужчине, который медленно встает справа от меня. Он возвышается надо мной на все свои шесть футов и четыре дюйма (~ 193 см). Его черные как смоль волосы разделены пробором справа и зачесаны назад. Его впечатляющий темно-серый костюм с черными пуговицами идеально сочетается с блестящими ботинками. Я знаю, что выглядит он очень дорого.

Он выглядит таким же, каким я его помню. Пугающим. Глаза такие темные, что кажутся двумя бесконечными черными дырами. Он скрестил руки на груди, а золотое кольцо на его правой руке выглядит так, будто его можно использовать как оружие. Почему он здесь? Он живет в Нью-Йорке и очень редко появляется в Лас-Вегасе. Ну, по крайней мере, я так думала.

Мой отец прочищает горло.

— Иди сюда, Хейвен.

Я оглядываю комнату в поисках пары глаз, которые преследуют меня каждый раз, когда я закрываю свои, но я его не вижу.

— Что происходит? — снова спрашиваю я, стоя на своем.

— Тебя продали.

Я поворачиваюсь лицом к говорившему мужчине. Он прислоняется к стене рядом с дверью, через которую я только что ворвалась. На нем темные джинсы и белая облегающая рубашка. За ухом у него торчит сигарета, а покрытые татуировками руки скрещены на груди. Взгляд его черных глаз такого же цвета останавливается на моих покрытых потом штанах для йоги. Маттео никогда не был таким забавным, каким он себя считал.

Я прищуриваюсь, глядя на него, и он проводит языком по верхней губе. Поворачиваясь обратно к отцу, я не обращаю внимания на этого человека, зная, что он просто хочет вывести меня из себя.

— Что на самом деле происходит?

Отец пристально смотрит на младшего брата Луки, затем переводит взгляд на меня, но ничего не говорит. Мое сердце замирает, когда его суровые черты смягчаются, и он вздыхает, сожаление отражается на его лице.

— Папочка… — подхожу к его столу и кладу свои вспотевшие руки на прохладную поверхность. — Что происходит? — спрашиваю я в третий раз.

Опустив глаза, я подхожу, чтобы поднять бумаги, которые лежат на темной деревянной полке, но он опережает меня и хватает их.

— Ты что, глухая? — рявкает Маттео. — Я уже сказал тебе. Тебя продали.

Я снова поворачиваюсь к нему лицом, когда он отталкивается от стены.

— Чушь собачья! — огрызаюсь я. Я не верю его словам. — Я не продаюсь, и мой отец никогда бы так не поступил.

Где, чёрт возьми, Лука?

Уголки его губ приподнимаются, и он останавливается передо мной.

— Люди на многое готовы ради денег, — просто говорит он.

У меня внутри все сжимается, но я качаю головой. Продана? Это даже не вариант. Эта мысль непостижима и, не говоря уже о том, что незаконна.

— Нет, — шепчу я.

— Да, — отвечает он, поднимая правую руку и дотрагиваясь до моего плеча. — Мы здесь, чтобы забрать тебя. Ты выйдешь замуж…

— Я не выйду за тебя замуж! — перебиваю я, отталкивая его.

Он что, сумасшедший?

Маттео рос больным сукиным сыном. Из-за слухов о нем в школе парня с меньшим достатком упекли бы в тюрьму на всю жизнь, но девушки, которых он использовал, никогда бы не вышли вперед против, и я ненавидела это. То, как он смотрел на них, проходя мимо по коридорам. То, как он прикасался к ним без их разрешения, и они физически замыкались в себе.

— Ты права. Ты этого не сделаешь, — его взгляд скользит по моей вздымающейся груди, обнаженному торсу и бедрам, обтянутым штанами для йоги. — Но, тем не менее, ты будешь Бьянки, — Маттео наклоняется ближе, его губы почти касаются моих, и мне приходится проглотить подступающую к горлу желчь от его близости. От него пахнет сигаретами и шлюхами. Дешевыми. — И Бьянки делятся всем, что у них есть.

Он говорит о своем брате?

Я чуть не начинаю смеяться. Лука не хотел меня тогда и не захочет сейчас. Только не как свою жену. Если бы он был здесь, лежал в моей постели голый и возбужденный, тогда его машина на улице имела бы смысл. Но это не так.

Я резко разворачиваюсь, чтобы снова оказаться лицом к лицу с отцом, пока мои распущенные волосы ударяют меня по лицу.

— Какого хрена происходит? — кричу я, уже начиная истерить.

Его лицо каменеет.

— Юная леди, следите за своим языком…

Я игнорирую его.

— Скажи мне, что это какая-то шутка. Почему они на самом деле здесь? — огрызаюсь я.

Я знаю, что мой отец когда-то вел с ними дела. Но то, что машина Луки стоит перед домом, по меньшей мере, настораживает. Кажется, что его не было целую вечность.

Мой отец не смотрит мне в глаза. Он смотрит на бумаги в своих руках, пряча их от меня. Мое сердце бешено колотится в груди, а голос срывается.

— Папа…

— Хейвен.

От мягкости его тона у меня сжимается грудь, а на глаза наворачиваются слёзы.

— Я не хочу, — говорю я, хотя уверена, что Маттео лжет. Это, должно быть, ошибка. Недоразумение.

Он хлопает бумагами по краю стола. Мой отец — высокий мужчина, его рост шесть футов и три дюйма (~ 190,5 см). Во мне всего пять футов и четыре дюйма (~ 162,5 см). Но, опять же, я не его биологический ребенок. Его темно-синие глаза смотрят на меня сверху вниз, и я отшатываюсь.

— Дело сделано, — рычит он. — Я не хочу больше слышать от тебя ни слова!

Что сделано? Удивляюсь, качаю головой, но не могу заставить себя задать этот вопрос. Часть меня знает, но я просто не понимаю почему. Мой отец никогда бы так не поступил. В прошлом у меня были неприятности с полицией, ну, пару лет назад я была хулиганкой… но сейчас, в свои двадцать четыре года я всё ещё живу дома, и я не такая уж большая проблема. Он бы не сделал этого, чтобы избавиться от меня. Не так ли?

— Нет.

Замужество?

Лука Бьянки?

Почему сейчас? Почему он?

Я смотрю на его отца.

— Он на это не согласится.

Он оглядывает меня с головы до ног так же, как это делал Маттео, и дарит улыбку, которая напугала бы любого взрослого мужчину.

— Это была его идея.

Я делаю шаг назад от стола, затем ещё один. Я поворачиваюсь, рывком открываю дверь и выбегаю из его кабинета. Я спускаюсь по лестнице, пересекаю дом и выхожу через заднюю дверь. Слёзы текут по моему лицу, но я не останавливаюсь, пока бегу по вымощенной камнем дорожке двора. Затем мои ботинки натыкаются на газон, который моя мать заставила моего отца сделать много лет назад. Я огибаю бассейн и подхожу к каменной стене. Я подтягиваюсь, хватаюсь за поручень и ставлю ботинки в открытую щель. Подняв взгляд, я начинаю карабкаться, но вскрикиваю, отпускаю их и падаю на задницу. Это добавляет ещё один синяк к моему и без того иссиня-черному телу. Я отползаю назад, а мужчина, которого я так старалась забыть, спрыгивает с вершины, где он сидел. Он сидел на моем любимом месте, ожидая меня.

— Уходи! — кричу я.

Лука Бьянки стоит передо мной, засунув руки в карманы джинсов. На дворе май, и поверх белой футболки на нём черная кожаная куртка, но он не застегнул её. Он всегда её носит. Кто-то может подумать, что это из-за его хладнокровия, но я знаю, что это для того, чтобы спрятать пистолет и кобуру, которые он носит. В последний раз я видела его почти два года назад на этом самом месте. Он солгал мне, а потом бросил. Никакого сообщения. Никакого письма. Ничего. Это было обычным делом.

Я слишком долго играла в кошки-мышки.

Лука больше не похож на того парня, в которого я когда-то влюбилась. Раньше он всегда был худощавым, но теперь он стал прекраснее во всех нужных местах. Насколько я могу судить, его руки стали мощнее, и он больше не бреет лицо. Он коротко подстригает волосы, придавая им объемный оттенок. И я ненавижу то, как сильно мне это нравится. Это делает его похожим на мужчину.

Его темные глаза скользят по моим ушибленным коленям. От моего предыдущего падения осталась дыра на штанах для йоги. Теперь белый материал из спандекса покрыт кровью и грязью. Затем его глаза скользят по моему обнаженному животу к спортивному лифчику, и мои соски твердеют, когда я вспоминаю как он сосал их своими губами.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь прикрыть их.

Лука обхватывает свои обтянутые джинсами бёдра и приподнимает их, чтобы присесть передо мной на корточки.

— Привет, Хейвен.

Меня охватывает страх. Словно волна утаскивает меня под воду, удерживая в заложниках.

— Почему ты здесь, Лука? И не надо нести чушь.

Он наклоняет голову набок, не отрывая от меня взгляда, и это заставляет меня нервничать. Как будто он что-то ищет. Я всегда была открытой книгой, когда дело касалось его. Лука мог не только читать мои мысли, но и использовать моё тело. Я бы раздвинула для него ноги, как заядлый читатель переворачивает страницы книги.

Моё сердце колотится, а дыхание учащается. Возможно, я или задыхаюсь, или теряю сознание.

— Что ты подразумеваешь под чушью? — спрашивает он.

Лука по-прежнему считает меня наивной девушкой, которая поверит всему, что он скажет. Я изменилась внутри так же сильно, как и он снаружи. Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Будь серьезным.

Он вздыхает.

— Я здесь, чтобы дать тебе то, чего ты всегда хотела.

Я скептически смотрю на него. Мужчины из семьи Бьянки — не чертовы джинны. Они не исполняют ничьих желаний, если только не знают, что это может принести им пользу.

— Чего я всегда хотела?

Он лезет в карман своей кожаной куртки и у меня пересыхает во рту при виде черной бархатной коробочки.

— Лука…

— Меня.

От одного этого слова на глаза наворачиваются слёзы, а в груди всё сжимается. Я так долго хотела этого: чтобы он любил и хотел меня. Но это ложь, а я не буду жить жизнью, основанной на лжи. Только не с ним. Ни с кем.

— Это твое любимое место, — он указывает на каменную стену. Я любила взбираться на неё, прежде чем прыгнуть в бассейн. — Здесь я впервые поцеловал тебя. Впервые сказал тебе, что люблю тебя. — Я вздрагиваю от этих слов. Ещё одна ложь. — Впервые трахнул тебя…

— Я поняла! — огрызаюсь и отступаю от него на шаг.

Лука встаёт и сжимает коробочку в руке. Моё лицо говорит ему всё, что ему нужно знать, и он недоволен.

— Я не выйду за тебя замуж, — качаю головой, заставляя свои губы произнести эти слова вслух, как бы сильно это ни ранило моё сердце.

Он — всё, чего я когда-либо хотела.

— Это не обсуждается, — рычит он.

У меня кружится голова. Я не могу понять — почему он здесь? Почему он вдруг захотел меня? И, прежде всего, почему ему нужна жена?

— Лука…

— Ты знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы это произошло?

Мой страх быстро перерастает в гнев.

Что он должен был сделать?

— Не пытайся представить это так, будто ты хочешь меня, — огрызаюсь я. — Это только для твоей выгоды.

— Хейвен…

— Иначе ты бы женился на мне два года назад… — слёзы жгут мне глаза.

— Это было так давно, — говорит Лука сквозь стиснутые зубы.

— Это всё равно случилось, — я широко раскидываю руки. — Прямо здесь, на этом самом месте.

— Да, и я сожалею об этом, — огрызается он.

От его слов у меня сжимается сердце. Его прищуренные глаза смягчаются, и он проводит рукой по своим темным волосам, распахивая кожаную куртку и показывая мне черную рукоять пистолета. Я встречаюсь с ним взглядом, когда он вздыхает.

— Я не это имел в виду.

Я сглатываю огромный комок в горле и пытаюсь контролировать свое дыхание и успокоить бешено колотящееся сердце. Я не хочу показывать ему, как сильно его слова ранят меня. Я давно махнула на нас рукой. Но каждый раз, когда я, наконец, чувствовала, что готова двигаться дальше, он входил в мою жизнь, и я снова попадалась в его ловушку, как слабая, какой я и являюсь.

Ненавижу это.

Ненавижу себя.

— Нет, в кои-то веки ты сказал именно то, что чувствуешь, — шмыгаю носом, провожу руками по лицу, чтобы стереть слёзы, а затем расправляю плечи. — Тебе не нужно притворяться, что ты хочешь быть со мной. Не делай мне одолжений, — поворачиваюсь к нему спиной и возвращаюсь в дом. Лука следует за мной, но молчит.

Войдя через заднюю дверь, я захлопываю её у него перед носом. Я слышу, как он выругался, прежде чем дверь распахнулась. Я не останавливаюсь. Вместо этого я ускоряю шаг, пока не бегу по коридору к передней части дома и не сворачиваю направо. Прохожу мимо гостевой ванной и игровой комнаты, прежде чем войти в свою комнату, и ахаю.

Все мои чемоданы от Louis Vuitton стоят на полу в изножье кровати вместе с сумочкой и рюкзаком.

— Что за…? — оборачиваюсь и вижу Луку, прислонившегося к дверному косяку, скрестившего руки на груди и смотрящего мне прямо в глаза. Он смотрит на меня с раздражением. Как будто ему нужно куда-то идти, а я его задерживаю. У меня снова сжимается грудь, и я качаю головой, когда эти чертовы слёзы снова начинают жечь глаза.

— Нет. — Это всё, что я могу сказать.

Он отталкивается от дверного косяка и подходит ко мне. Я хочу отступить, но застываю на месте. Обхватив ладонями мою мокрую от слез щеку, он шепчет:

— Теперь ты принадлежишь мне, Хейвен. И нам пора домой.

Лука

Два года назад

Я сижу на каменной стене, ожидая, когда она встретит меня. Она сказала, что будет здесь в восемь, а сейчас уже почти девять. Я плотнее запахнул кожаную куртку на груди, пытаясь защититься от холода. По какой-то непонятной причине двадцать минут назад в Лас-Вегасе пошел снег. И тот факт, что солнце село, не помогает.

Где она, чёрт возьми, пропадает?

Сначала я забеспокоился. Я завалил её телефон звонками и сообщениями, но она все их игнорировала.

Я скриплю зубами и сжимаю кулаки. Я Лука Бьянки, и я не жду ни одной девушки.

Приняв решение, я спрыгиваю со стены. Как только я делаю первый шаг, я вижу, как её каштановые волосы развеваются на ветру. На ней белая лыжная куртка, которую я купил ей в прошлом году на Рождество, перед тем как отправиться с ней и её семьей в путешествие в Альпы.

Я засовываю руки в карманы своей кожаной куртки и направляюсь к ней.

— Где, блядь, тебя носило?

Она опустила голову и уставилась в землю. Снег падает ей на волосы, но тут же тает.

— Хейвен? — огрызаюсь я, подходя к ней. — Я тут всю задницу отморозил, — схватив её за подбородок, я заставляю её поднять на меня взгляд, и её светло-карие, полные слез глаза встречаются с моими.

— Мне жаль, — её идеально белые зубы стучат.

— Эй, — распахиваю куртку и немедленно притягиваю её тело к своему. — Что случилось? — Я провожу руками по её спине, пытаясь согреть. Её тело дрожит рядом с моим. — Что-то случилось в университете? — удивляюсь.

В этом году она заканчивает колледж. И эта мысль приводит меня в ужас. Мы не обсуждали, чем она будет заниматься после выпуска. У меня никогда не было выбора. Семейный бизнес — это то, ради чего я живу. Я был создан для этого. Но она? Она могла бы сделать всё, что угодно. Пойти куда угодно. Мысль о том, что она может двигаться дальше и уйти от меня, пугает, но это неизбежно. Тем более, что у меня нет другого выбора, кроме как оставить её.

Она качает головой и сжимает мою рубашку.

— Мне просто нужен ты.

Моя грудь вздымается от её слов. Мне нравится, как сильно она любит меня, как сильно я ей нужен, но я знаю, что она лжет.

— Скажи мне. Что не так? Я позабочусь об этом.

Я знаю, что её отец работает с моим. Он связан с мафией, и это пугает меня до чертиков. Я видел, на что они способны. Чёрт, хотел бы я защитить её от того, что, я знаю, ждет её за углом, потому что она не заслуживает такой жизни. Окровавленные тела и шантаж. Возможно, её отъезд из Невады был бы для нее лучшим решением. Возможно, мой отъезд — это лучшее решение для нее.

Она отстраняется, её темные глаза смотрят в мои, и одинокая слезинка стекает по её лицу.

— Я люблю тебя, — прерывисто шепчет она.

Протянув руку, я касаюсь её холодной щеки.

— И я люблю тебя, Хейвен.

— Давай убежим.

— Что?

Она вырывается из моих объятий, и я позволяю ей это, слишком ошеломленный её словами.

— Давай убежим, — она берет меня за руки, и улыбка озаряет её прекрасное лицо. — Пожалуйста, Лука? Я знаю, где у моего отца припрятана куча денег. Я могу достать их, и мы сможем сбежать. Мы можем сменить имена и переехать на остров, где нас никто никогда не найдет. Только ты и я, — она отпускает меня и кладет ладони мне на грудь.

Я убираю их и отступаю от неё на шаг. Её лицо вытягивается, и мои внутренности сжимаются, когда я говорю.

— Я не могу.

— Ты должен. Я случайно услышала… — она останавливает себя. На мгновение её глаза расширяются, и она облизывает губы, обхватывая себя руками.

Я сжимаю челюсть.

— Что ты услышала?

Она нервно прикусывает нижнюю губу.

— Хейвен? — огрызаюсь я, хватая её за плечи. — Что ты слышала?

Она шмыгает носом.

— Твой отец был здесь. И я случайно услышала, как он сказал своим, что отправляет тебя на задание.

Блядь!

— Ты едешь в Италию, — кричит она, нарушая молчание. — Он отсылает тебя, Лука. Он собирается заставить тебя… — она замолкает, глядя на меня снизу вверх. Паника на её лице сменяется болью, а затем гневом. — Ты знаешь, — шепчет она. — Что… когда…?

Она качает головой.

Я провожу рукой по лицу.

— Я…

— Ты собирался мне сказать? — кричит она, толкая меня в грудь.

Я не хотел, чтобы она узнала об этом таким образом.

— Хейвен…

— Тебя убьют! — кричит она, ударяя меня своими кулачками в грудь. — Разве ты этого не видишь? Ты не такой, как они, Лука.

Но я такой. Она не знает и о половине того дерьма, которое я совершил, или о людях, которых я убил. Когда она рядом, я всегда скрываю свою темную и злую сторону, которая так естественна для меня. Она заставляет меня думать, что я могу стать лучше. Что, может быть, всего лишь может быть, мне не обязательно быть монстром.

— Пожалуйста, — она хватает меня за куртку. — Пожалуйста, не уходи.

— Хейвен…

— Выбери меня, — плачет она, и у меня сжимается грудь. Если бы это было так просто. — Пожалуйста, убеги со мной. Я брошу всё ради тебя, Лука. Я прошу тебя сделать то же самое, — она падает на колени, как будто ноги больше не могут её держать.

Я тоже опускаюсь на колени и сажаю её маленькое тельце к себе. Я закрываю глаза и обнимаю её. Они открываются в тот момент, когда она садится на меня верхом. Её ледяные руки обхватывают моё лицо, но я даже не вздрагиваю. Отчаяние в её глазах пробирает меня до костей.

— Я люблю тебя. Мы сможем это сделать. Я знаю, что сможем. Мы заслуживаем этого шанса, Лука. Быть свободными и прожить наши жизни вместе. Как мы уже столько раз обсуждали.

Я думал об этом миллион раз.

— Если не ради себя, сделай это ради меня. Ты мне нужен, — она облизывает дрожащие губы. — Пожалуйста, не оставляй меня.

Я обхватываю ладонями её лицо и глубоко вздыхаю, понимая, что мне нужно сделать выбор. И я знаю, что это правильный выбор.

— Я не шутил, когда сказал, что люблю тебя, Хейвен. Больше всего на свете, — её глаза загораются вновь обретенной надеждой. — И, конечно. Я сделаю это для тебя. Для нас.

_____________

Настоящее

Я солгал ей.

Легко накормить кого-то ложью, когда знаешь, что он умирает с голоду.

Тогда я сказал ей, что вернусь на следующий день, чтобы забрать её. Что у меня есть кое-какие знакомые, которым я могу позвонить, и что нам нужно двадцать четыре часа, чтобы собрать вещи и уехать из страны. Чтобы провести остаток жизни вместе, нам нужно провести ночь порознь.

Три часа спустя, с тяжелым сердцем я поднялся на борт частного самолета. В то время это было лучшее, что можно было сделать. Мы бы не смогли сбежать и жить той жизнью, которую я хотел, чтобы у нас была. Меня призвали служить, а от мафии никто не бежит. Даже Лука Бьянки. Они бы содрали с меня кожу за моё предательство. Это было бы больно. Я видел, как это делается, и я бы закончил жизнь в неглубокой могиле после недели пыток.

Но Хейвен? Мой отец мог взять её к себе в качестве личной шлюхи. Или продать её своему лучшему другу. Или, что ещё хуже, передать её моим братьям. Я не мог так с ней поступить. Поэтому я солгал. Я причинил ей боль, зная, что мне придется завоевать её расположение, когда я вернусь. С тех пор, как я уехал в Италию, всё изменилось. Я больше не мальчик, пытающийся бороться с неизбежным. Я Бьянки, а Бьянки живут и умирают по кодексу.

Если я буду стоять здесь, в её спальне, и наблюдать, как она смотрит на меня с ненавистью и страхом, это не помешает моим планам. Я знал, что этот день настанет. Даже если мне придется пробить пол у неё под ногами и вынести её, брыкающуюся и кричащую, она всё равно будет моей.