Когда-то там были волки

19

Несмотря на легкую тошноту, которая не отпускает меня уже несколько недель, я должна попытаться выстроить хронологию передвижений Стюарта в последний вечер. В сиреневатых сумерках я стучу в дверь Рэда Макрея. Открывает его отец.

— Простите за беспокойство. А Рэд дома?

— Он в поле с овцами. Входите. Я вызову его по рации.

Я ступаю в дом и жду около двери, пока старик связывается с сыном по приемнику и объясняет, что «волчья женщина» пришла с ним поговорить.

— Здесь тоже нет телефонной связи? — спрашиваю я, когда он возвращается.

— Ни в каком виде. Входите-входите, невежливо караулить у двери. Я сделаю нам чаю. Или, может, вы хотите кофе?

— Чай вполне подойдет.

— Я не спрашиваю, зачем вы пришли.

— Хорошо.

Каменный дом, уютный и удобный для жизни, наверно, принадлежит семье долгое время.

— Меня зовут Инти, — говорю я. — Давайте я заварю чай.

— Дуглас, — отвечает старик, позволяя мне похозяйничать на кухне.

— Вы тут живете вдвоем?

— Да, с тех пор как умерла Молния.

— А кто это?

— Жена Рэда.

— Ой, извините. — Когда чайник закипает, он указывает мне на шкаф, где лежат чайные пакетики. — Надо же, какое оригинальное имя, Молния. Ну прямо как на Диком Западе.

— Да, и очень ей подходящее.

— В каком смысле?

— Бойкая была и за словом в карман не лезла. Ну до того остра была на язык, — объясняет старик, посмеиваясь, — любого нахала могла урезонить на раз-два.

Я улыбаюсь:

— Какая милая женщина. Вы давно здесь живете?

— Всю жизнь. А до этого здесь жил мой папа, с самого рождения.

— Семейная ферма?

— Верно, и наши предки задолго до нас занимались овцами, по меньшей мере полдюжины поколений. Вам бы, деточка, почаще в город выбираться, познакомиться со здешним народом.

— Правда? Зачем же?

— Вредно проводить все время с животными, это я по опыту знаю. Я, например, каждый четверг хожу в магазин пряжи. Приходите и вы.

— В магазин пряжи? А что вы там делаете?

— Посещаю кружок вязания.

Я поднимаю на него глаза.

— Вы вяжете?

— Вот именно. Это расслабляет. Заглядывайте, ладно? Мы не кусаемся.

— Животные тоже. В большинстве своем.

Он смотрит на меня, пока я наливаю кипяток в кружки.

— Зачем вы здесь, девочка-волчица?

— Я женщина, — говорю я.

Дуглас улыбается, и его лицо собирается в складки.

— Прошу прощения. Женщина-волчица.

Я передаю ему кружку и опираюсь о разделочный стол.

— Не знаю, Дуглас. В самом деле не знаю.

— Вы делаете хорошее дело.

От удивления я раскрываю рот:

— Вы так считаете?

Дуглас кивает.

— Разве вы не беспокоитесь об овцах? Все за них боятся.

— Время овец закончилось, — просто отвечает старик и отхлебывает чай.

Когда приходит Рэд, он отводит меня в маленький захламленный кабинет и усаживает напротив стола, как провинившуюся ученицу, вызванную на ковер к директору.

— Что вам нужно?

Я откидываюсь на спинку стула.

— Ваш отец принял меня теплее.

— Он в маразме.

Я смеюсь, потирая усталые глаза.

— Ясно. Слушайте, я не по поводу волков, или ваших овец, или чего-то в таком роде.

— Что тогда? У меня животные мокнут под дождем.

— Я насчет того вечера, когда пропал Стюарт. Вы стояли с ним около паба.

Брови у Рэда ползут вверх, и, в подражание мне, он откидывается на спинку кресла. Почувствовав свое преимущество, он расслабляется.

— Когда я ушла в паб, Дункан остался с вами. А потом пришел ко мне, с синяком и разбитой губой.

— В чем вопрос?

— Что случилось?

Рэд таращится на меня. Теперь, когда я видела его отца, усы сына уже не кажутся такими впечатляющими.

— Почему это вас интересует? — спрашивает меня Рэд.

— Я пытаюсь восстановить хронологию событий.

Он лыбится.

— Стажируетесь в полиции, что ли?

Я не отвечаю.

— Вы причиняете мне много хлопот, мисс Флинн.

— Каким образом?

— Вы знаете, сколько стоит построить ограду?

— Нет, не знаю.

— Вы знаете, чего стоит человеку не спать всю ночь, охраняя свою стаю?

— Это трудная работа, я себе представляю. И мне искренне жаль, что мы еще больше ее усложнили, но к чему вы клоните, Рэд?

— С чего бы мне помогать вам?

— Потому что вы хороший человек, которому не все равно, что случилось с его другом.

Приходится надеяться, что это правда. Вообще-то страстное желание Рэда избавиться от волков может бросить на него тень подозрения, но мысль о том, что человек убил друга, намереваясь подставить неугодных ему животных, кажется совсем уж нестерпимой.

— А что мне за это будет? — спрашивает Рэд.

Я прищуриваюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Откажитесь от обвинений в убийстве волка. Обвинений, которые так и не были выдвинуты из-за трусости Дункана? Я сдерживаю улыбку. Дункан явно не проинформировал Рэда, что решил спустить дело на тормозах. Несколько мгновений я притворяюсь, будто обдумываю это предложение, потом киваю:

— Ладно.

— Стью взбесился как зверь из-за того, что вы ему сказали. А чтобы выпустить пар, выбрал не того человека. Они с Мактавишем и так уже были на ножах. Когда-то они дружили, наверно, потому так люто и расплевались. Оба завелись с пол-оборота и прямо остервенели. Мак пытался урезонить Стью, а потом пустил в ход кулаки, ну и вломил ему по первое число, и видно было, что сводил старые счеты.

У меня перехватывает дыхание.

— А раньше они дрались так сильно?

— С детских лет вроде такого не было.

— Так почему же сцепились в тот вечер?

— Я же вам сказал — вы завели Стью, Инти. Упомянули о том, что он вовсю пытался скрывать. Это еще если признать, что ваши обвинения не липа. У него руки так и чесались приложить кого-нибудь, а тут Дункан подвернулся, а Дункан сам на него давно зуб точил.

Я обдумываю это.

— А потом что? — спрашиваю я, ожидая, что Стюарта, может быть, отправили в больницу.

Но Рэд говорит:

— Отвез его в кутузку на ночь.

И все?

— И все.

Вы точно знаете, что Дункан отвез его в участок?

— А куда же еще?

— И это был последний раз, когда вы видели Стюарта?

Рэд кивает.

Я встаю.

— Тогда спасибо.

— Мисс Флинн. Я не очень-то пылаю любовью к нашему копу после того, как он на моих глазах с катушек сорвался. Но, поверьте, вам не стоит состязаться с Мактавишем. И, честно говоря, вы пытаетесь совать нос повсюду, тогда как у вас самой рыльце в пушку. Поберегитесь. Мы все знаем, что случилось со Стюартом. Эту войну вам не выиграть.

— А вы считаете, это война? — Я, улыбаясь, направляюсь к двери. — Тогда я перехожу к боевым действиям, Рэд, просто чтоб вы знали.

Я останавливаю машину около полицейского участка, чувствуя подступающую тошноту. Опустив стекло, я подставляю лицо прохладному воздуху, который высушивает пот на горячем лбу. Допустим, Дункан тем вечером препроводил окровавленного Стюарта сюда, тогда его заперли бы в камере до утра, скорее всего зарегистрировав задержание в журнале, и освободили бы на следующий день. А значит, среди ночи он не мог быть в лесу и встретить там свою смерть. Напрашивается вывод, что Дункан отвез Стюарта куда-то в другое место, а потом вернулся в паб, где ждала его я. А затем, где-то около половины третьего, снова исчез. Моя временная шкала от этого не становится яснее.

Однако мотив вырисовывается.

Теперь я отлично понимаю, зачем Дункану убивать Стюарта Бернса. Чего я никак не могу взять в толк — если он сделал это, то почему просто бросил тело, чтобы его нашли.

Единственное разумное объяснение, которое приходит мне в голову, — чтобы представить дело так, будто Стюарта загрыз волк.

Может, Дункан и не собирался убивать, но Стюарт умер от ран, полученных во время драки, и полицейский увидел возможность извлечь двойную выгоду: избежать тюремного срока за убийство и создать законный предлог избавиться от волков, чтобы разрядить напряжение среди окрестных фермеров и вернуть жизнь в привычное русло.

Если так, он, должно быть, ломает голову над тем, куда делось тело.

А может, и нет. В любом случае, картина преступления начинает проясняться.

Я отправляюсь к ферме Бернсов. С тех пор как я столкнулась с Лэйни и ее братьями у школы, я избегала приезжать сюда — понятно ведь, что она вовсе не мечтает меня видеть. Но я за нее волнуюсь и хочу ее проведать. Если вдова Стюарта пожелает поговорить со мной о том вечере — и только в этом случае, — возможно, ей удастся пролить свет на произошедшее около паба и рассказать, возил Дункан ее мужа в полицию или нет. Но в первую очередь я еду, чтобы завезти ей испеченный Эгги каравай хлеба и кастрюльку супа, тоже приготовленного моей сестрой, а также бутылку вина.

Жонглируя своими подношениями, я пытаюсь освободить руку, чтобы постучать в дверь. Внутри горит свет, и я вижу, как в окне мелькает лицо Лэйни, а потом шторы задергиваются. Она не открывает.

Вероятно, она винит меня за разыгравшийся в тот вечер конфликт, за драку, которая привела к исчезновению Стюарта. Но не исключено, что она злится на меня просто за то, что я вмешиваюсь. Сказать по правде, я тоже начинаю думать, что мне не следовало соваться в семейные дела. Я пристраиваю еду и вино на пороге и оставляю вдову в покое.

— Инти Флинн. Чем обязан?

— Хотела пригласить тебя сегодня днем понаблюдать за волками.

Дункан долго молчит. Я слушаю, как он дышит в трубке.

— Это еще зачем?

— Редко удается устроить наблюдательный пункт с таким хорошим видом на волчье логово. Оттуда удобно следить за ними.

— И зачем мне это?

Мало кому в этом мире выпадает возможность посмотреть на волков в живой природе. Это ни с чем не сравнимое зрелище. Я пытаюсь заставить тебя переменить отношение к ним, Дункан.

Я буквально слышу, как он размышляет.

— И когда именно приходить?

Укрытие сделано из бревен и вмещает всего двух-трех человек. Низкое строение с покрытой травой крышей сливается с окружающим пространством, а из узкого смотрового окна во все стороны видна холмистая местность, занимающая часть юго-восточных склонов горного хребта Кернгормс.

Здесь действительно совершенно дикий край.

От необозримой дали захватывает дух. Я чувствую себя песчинкой, отделенной от цивилизации миллионами километров.

Я уже много дней не была на базе, потому что отсюда в бинокль видно, как стая Еленши собирается у логова в ожидании потомства. Мать, Номер Восемь, забилась в нору, которую вырыла вместе со своим партнером, и не выходит оттуда целых шесть суток. Это, скорее всего, значит, что детеныши уже родились и вот-вот вылезут наружу. Остальные четыре волка, включая Номер Десять, возвратившуюся из долгого странствия, держатся поблизости. Все утро я наблюдаю, как двое из них резвятся, одна волчица с восторгом таскает в зубах длинное белое лебединое перо и наступает на него лапой, а самец-вожак без конца носится за тенями от облаков. Самец Номер Четырнадцать, наш самый старый волк, невозмутимо посматривает на них, тогда как бдительная Номер Десять крадучись расхаживает туда-сюда по берегу реки, завороженная чем-то в воде. Наблюдая за ними, я все яснее осознаю, что даже приблизительно никогда не пойму тайн волчьего сознания, и улыбаюсь глупому подростку внутри себя, самонадеянно полагавшему, будто он может раскрыть секреты серых хищников.

Дверь с грохотом распахивается, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

— О господи, Дункан.

Чтобы войти в маленькое помещение, он сутулится и выглядит при этом совершенно растерянным — что я здесь делаю?

Надеюсь, он воспринимает приглашение как попытку примирения и не догадывается, что на самом деле это тактический ход.

Дункан неуклюже втискивается внутрь, оставаясь около двери. Садится как можно дальше от меня. Передавая ему второй бинокль и показывая, куда смотреть, я улавливаю, как едва заметно меняется выражение его лица — движение глаз, подергивание губ. Я наблюдаю, как двигаются его руки, как он занимает собой пространство, пытаюсь изучить его, как волки изучают свою жертву, расшифровать его жесты и гримасы. Чего бы мне это ни стоило, я выясню правду о той ночи. Если потребуется к нему подлизываться, что ж, я не гордая.

— Это стая Гленши, — говорю я. — Они ждут, когда размножающаяся самка принесет приплод.

Дункан спокойно наблюдает за ними, глядя то на одного волка, то на другого.

— Только четверо?

— И мать в логове.

— Кто из них вожак?

— Размножающийся самец Номер Семь, вон там подальше слева.

— Что он делает?

Я перевожу бинокль на Седьмого, который, держа палку передними лапами, грызет ее и пытается с ней бороться, и пожимаю плечами.

— Играет.

Дункан хмурится.

— Они не кажутся такими уж страшными. — Он искоса поглядывает на меня. — Но, с другой стороны, ты тоже.

Я не знаю, что на это ответить. Двоим в тесном помещении жарко и душно.

— Кто тебе сказал, что меня следует бояться?

— У меня своя голова на плечах.

Предполагалось, что я должна с ним сблизиться, и вот пожалуйста: я только раздражаюсь.

— Отличное замечание, особенно из твоих уст. — Я смахиваю челку с потного лба. — Я знала, что ты не можешь быть таким милягой, как кажешься. Ангелов не бывает.

— Что с тобой случилось? — спрашивает Дункан.

— Ничего, — со злостью бросаю я и наношу ответный удар: — А что случилось с твоей ногой?

Ответа я не ожидаю, но он объясняет:

— Мой отец хватанул по ней крикетной битой и размозжил мне бедро. Мама не хотела злить его еще больше, отвозя меня в больницу, а потому перевязала сама как могла, и кость срослась неправильно.

Мне становится нечем дышать. Гнев потухает мгновенно до последнего уголька, в горле встают слезы, и мне приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к нему.

— Сколько тебе было? — спрашиваю я как можно более ровным тоном.

Он пожимает плечами.

— Не помню. Тринадцать, кажется.

Начинается дождь, о чем тучи предупреждали меня целый день.

— Неумолимая погода, — бормочу я, огорченная и неуверенная, что надо делать, что говорить. Я снова ошиблась в отношении него.

— «Ведь может лето на плато и услаждать, как мед, и лютовать, как кнут», — цитирует Дункан стихотворение Нэн Шеперд.

— Много ли найдется полицейских, которые знают поэзию? — говорю я, смахивая мошку с лица — даже при закрытой двери надоедливые твари умудряются проникнуть внутрь. Кажется, я испытываю облегчение оттого, что мы ушли от темы крикетных бит и сломанных костей, и ненавижу себя за малодушие.

— Думаю, много.

Я качаю головой:

— Я таких не знаю.

— Дай догадаюсь — твой отец коп?

— Мама. И она не из тех, кто читает стихи. Правда? А из каких?

— Из тех, кто, заподозрив неладное, принимает меры, а не кукует всю ночь в машине, дожидаясь, когда в доме произойдет преступление.

В ответ на это следует тишина.

И я понимаю, что, вероятно, больше всего не могу простить ему именно этого: бездействия.

— Она много рассказывает тебе о своей работе? — интересуется Дункан.

Я пожимаю плечами.

— Я к тому, что любому мало-мальски толковому детективу известно: нельзя арестовывать человека, если ты не сможешь засадить его за решетку, если у тебя нет железных доказательств его вины или если после этого он пойдет домой и пуще прежнего выместит злобу на жене. Иногда дело заканчивается убийством.

Я удивленно смотрю на него.

— Так случилось с твоими родителями? Он снова поворачивается к волкам. Кивает.

— А ты пытался защитить мать.

— Нет, — говорит Дункан. — Не пытался. В тот раз нет. В тот день я точно истукан смотрел, как он забивает ее до смерти.

Внутри у меня пробуждается болезненное узнавание.

Дункан продолжает:

— Я убил своего отца, вовсе не защищая себя или кого-то другого, как потом сказали на суде. Защищать было уже некого. Думаю, тебе следует это знать.

— Почему же тогда?

Он дергает челюстью.

— Из мести. Из ненависти. Он уже был мертв, когда я взял ту же самую крикетную биту и размозжил ему череп.

Я с трудом глотаю, щеки горят. Слова слетают с языка без моего согласия:

— А мою сестру искалечил муж.

Дункан резко поворачивает ко мне голову:

— Что?

— У меня есть сестра-близнец.

Он выпускает воздух из легких.

— Извини, — с запинкой произносит он. — Мне очень, очень жаль. Прости меня.

Я испускаю сдавленный смешок.

— За что? Ты же не виноват. — Я поднимаю к глазам дрожащую руку, давя пальцами на веки. Меня снова начинает тошнить. — Это перевернуло всю мою жизнь, — признаюсь я. — Я стала такой, что и представить себе не могла. Я хотела убить его. Ужасно хотела. Словно одичала. Дункан, я… ты не представляешь, каким нежным созданием я была раньше. Я верила, что в мире разлита магия, а сейчас я просто… жесткая злая женщина.

— Ты и сейчас нежная, — отвечает он. — Притворяешься черствой, но все твои поступки выдают доброту.

В конце концов я начинаю плакать.

Мой рука ложится на живот, где уже намечается небольшая выпуклость. Нужно заставить себя убрать ее оттуда, или меня уничтожат.

Может быть, в другой жизни.

Ладонь Дункана, большая и теплая, лежит на моей пояснице, и мне следовало оказать ему такую же поддержку.

— А где сейчас твоя сестра?

Я вытираю глаза.

— Дома.

— В Голубом коттедже? — От растерянности он хмурится. — Я не знал, что ты живешь не одна.

— Она не выходит на улицу. Только в фантазиях. — Я ерзаю, с трудом подбирая слова. — Не знаю… вот что может случиться. С человеком. Его можно просто раздавить. У нас есть способность уничтожать друг друга.

— Ты пробовала помочь ей?

— Да. Устраивала в клинику, где ей могли оказать надлежащую помощь, ну, знаешь, сеансы с психологом, курс медикаментозного лечения и все такое. Но она не выносила жизни там, хотела просто тишины. Хотела одиночества. Вот почему я привезла ее сюда. Думала, в таком тихом месте она пойдет на поправку.

Следует долгое молчание, потом Дункан спрашивает:

— Ты была там, когда это случилось?

Я вглядываюсь в пелену дождя, ища глазами волков, но они исчезли.

— Нет, — отвечаю я.

Проходит время, а дождь все не стихает.

— Пойдем, — говорю я. — Я обещала тебе наблюдение за волками, а здесь мы уже все посмотрели.

— И что?

— Найдем другую стаю, если ты не передумал.

Мы выходим под косо хлещущий дождь, натянув капюшоны. К дороге нужно спускаться по высокому склону, и я вижу вдалеке, где Дункан припарковал свой пикап.

— Моя машина стоит дальше, — говорю я, когда мы приближаемся. — Поезжай за мной.

Мы едем назад в сторону дома, потом сворачиваем на север, к лесу Абернети. Когда мы останавливаемся на опушке, дождь прекращается, и Фингал выпрыгивает из салона пикапа и восторженно лижет мне руки. Привет, приятель.

— Он сможет вести себя тихо или лучше его оставить? — спрашиваю я.

— Он знает, что там нельзя шуметь. Его запах не побеспокоит волков?

— Не больше, чем наш.

Мы втроем двигаемся в путь и вскоре попадаем в объятия деревьев. Мох покрывает землю желто-зеленым ковром. Папоротники достигают в высоту моих плеч. Я касаюсь шершавых стволов и гладких веток, провожу пальцами по нежной листве, колючим иглам хвойных. Подошвы ботинок утопают во влажном грунте. Сквозь лесной полог видно серое небо, падающий сверху свет делает очертания растений четче, а цвета богаче, сочнее. Хотя сейчас лето, здесь холодно и спокойно. Солнце сюда не проникает. Дождь оставил после себя особый, ни на что не похожий запах и блестящие капли на кончиках листьев. Я приноравливаюсь к шагу Дункана, а Фингал радостно носится впереди нас, гоняя кроликов.

— Ему когда-нибудь удавалось поймать хоть одного? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Дункан. — Если бы и удалось, я все равно не знаю, что с ними делать.

Через березовую рощу мы подходим к серебристому озеру, пес терпеливо ждет нас на берегу. Мы останавливаемся и молча любуемся чудесным видом. Большая бело-коричневая хищная птица ныряет вниз и хватает извивающуюся чешуйчатую рыбу, трепыхается над поверхностью брызжущей воды, с трудом поднимает тяжелую форель и даже с увесистым грузом в когтях изящно взмывает вверх на сильных полосатых крыльях.

Когда она улетает, я с восторгом выдыхаю:

— Потрясающе!

— Это скопа, — говорит Дункан, улыбаясь.

— Никогда ничего подобного не видела.

— Значит, она подготовила представление специально для тебя.

— Рыба была вполовину ее размера!

— Я слышал, что скопы способны хватать такую большую добычу, что приходится тащить ее под водой. Когда их когти застревают в рыбе, отпустить ее они уже не могут, и иногда птицы из-за этого даже тонут.

Улыбка сходит с моего лица. И все равно это незабываемое зрелище, настоящий подарок натуралисту. Жаль, что Эгги с нами нет.

Я поворачиваюсь, чтобы изучить землю в поисках следов, помета, сломанных растений. Лес карабкается по склону, и мы следуем за ним.

— Ты знаешь, где волки? — спрашивает через какое-то время Дункан, задыхаясь.

Я замедляю шаг.

— Нет.

— А как же их ошейники — разве по ним нельзя узнать местонахождение?

— Только если настроить на правильную частоту в правильное время, но у меня все равно нет с собой оборудования. — Я искоса бросаю на него взгляд. — Валков очень трудно найти. Если ты не знаешь их, не знаешь их территории, это дело безнадежное. Однажды я познакомилась с группой документалистов, которые десять лет гонялись за волками и только дважды заметили их издали.

— Почему это так сложно?

— Волки пугливы. Они выживают благодаря тому, что остаются незаметными, и поэтому они чуть ли не самые живучие существа в природе.

— Так что же, мы должны думать как волки?

— Нет, это невозможно.

— Как же тогда мы их найдем?

— Ты умеешь хранить секреты, Дункан?

Он печально улыбается.

— Вероятно, к несчастью для себя.

— Пообещай, что будешь использовать то, что я скажу, только для благих целей.

— Обещаю.

Я возвращаю ему улыбку.

— Волков выследить нельзя. Но можно выследить их добычу.

Мы забираемся на высокую скалу, густо поросшую вереском с сиреневыми цветками в виде колокольчиков. Под нами стадо оленей лениво щиплет зелень на поляне, а за ней струится речка, бегущая между холмами. Под ногами я замечаю помет и приседаю, чтобы рассмотреть его.

— Волки? — спрашивает Дункан, и я киваю. — Значит, они были здесь. Тут безопасно?

Я пожимаю плечами, наслаждаясь его замешательством.

— Почему помет белый?

— Вероятно, потому что они грызли кости, — объясняю я.

— Жуть.

Я оглядываюсь на него через плечо:

— Я тебя от них защищу.

Он встречается со мной глазами:

— Точно?

Я выпрямляюсь.

— Я похожа на человека, который позволит волкам загрызть тебя?

— Это я и пытаюсь выяснить, — отвечает он.

Мы садимся на краю скалы, свесив ноги. Дункан расстегивает плащ, демонстрируя замечательный оранжевый джемпер, почти неонового оттенка. Еще одно произведение неизвестной мастерицы, пока мое самое любимое.

— Ух ты. Офигенный джемпер.

Он улыбается.

— Кто тебе вяжет?

— В городе есть кружок вязания.

— Я слышала.

— Его члены не одинаково искусны в этом деле, и потому мои джемперы разного качества. — Он отодвигает воротник плаща, показывая на плече дыры с вытянутыми нитками.

Я улыбаюсь:

— И ты все равно их носишь?

— Конечно.

— Лучше застегнись, а то такой аляповатый цвет может отпугнуть животных.

Он быстро застегивается.

Фингал лежит между нами, часто дыша и вывалив на сторону язык, и внимательно наблюдает за оленями внизу.

— Почему ты выбрала волков? — интересуется Дункан. — Почему посвятила им жизнь?

— Для спасения планеты нужно сохранять виды животных начиная с хищников. Иначе у нас не будет возможности вообще ничего спасти.

Не сразу он снова спрашивает:

— Ясно, но все-таки почему?

— Ну… — Я спотыкаюсь и пытаюсь обдумать ответ. — Я всегда любила волков, без всяких причин. Всегда хотела разгадать их секреты. А потом узнала, что они могут спасти леса… — Я взглядываю на Дункана. — Есть люди, которым в жизни необходима некоторая одичалость.

Он медленно кивает.

— И ты узнала их секреты?

— Конечно, нет.

Мы оба улыбаемся.

— А как насчет тебя? Почему ты стал копом? Из-за того, что произошло с твоими родителями?

— В общем да. Но мне понадобилось время, чтобы заслужить значок полицейского. В юности я был тот еще гаденыш. Провоцировал драки, все время устраивал вокруг себя бедлам. Думаю, меня питала ярость, но я отравлял все вокруг. Я знал, что если покачусь и дальше по той же дорожке, то убью кого-нибудь. Поэтому я принял решение: во что бы то ни стало обратиться к покою и доброте. Мои усилия — капля в море по сравнению с материнской святостью, но я стараюсь, каждый день.

Некоторое время мы молчим, и я размышляю о коварстве ярости, о которой он говорит.

Дункан обводит рукой лесистые холмы.

— Эти деревья происходят напрямую из ледникового периода, — рассказывает он. — Первые сосны появились в Шотландии примерно за семь тысяч лет до нашей эры, и это то, что осталось, неразрывная эволюционная цепочка.

Знаю, думаю я. Потому я и здесь.

— Но тебе ведь это уже известно, правда? — спрашивает он.

— Когда ты привез Стюарта домой в тот вечер после паба, Лэйни была там?

Дункан запинается.

— Значит, вот зачем ты меня позвала?

Я не отвечаю.

Он качает головой.

— Я отправил Лэйни ждать нас на станции. Не хотел, чтобы она присутствовала при драке. Когда все закончилось, я отвез Стюарта на станцию, чтобы она забрала его домой.

Так-так.

— И она отвезла?

Дункан всматривается мне в лицо.

— Что ты хочешь у меня выведать?

— Просто пытаюсь выстроить события по порядку.

— Я не могу распространяться о подробностях рассле…

— Да-да, я знаю.

После тягостного молчания он говорит:

— Я посадил Стюарта к ней в машину, и она повезла его домой.

— Значит, Лэйни последняя его видела? Разве это не делает ее подозреваемой номер один?

— Делает.

— Так. И что же тогда рассказывает она?

Дункан разводит руками.

— Только что она привезла мужа домой и они легли спать, а утром она проснулась и обнаружила, что его нет. Она подумала, что он ушел в конюшню работать, но ни днем, ни вечером он не вернулся.

Черт. Если Лэйни говорит правду, то это все меняет. Выходит, что я по-прежнему не имею ни малейшего представления о том, как, когда и зачем Стюарт пошел той дорогой в лесу.

Лэйни, конечно, может и лгать. Так же как и Дункан. Возможно даже, что они сочинили эту версию вместе.

— Ты еще спишь с ней? — спрашиваю я. Из всех вопросов, которые я задавала, именно на этот я не хочу знать ответа.

Я чувствую, как Дункан напрягся.

— Нет, — говорит он. — Все закончилось еще до тебя.

Я ловлю себя на том, что одновременно хочу и не хочу ему верить, желая найти вескую причину для сомнений вместо этой зияющей бездны неуверенности.

— Ты еще любишь ее? — спрашиваю я, смягчив голос.

— Инти, что…

— Ты ведь когда-то любил ее, верно? В юности. Должно быть, старая любовь не ржавеет, если ты не побоялся скандала и завел роман с замужней женщиной, хотя кругом полно свободных — трахай сколько влезет. — Теперь я веду себя как идиотка и понимаю, что снова злюсь.

— Мне небезразлична ее судьба, — говорит Дункан, обнаруживая большую зрелость, чем я. — Я беспокоюсь о Лэйни. Мне противно то, как Стюарт с ней обращался. Вряд ли у меня остались к ней чувства, давно уже нет. Я потерял способность любить, и это к лучшему. После того, что случилось, она боялась меня. Все боялись. Смерть забирается к тебе под кожу, ты носишь ее с собой. Люди это чувствуют.

Мы уже готовы сдаться. Холодный ветер причитает в ветвях окружающих нас деревьев. Олени уже давно бродят по поляне, обгрызая стебли подроста и съедая побеги растений, лишая их шансов на жизнь. При таких условиях эта поляна никогда снова не станет лесом. Я как раз с раздражением думаю, почему бы волкам не растрясти свои задницы и не выполнить природное предназначение, когда замечаю какое-то движение. Сначала это похоже на игру света, потом между деревьями что-то мелькает.

Я хватаю Дункана за руку, предупреждая его сидеть тихо.

Из тени медленно выползает бледная лапа. Потом морда с черным кончиком. Настороженные уши. Белая волчица.

Я указываю Дункану, куда смотреть.

Затем веду рукой вдоль берега реки, где из-за деревьев также спокойно смотрит бурый волк. Они стоят с подветренной стороны, так, чтобы их нельзя было учуять.

— Они унюхали нас, — шепчу я, — но они раненые и голодные. И кто знает, сколько они будут следить за стадом.

— Они нападут?

— Может быть. Здесь удобное место.

Два волка, которых мы видим, — Пепел и ее новоиспеченный зять, Номер Двенадцать, — стоят неподвижно, наблюдая. Дочь Пепел, Номер Тринадцать, тоже где-то здесь, возможно, потихоньку подбирается с другой стороны, чтобы отрезать оленям пути отхода. А позади нее прячутся шестеро неуклюжих волчат, страстно желающих учиться охоте. Я привела сюда Дункана, чтобы посмотреть на стадо, но не могу поверить, что нам повезло заметить хищников. Олени действительно находятся на территории стаи Абернети, но, несмотря на свое прежнее бахвальство, я редко сталкивалась с волками, за которыми не следила по джипиэс-датчикам или радиосигналам.

Интересно, что видит Дункан, когда смотрит на них? В моих глазах они выглядят грациозно-сильными, бесконечно терпеливыми и самыми красивыми созданиями на свете. И в тот миг, когда я думаю об этом, они обмениваются безмолвными знаками и вырываются из своих укрытий. Ловкие, мощные, великолепные. Олени бегут. Большинство устремляется на север, к горам. Пятьсот голов оленей мчатся стадом, и земля содрогается от могучего грохота, который я чувствую телом, рукой, лежащей в руке Дункана, вибрирует от их дружного топота, вибрация проходит сквозь нас — всего два волка сотрясают мир.

Отколовшаяся от общей толпы группа оленей бросается к реке. Иногда вода может служить хорошим убежищем: вброд волки переправляются намного медленнее, чем олени. Но сегодня это оказывается ошибкой, потому что Номер Тринадцать и молодняк сторожат на противоположном берегу, так что пересекать поток нельзя. Беглецы в панике барахтаются в воде.

Пепел и Номер Двенадцать врезаются в стадо, отделяя оленя, которого уже выбрали. Это маленькая самка. Охотники высматривали ее несколько дней. Пепел гонит ее в реку, где несчастной преграждают дорогу соплеменники. Они суматошно мечутся вверх и вниз по реке, и в этой коловерти Пепел почти не торопясь входит в воду и смыкает свою пасть — и мой рот — на шее у жертвы.

— Боже мой, — выдыхает Дункан.

Олень пытается вырваться, но Пепел только крепче стискивает безжалостные зубы, и мощные челюсти держат бедную самку мертвой хваткой. Она позволяет добыче немного протащить себя вперед, пока олень не спотыкается и не тонет. Оба животных какое-то время совершенно неподвижны. В этой игре на терпение есть что-то интимное. Теперь, когда стая волков их больше не преследует, остальные олени разбегаются. Хищники смотрят, как их вожак, дождавшись последнего дыхания жертвы, тащит ее на траву. Пепел, Двенадцатый и Тринадцатая принимаются пожирать добычу, пачкая кровью шкуру. Молодые волки рыскают вокруг, порой бросаясь попробовать свежего мяса, но знают, что им достанутся лишь объедки.

Мой рот наполняется теплой слюной; я ощущаю волчий голод. Для человека нет ничего проще и определеннее.

Я моргаю в меркнущем свете и только сейчас осознаю, что сгущается темнота. Скоро мы уже не сможем разглядеть пирующих волков, так же как и дорогу домой. И еще я понимаю, что до сих пор держу руку Дункана, и отпускаю ее.

— Нам нужно идти, — говорю я.

Сначала он не отвечает, потом произносит:

— Невероятно… — И медленно качает головой. В сумерках мне кажется, что в глазах у него стоят слезы.

— Да, — ласково говорю я. — Впечатление незабываемое.

Между нами проскальзывает какой-то другой тип понимания, оно словно бы выходит на иной уровень. С самого начала мы ощущали взаимное желание, но теперь появилось нечто новое. В его присутствии я чувствую тишину и спокойствие.

Но слишком быстро мне приходит в голову: я настолько прониклась чувствами волка, что не испытала ощущений оленя. Ни разрываемой плоти, ни ужаса пожираемой жертвы. Только вкус крови. Я отворачиваюсь от Дункана.

Мы долго идем к машинам. Я беспокоюсь из-за ноги Дункана; он хромает теперь гораздо сильнее, и лицо у него бледное как полотно. Я начинаю сомневаться, дойдет ли он до пикапа, и быстро пытаюсь сообразить, что предпринять, если он будет не в состоянии идти дальше. Можно соорудить подобие носилок и тащить его волоком. Можно съездить за помощью. Но он продолжает ковылять, делая один упрямый шаг за другим. Когда мы наконец добираемся до машин, Дункана трясет, а у меня кружится голова и я уверена, что вокруг нас в темноте шевелятся какие-то фигуры.

— Спокойной ночи, — говорит он, и я испытываю облегчение оттого, что мы прощаемся так просто. Но потом он добавляет: — Я понимаю, почему ты никому не доверяешь. Но доверие нужно проявлять изначально, а не ждать, пока люди его заслужат.

Верхушки деревьев медленно раскачиваются на ветру. Я жду воя волчицы, но сегодня она не подает голоса. Занята поглощением пищи.

— В дикой природе нет такого понятия, как доверие, — тихо отвечаю я. — Оно нужно только людям.