Когда-то там были волки

5

Существуют языки без слов, и агрессия — один из них. Подростком Эгги уже проявляла недюжинные способности к языкам — бегло говорила на четырех и учила несколько других. Но она понимала не только вербальные языки; Эгги знала, что некоторые системы общения не нуждаются в словесном выражении. К десяти годам моя сестра изобрела язык знаков, чтобы мы с ней могли тайно делиться мыслями. Она построила мир только для нас двоих, и мы обе с радостью никогда бы его не покидали. В шестнадцать лет она начала изучать язык насилия: сломала нос одному мальчику — и сделала это, как почти всегда, ради меня.

— «Да, говорить ты научил меня — / Чтоб проклинать я мог, — прочитала я однажды вслух солнечным днем на школьном дворе. — Сгнои тебя / Чума за это!»[1] — Я с недоумением посмотрела на Эгги. — Это еще что значит?

Она вздохнула и шлепнулась на траву, прикрывая глаза от солнца. Глядя на ее розовые щеки, я чувствовала, как у меня самой припекает лицо; при виде ее головы, прижатой к земле, я ощущала, как травинки щекочут мне шею.

— Калибан был дикарем, а его пытались окультурить, и он ненавидит за это своего учителя.

Я перечитала отрывок, но так и не сообразила, как сестре удалось это понять. Но когда я снова легла на траву около нее и оперлась на локти, до меня, кажется, наконец дошло. Я перенеслась мыслями в отцовский двор, к стуку копыт, лошадиному храпу и осознанию того, что мустангам лучше быть на свободе, как бы сильно они ни любили своего хозяина.

— Может быть, если бы мы не использовали столько выдуманных слов…

— Все слова выдуманы, — возразила Эгги, что показалось мне справедливым замечанием. — Давай я буду Калибаном.

Она выхватила у меня тяжелую книгу, вскочила на ноги и с широким театральным жестом стала громко и страстно декламировать, не смущаясь тем, что большинство находящихся поблизости учеников обернулись и стали пялиться на нее.

— «Сгнои тебя чума за это!» — прошипела Эгги так, словно произнесла ведьминское проклятие.

Я засмеялась.

— Твоя первобытная дикость наконец-то нашла применение.

Дэниел Маллиган и его клевреты собрались в кучу под деревом и о чем-то заговорщически шептались, без сомнения замышляя какую-нибудь пакость, чтобы унизить очередную жертву. Я чувствовала, как форма из грубой ткани трет им кожу, отчего все тело чешется, ощущала их вечное желание содрать ее с себя и переодеться в обычную одежду. Один мальчишка отделился от толпы и стал пинать футбольный мяч; я почувствовала, как мяч стучит по его ноге — бум-бум-бум. Позади нас девочки играли в нетбол, прыгали, пружинили по бетонной площадке, отчего у меня дрожали лодыжки, тогда как слева от нас сидели девочки, заплетавшие друг другу косы, и я ощущала, как шелковистые пряди струятся сквозь мои пальцы. Все эти впечатления как будто приподняли меня над землей, унесли куда-то, где светло и весело, и основательно угнездились в моем теле.

Эгги наблюдала за мной.

— Что ты чувствуешь сегодня?

— Нечто вроде электричества, — подобрала я определение, хотя и не совсем верное. Ощущения были скорее приглушенными. Я взяла сестру за руку, желая передать ей свое состояние, поделиться им, как мы делились всем остальным. — Вот, — произнесла я, жаждая, чтобы она тоже почувствовала это. — Возьми это у меня.

Она стиснула мою руку и огляделась на других детей, на весь мир, богатый чувствами и эмоциями. Но ничего не получалось, из этого никогда ничего не получалось, как бы безумно нам того ни хотелось. Эгги разочарованно вздохнула.

Я снова перевела взгляд на Дэниела и его дружков, собравшихся под плакучей ивой, — потому что один из них вылупился на нас. Джон Аллен, тихоня, бесстыже таращась на меня, очень нарочито трогал себя. Хотя у меня нет пениса, я все равно почувствовала, как нечто набухает, будто прикасаешься к чему-то между ног, и Джон это знал, и меня бросило в жар, горячая волна охватила все тело, прилила к щекам, и это было совсем другое ощущение, не приглушенное, а постыдное.

— Инти? Что случилось? — спросила Эгги.

Я ссутулилась, желая прогнать это впечатление, от которого меня тошнило. Хотелось вырваться из собственного тела и никогда не возвращаться назад. Мальчишки засмеялись.

— Что он сделал? — требовательным тоном спросила Эгги, но я не собиралась говорить ей. Поэтому сестра подала мне знак: «Отвернись», встала, решительно подошла к парням и без предупреждения заехала фолиантом с собранием сочинений Шекспира по физиономии Джона. Шварк!

Я знала, что не стоит, но все-таки наблюдала за этой сценой. Я почувствовала воздействие тех слов — а слов там было ой как много, — которыми Джону, а значит, и мне врезали по носу, а затем словно бы лишилась костей, поплыла и потонула.

Надо мной распухало что-то золотое и зеленое, резкие пунктиры света и нечеткие цветные круги. Листья деревьев снова медленно обрели форму, и я вернулась. Сверху на меня смотрела Эгги. «Ты сломала мне нос», — знаками показала я ей, и она так же ответила: «А ведь я предупреждала: отвернись», — и мы обе надолго залились неудержимым смехом. Эгги исключили из школы в третий раз за последнее время, и мама, сорвавшись с катушек, отправила нас жить к отцу — хотя лично для меня это ни в малейшей степени не было наказанием. Мама заявила, что настала очередь отца расхлебывать наши выходки, но я знала: втайне ей нравилось, что Эгги такая необузданная и скорая на расправу. Это я не умела справляться с вызовами, это я была слишком мягкой и уязвимой. Маму пугало, что я не умела защитить себя, — что же за божье создание без инстинкта самосохранения?

Наше пребывание в Британской Колумбии оказалось не таким, как я ожидала. Сначала меня насторожили инструменты в отцовском сарае. Сколько мы помнили, папа всегда любовно ухаживал за ними, чистил их и затачивал, проводил за этим занятием много часов, погрузившись в раздумья, поскольку считал, что позволить орудиям труда заржаветь — значит проявить не только расточительность, но и неуважение к инструменту, который кормит тебя и обеспечивает всем необходимым. В то утро в сарае мне ударил в нос знакомый запах крови, шкур, древесных опилок и смазочного масла. Эта едкая вонь ассоциировалась с возвращением домой. Но когда я обнаружила, что инструменты, которыми отец дорожит и которые всегда были аккуратно развешаны на стене, теперь беспорядочно разбросаны по верстакам, когда заметила грязные лезвия с пятнами крови, разъедающими сталь, лужицы давно разлитого масла, туши животных, оставленные гнить, тогда как раньше отец тщательно разделывал их и убирал мясо и шкуры на хранение, — увидев все это, я не почувствовала себя на родине, я испугалась.

В доме тоже все было вверх дном. Эгги принялась намывать гору посуды, а я несколько раз загрузила стиральную машину и начала разгребать бардак в гостиной, загроможденной шаткими стопками картона, бумаги, пустыми бутылками и напоминавшей пункт приема утильсырья. Прежде отец всегда отвозил стекло и макулатуру в город на фабрики, но когда теперь я поинтересовалась у него, почему он больше не сдает бытовые отходы на переработку, он ответил: не уверен, что все это просто не выкинут на свалку.

— Может, и так, — заметила я. — Но ты все-таки должен избавиться от хлама, иначе потонешь в нем.

— Некуда везти. Больше никто этим не занимается.

— Но ведь… — Я не знала, что сказать.

Я провела три дня в сарае, очищая с помощью металлической мочалки и средства от ржавчины каждый инструмент, от ножей и гаечных ключей до сотен крошечных насадок для отвертки. К концу работы кожа на подушечках пальцев была содрана.

Пока я наводила порядок в сарае, Эгги вывела всех лошадей из конюшни на долгую прогулку, чтобы они могли размять ноги. В последний заход я составила ей компанию, и мы обнаружили, что наш лес превратился в пустошь. Здесь орудовали лесозаготовщики. Прямо у границы отцовских владений были прорублены огромные просеки, и, глядя на ряды пней, я инстинктивно вспомнила чувство, которое посетило меня, когда отец показал нам одинокую дугласову пихту. Я задумалась о причинах его паралича — мучает ли его теперь острая боль от потери привычной среды обитания или томят воспоминания о лесах, которые он сам когда-то уничтожил?

Мы с Эгги отпустили лошадей щипать траву и легли на два пня, таких огромных, что я смогла прижать к годовым кольцам и голову, и ступни; если сосчитать эти кольца, их оказалась бы не одна сотня. Оно было исполином, это дерево. Эгги испустила яростный вопль, испугав меня, звук поднялся к небу, но успел наполнить мою грудь печалью. О том, что мы настолько бессильны. О том, что пришел конец нашей лесной семье, что она умерла. И я заголосила вместе с сестрой. Это был первый раз, когда я кричала.

Мы приготовили спагетти болоньезе с замороженной олениной из отцовской кладовки. Вынимая ее из морозилки, я заметила, что припасы подходят к концу. Шкафы тоже были почти пустые — ни компотов, ни маринадов, ни свежих овощей с огорода. Когда живешь дарами природы, это требует огромного труда, и если одна нить рвется, все полотно начинает распускаться, и внезапно заведенный тобой уклад разваливается на куски.

— Когда ты последний раз ходил на охоту, папа? — спросила я, когда мы сели за стол.

Палец у меня пульсировал болью — я колола дрова и посадила занозу, — но, по крайней мере, огонь в камине поддерживал в доме тепло.

— На прошлой неделе. Подстрелил большого оленя.

— И где же он?

Отец взглянул на меня как на помешанную.

— Ты уже забыла все, чему я тебя учил? Там же, где и всегда, — в сарае. Можешь помочь мне разделать его.

— Там ничего нет, папа.

Он нахмурился, размышляя над этой задачей, потом пожал плечами.

— Ну, значит, это было больше чем неделю назад. Мы с Эгги переглянулись.

Нам надо поехать в город, — сказала сестра. — В магазин, чтобы сделать запасы.

— У нас полно еды, — ответил отец.

— Ты уже все съел, папа.

— А где ты смотрела? — спросил он.

Эгги вздохнула.

— На заднем дворе.

— В огороде сколько хочешь овощей. А в лесу дичи.

— Сейчас конец зимы, — напомнила Эгги. В огороде пусто.

— К тому же мы не умеем охотиться, — добавила я. — Дома мы даже мяса не едим.

— Я бы тоже не стал, если бы животных выращивали в темных железных клетках и накачивали антибиотиками, — проворчал отец. — Послушайте, девочки. Мы должны внести свой вклад, чтобы замедлить изменение климата на планете, остановить вырождение живой природы. Это означает сократить наше воздействие, насколько возможно, жить на Земле, оказывая как можно меньшее влияние на экологию. Мы здесь не для того, чтобы потреблять ресурсы до полного их истощения, — мы опекуны, а не хозяева этих богатств. И если другие не желают участвовать в спасении планеты от гибели, значит, мы обязаны сделать даже больше, чем в наших силах. Вы ведь это знаете.

Мы кивнули, мы действительно знали это, и было утешительно слышать слова, с которыми он нас вырастил, но эта правда не отменяла очевидного: отец разительно изменился. И на самом деле горячая приверженность прежним убеждениям говорила о том, что он больше не мог поддерживать свой образ жизни, независимый от цивилизации, и вовсе не потому, что не хотел.

Через несколько дней мы с Эгги начали сажать овощи в огороде.

— Что с ним случилось? — спросила сестра, пока мы рыхлили землю и закапывали в нее клубни картофеля.

— Ума не приложу. Наверно, нужно отвезти его к врачу.

Эгги фыркнула.

— И как мы это сделаем? Наденем наручники и завяжем ему глаза?

Она была права. Когда я предложила отцу обратиться к врачу, он пропустил мои слова мимо ушей. А когда Эгги отправилась в город, расположенный в часе езды, и накупила вагон замороженной еды, включая гору говяжьего фарша, батарею банок с маринованными овощами и много литров уль-трапастеризованного молока, он спокойно приказал ей отвезти все назад в магазин и вернуть деньги. Он не позволит ей поддерживать пищевую индустрию — разве мы не знаем, как много выброса углерода провоцирует каждая покупка? Он не собирается даже прикасаться к этим продуктам, не то что есть их. Вот от того и умирает мир, заключил отец, — от лени.

И мне показалось, что прежняя мудрость человека, достаточно смелого, чтобы увидеть другой путь, теперь медленно превращалась в сумасшествие.

Однако, несмотря на всю свою рассеянность, он понимал, что без еды не проживешь, а потому начал учить нас выслеживать зверя и охотиться, используя те знания, которые внушил нам, когда мы были младше. Раньше он не ждал от Эгги, что она будет убивать, но теперь рассчитывал на это. Я лучше выслеживала добычу, а сестра была способна спустить курок. Из нас вышла хорошая команда, сказал отец. Мы ездили в школу (дорога в один конец занимала сорок минут), а после уроков папа водил нас в лес, где мы часами ждали и наблюдали или как можно тише крались по подлеску. Он учил нас различать следы, оставляемые разными животными, отпечатки их лап и помет, требовал запомнить повадки зверей. Он относился к обучению серьезнее любого учителя, как будто знал, что это пригодится нам в жизни.

Через несколько месяцев холодным днем я была одна в лесу и собирала грибы, растущие у большой туи. Между ее узловатыми корнями можно было удобно устроиться и отдохнуть, и хотя я немного торопилась, но легла и стала смотреть на свет, мелькающий сквозь игольчатую крону.

Над головой у меня взмахнули синие крылья, и на низко висящую ветку приземлилась птица.

— Привет, — поздоровалась я. Она, казалось, не заметила меня. У нее была темная головка с гребнем; я отметила про себя, что надо спросить у отца, как называется такая птаха.

Вдруг мое внимание привлек след на земле невдалеке от того места, где я собирала грибы, — отпечаток чьей-то конечности, непохожей на копыто оленя. Я прежде таких никогда не видела, а потому встала и принялась его изучать. Осмотрела землю вокруг, надеясь выследить животное, но ничего больше не обнаружила.

Дома я поставила лукошко с грибами и пошла в сад искать отца. Он сидел на солнечном месте, наблюдая за своими лошадьми, пасущимися внизу в долине.

— Папа, у меня есть вопрос, — сказала я, садясь рядом с ним.

— Надеюсь, не один, как всегда.

— Я нашла след животного, но он не похож на олений.

— Какого размера?

— Для медведя маловат, но довольно большой. Примерно такой… — Я показала размер пальцами. — Думаю, это лапа. И он был только один, как будто зверь просто растворился в воздухе.

Отец улыбнулся.

— Ты нашла след волка, малышка Инти. Это редкая удача — они здесь не частые гости.

— Волка? — Я вся затрепетала. Только дважды в жизни, да и то много лет назад, еще в детстве, мне удалось заприметить волка. Я уже стала думать, что мне приснились те встречи. — Поможешь мне выследить его?

Он покачал головой.

— Нет, волков нельзя выследить.

— А как же их найти?

— Никак. Оставь их в покое.

Я разочарованно поникла.

Отец искоса взглянул на меня.

— Ну ладно, расскажу тебе один секрет. Но обещай, что будешь использовать его только на благие цели.

— Обещаю.

— Волка выследить нельзя, — сказал он. — Они умнее нас. Но можно выследить его жертву.

Мы широко улыбнулись друг другу.

Тот одинокий отпечаток лапы никак не шел у меня из головы.

— Как же он ходит, совсем не оставляя следов?

— Неразрешимая загадка, — ответил отец, и тогда я дала себе слово, что в один прекрасный день непременно разгадаю секреты этого существа.