Коммодор

ГЛАВА X

Коммодор Обри стоял на грот-брам-салинге "Беллоны", примерно в сорока метрах над бескрайним серым морем; это была довольно хрупкая опора для человека с его весом, и даже при таком умеренном волнении его сто с лишним килограмм постоянно описывали неправильные окружности, которые могли бы создать проблемы даже для обезьяны, ведь только бортовая качка раскачивала его на двадцать метров; но хотя он знал, что вахта правого борта крепит штормовой марсель на рее под ним (барометр постоянно падал), он не замечал ни этого движения, ни изменяющихся центробежных сил, как не замечал и ветра, завывающего у него в ушах, и стоял в такой естественной позе, как будто был дома, на маленькой площадке наверху главной лестницы в своем поместье в Эшгроуве. Он неотрывно смотрел на северо-восток, где над горизонтом отчетливо виднелись верхние паруса "Лавра", шедшего на расстоянии двадцати пяти километров, в то время как впередсмотрящий на "Лавре" смотрел еще дальше, туда, где находился "Рингл", на пределе видимости в хорошую погоду. Но на "Лавре" пока не поднимали никаких сигналов. Повесив на шею подзорную трубу и поменяв руку, которой он держался за брам-ванты, он повернулся, чтобы осмотреть океан на юго-западе. Здесь гряда облаков ожидаемо закрыла нижнюю часть неба, но он все еще мог различить белое пятно брига "Орест", который в свою очередь поддерживал связь с тендером "Проворный", шедшим в десяти километрах позади него. Таким образом, в данный момент он находился в центре круга диаметром в восемьдесят километров, по которому ни одно судно не могло пройти незамеченным; но вскоре его дальние корабли и небольшие суда приблизятся, солнце зайдет за облака на юго-западе, и наступит ночь, почти наверняка с ненастной погодой, и луны не будет видно.

Он прибыл сюда, сохранив всю эскадру в довольно хорошем состоянии после довольно трудного перехода из Сьерра-Леоне, охватившего около сорока градусов широты, за восемь дней до самой ранней даты, указанной военно-морской разведкой для встречи французской эскадры с их семидесятичетырехпушечным линейным кораблем, идущим с запада, в 42°20 северной широты, 18°3 западной долготы. В течение этих восьми дней при довольно удобных ветрах и ясной погоде он медленно двигался на северо-восток до полудня и на юго-запад до захода солнца по обе стороны от центра воображаемого круга. Они никого не встретили, кроме недавно вышедшего из Бристоля торгового судна, которое не видело ни одного корабля после выхода из Ла-Манша и оказалось в этом глухом уголке моря из-за злобного американского капера, наводившего шороху дальше к югу. Но между этими восемью днями прошло семь ночей, и восьмая была уже близко.

Бросив еще один взгляд на северо-восток, он увидел, что "Лавр" уже направляется к эскадре, держа круто к ветру на левом галсе. Другой, и гораздо более долгий, взгляд он бросил на юго-запад, потому что это был наиболее важный участок: если он не перехватит этот семидесятичетырехпушечный корабль и если французский командир будет управлять своим кораблем, как полагается, то эскадре, столь сильно уступающей противнику в численности, грозит позорное поражение.

Он повернулся, снова повесил на шею трубу и, терзаемый беспокойством, начал спускаться вниз. Стивен услышал, как он разговаривает с Томом Пуллингсом в передней части каюты, и отложил свою кодовую книгу и бесчисленные варианты расшифровки сообщения Блейна, которые он выполнил, меняя цифры, буквы и комбинации в надежде найти первоначальную ошибку своего старого друга и таким образом понять смысл его сообщения; до сих пор, после многих дней тщательной работы, он только укрепился в убеждении, что та группа символов, в которой он поначалу не был уверен, на самом деле обозначала Диану. Он запер рабочий стол, постарался стереть тревожное выражение со своего лица и вернулся в главную каюту.

Когда Джек вошел, то застал доктора сидящим перед подносом с птичьими шкурками и этикетками. Стивен поднял глаза и через мгновение сказал:

– Я полагаю, что для измученного тревогой ума нет ничего более раздражающего, чем утешение. Помимо всего прочего, оно часто подразумевает умственное превосходство того, кто утешает. Но я очень сочувствую вашей тревоге, мой дорогой друг.

– Благодарю вас, Стивен. Если бы вы сказали мне, что всегда есть завтрашний день, я бы, наверное, заткнул календарь вам в глотку.

Он погрузился в свои мысли, а Стивен продолжал сортировать и маркировать свои шкурки. В глубине души Джек был убежден, что семидесятичетырехпушечный проскользнул мимо ночью и что шансы на успех его эскадры будут крайне малы. Такое уже не раз бывало в истории флота. Сэр Роберт Колдер с пятнадцатью линейными кораблями встретился с объединенным французским и испанским флотом из двадцати судов под командованием Вильнева у Финистерре[154]; он предстал перед военным трибуналом и был обвинен в том, что захватил только два корабля; конечно, он оставил английское побережье без охраны, и его осудили скорее за неправильно принятое решение, чем за преступную халатность, но все же... Нельсон с девятью семидесятичетырехпушечными кораблями, один из которых сел на мель, столкнулся в бухте Абукир с Брюэ, у которого было десять таких же линейных кораблей, плюс три восьмидесятипушечных и его собственный великолепный 120-пушечный "Ориент", всего четырнадцать крупных военных судов, сразу атаковал их и сжег, захватил или уничтожил все, кроме двух. А он сам, хотя и совсем в другом масштабе, командуя четырнадцатипушечным бригом, взял на абордаж и захватил испанский фрегат, на котором было тридцать два орудия[155]. Но Нельсон знал своих капитанов, знал свои корабли, и врага он тоже знал. "Никогда не думайте о маневрах", сказал он Джеку в один памятный вечер, "всегда просто идите прямо на врага".

Да, но тогда его противник не был по-настоящему выдающимся моряком: он много лет просидел взаперти в порту, его команды не привыкли быстро управлять кораблями в штормовых условиях (часто и в любых других тоже), не привыкли с отчаянным упорством вести огонь из орудий, и дисциплина у них тоже хромала. Теперь же ситуация изменилась. Нельсон никогда бы не посоветовал капитану "Явы" идти прямо на американский военный корабль "Конститьюшн", не думая ни о каких маневрах.

Нельсон хорош знал своих капитанов; молодой Джек Обри отлично знал команду "Софи" после долгого плавания на тесном маленьком шлюпе. Несмотря на все их недостатки и частое пьянство, на них можно было положиться, они без колебаний и слаженно действовали при подготовке к битве и в самом сражении, несмотря на ужасающее неравенство сил. С другой стороны, уже постаревший Джек не мог настолько положиться на своих капитанов, кроме Ховарда с "Авроры" и Ричардсона с "Лавра". Он не сомневался в личном мужестве Даффа, но проблема заключалась в том, что дисциплина могла снизиться настолько, что это могло помешать надлежащему управлению кораблем во время боя. Что касается Томаса с "Темзы", Императора, то тут никто не мог сказать наверняка, ведь очень жестокие люди могли проявить храбрость в сражении; но было совершенно очевидно, что если бы он и не дрогнул в бою, то все равно не смог бы управлять своим кораблем эффективно: для этого у него не хватало ни здравого смысла, ни опыта. Джека не особенно волновал боевой дух команды. Они уже достаточно неплохо управлялись с пушками, и он уже не раз замечал, что, как только корабль вступает в бой, орудийные расчеты работают быстро и слаженно, а грохот выстрелов и пороховой дым уничтожают остатки робости даже в самых безнадежных матросах. В бою они иногда могли, как бы случайно, избавиться от некоторых наиболее жестоких офицеров, но он никогда не видел, чтобы они прекращали сражаться, если только их корабль не был вынужден спустить флаг.

Нет, в этом сражении – ибо оно должно было состояться независимо от того, присоединится к французам этот семидесятичетырехпушечный или нет, – все почти наверняка будет решаться маневрами, управлением кораблями; а с плохой дисциплиной на "Великолепном" и при неважных ходовых качествах "Темзы" эта высокая вероятность неудачи так глубоко тревожила его, что ему стоило больших усилий не строить постоянно в голове таких планов боя, которые сводили бы эти факторы почти к нулю.

– Полагаю, что нет более бесполезного занятия, – сказал он вслух. – чем разговоры о том, как вести морское сражение, пока вы не узнаете направление и силу ветра, численность кораблей с обеих сторон, их взаимное расположение, состояние моря и то, состоится ли оно днем или ночью... Боже, Стивен, могу поклясться, что я слышал запах жареного сыра. Мы не угощались поджаренным сыром перед тем, как сыграть, уже целую вечность, а то и больше.

Последовала короткая пауза, и на некотором расстоянии, сквозь запах моря, шум натянутого такелажа и скрип дерева, послышался голос Киллика, обращавшегося к своему помощнику:

– Ты меня слышал, Арт. Сто раз повторять не буду. Я сказал, открой дверь своей задницей и дай мне пройти.

Почти сразу же после этого он вошел, держа в руках великолепное серебряное блюдо с маленькими тарелочками поджаренного сыра. Он поставил его на столик для ужина с выражением угрюмого триумфа на лице и сказал:

– С этого бристольского судна стюарду казначея дали немного сыра. Чеддера. А я у него взял.

Стивен как можно тщательнее вытер дно своей второй тарелочки кусочком сухаря, допил вино и сказал:

– Хотите, я расскажу вам об одной мысли, которая не давала мне покоя с самого Бенинского залива, когда вы рассказали мне о своем беспокойстве по поводу двух кораблей? Я, конечно, не разбираюсь ни в морской стратегии...

– О, ну, я бы так не сказал.

Стивен поклонился.

–... ни в тактике...

– В конце концов, все относительно.

– Тем не менее, одним из судов, о которых идет речь, был фрегат, и я всегда считал, что, когда вступают в бой линейные корабли, обязанность фрегата – быть на расстоянии, передавать сообщения, повторять сигналы, подбирать выживших, цепляющихся за обломки, и, в конечном счете, преследовать и атаковать фрегаты противника, когда они попытаются спастись бегством, но ни в коем случае не вступать в бой.

– Все, что вы говорите, справедливо, если речь идет о баталиях флотов. Линейные корабли не стреляют по фрегатам во время сражений флотов, – хотя было исключение, которое я видел в битве на Ниле, – если только фрегаты сами не открывают по ним огонь. В конце концов, кобель сучку не кусает, и здесь примерно то же самое. Но мы не составляем флота, и два линейных корабля – это не линия баталии. Все зависит от ветра и погоды, времени суток, а также от того, какое волнение на море; но когда встречаются небольшие эскадры, вполне может возникнуть общая схватка, в которой участвуют фрегаты и даже шлюпы. Будьте добры, передайте мне вашу канифоль, – К этому времени они уже начали играть.

– Я удивляюсь, – и у меня есть на то причины, – что человек вашего, я бы даже сказал, богатства и положения, член парламента, занимающий высокое место в списке капитанов по производству и пользующийся уважением при дворе, не может или, скорее, не хочет купить кусочек канифоли.

– Вы должны учитывать, что я семейный человек, Стивен, у меня есть сын, которому нужно дать образование, и дочери, которым нужно готовить приданое и покупать одежду, а еще обувь – два, а иногда и три раза в год. Палантины. Когда вы начнете беспокоиться о состоянии Бригиты и ее палантинах, вы тоже будете экономить на канифоли. Попомните мои слова. Вы не находите, что сыр прекрасно успокаивает желудок? Думаю, что я сегодня отлично высплюсь.

– У меня такое же впечатление, – сказал Стивен. – Я пропустил свою обычную, очень умеренную дозу листьев коки и позволил себе выпить два лишних бокала портвейна. У меня уже глаза слипаются. Прошу вас, передайте партитуру: я это адажио не очень хорошо помню.

Поджаренный сыр трудно назвать снотворным, но то ли время, то ли погода, то ли какие-то особые свойства сыра, воздействующие на умы, измученные тревогой, заставили Стивена проспать до тех пор, пока не подали сигнал к завтраку для матросов, в то время как Джек – с одним перерывом, когда его внутреннее чутье уловило, что северо-западный ветер усилился, так что вахтенный офицер взял риф на грот- и фок-марселях, – лежал, тихо сопя, пока смутная фигура рядом с ним не закричала срывающимся от волнения юношеским голосом:

– Сэр, сэр, прошу вас. С "Лавра" сообщили, что противник виден на северо-северо-западе, примерно в сорока километрах, направляется на юго-запад.

– Число? Типы судов?

– Нет, сэр. На северо-северо-западе очень плохая видимость.

– Благодарю вас, мистер Хоббс. Я тотчас же поднимусь на палубу.

Так он и сделал, присоединившись ко всем офицерам и мичманам ночной вахты, которые все еще были в ночных рубашках и накинутых поверх сюртуках, и все они пристально смотрели по носу с левого борта туда, где в слабом утреннем свете под серым небом уже виднелся корпус "Лавра", идущего под всеми парусами и отбрасывающего прекрасную носовую волну, а его сигнальные флаги все еще развевались.

Все присутствовавшие повернулись, чтобы пожелать коммодору доброго утра. Он сказал сигнальному лейтенанту:

– Передайте, пусть спросит "Рингл", имеют ли они какое-либо представление о числе и типах судов противника.

Наступила пауза, во время которой над горизонтом на северо-западе пронесся шквал.

– Ответ отрицательный, – наконец сказал сигнальный лейтенант.

– Лавр, повторите приказ "Ринглу": приблизиться к врагу под американским флагом. Уточнить число и типы судов. Потом отойти на юго-восток, пока не будут видны только их марсели. Доложить через... – Джек внимательно посмотрел на небо. – ...один час. Получение приказа не подтверждать. А теперь эскадре: Курс восток-северо-восток и полрумба к востоку под всеми парусами, – На дневной вахте пробила одна склянка, и Джек сказал: – Капитан Пуллингс, если ваши люди хоть немного похожи на меня, они, должно быть, уже чертовски проголодались. Давайте все позавтракаем.

Звуки дудок и топот ног по палубе разбудили, наконец, доктора Мэтьюрина; поэтому он сел за стол раньше всех, поскольку заботился об умывании, причесывании и бритье не больше, чем отшельники Фиваиды[156]. Со шканцев Джек направился на корму, в штурманскую каюту, за ним последовали Том, первый лейтенант и штурман. В это время солнце начало пробиваться сквозь облака на востоке.

– Доброе утро, коммодор, – поздоровался Стивен, уже вплотную занявшийся яичницей и отличным беконом, приготовленным корабельным мясником. – Доброе утро, Том. Вот дела. Я так сильно проспал, пропустил утренний обход, кофе почти остыл, а вокруг бегают люди и кричат: "О, о, враг поблизости. Что нам делать, чтобы спастись?" Правда ли это, любезные?

– Увы, это чистая правда, – согласился Джек, печально опустив голову. – И я с сожалением должен сообщить вам, что они находятся в пределах тридцати километров, а то и меньше.

– Не беспокойтесь, доктор, – сказал Том. – У коммодора есть план, который станет для них страхом и препоной[157].

– А нам он о нем поведает? Расскажет в выражениях, понятных для самого скудного ума?

– Дайте мне доесть баранью отбивную и собраться с мыслями, – сказал Джек. – и я в вашем распоряжении... Что ж, – сказал он наконец, вытирая рот. – все, что я могу предложить, носит чисто теоретический характер, ничем не обоснованный, и, естественно, таковым и останется до тех пор, пока мы не узнаем численность противника. Но я исхожу из трех предположений: во-первых, он ищет пропавший семидесятичетырехпушечник; во-вторых, он обременен транспортами и потому постарается избежать боя, если будет такая возможность; и в-третьих, в данный момент этот северо-западный ветер ему благоприятствует, но он редко дует в этих водах, и к вечеру или чуть позже он изменится на гораздо более привычный юго-западны, что, безусловно, гораздо удобнее для моего плана.

Том кивнул и сказал:

– Вот это верно.

– Итак, предполагая, что все это так и есть, я направлюсь на восток-северо-восток, наблюдая за ним, если только погода останется ясной, а "Рингл" будет находиться, скажем, в пятнадцати километрах, – обычное судно, ничего не подозревающий маленький американский капер, судов одинаковой конструкции и с таким же оснащением десятки, – а "Лавр" будет повторять сигналы. А потом, когда французский коммодор будет далеко к югу от нас... Том, передайте мне, пожалуйста, хлебную тарелку, – Он разломил сухарь, расчистил место на столе и сказал: – Уже личинки завелись? Вот этот большой кусок, с червяком внутри, это место назначенной встречи. А вот мы, немного к востоку. Вот французы, они за горизонтом, и ни один их фрегат не ведет разведку; они направляются в назначенное место. Когда они доберутся туда, – что при таком попутном ветре произойдет сегодня, – так вот, когда они доберутся туда и не найдут тот линейный корабль, они развернутся и направятся в Ирландию. К этому времени, по всей вероятности, ветер сменит направление на юго-юго-западное и снова станет для них попутным. Да, но мы уже тут как тут, – Он постучал пальцем по кусочку сухаря. – и как только они пройдут параллель с той точкой, где мы их впервые увидели, как только они окажутся к северу от нас, тогда мы и займем наветренное положение! Мы будем идти с наветренной стороны и, в принципе, сможем навязать им бой, нравится им это или нет.

– Прекрасный план, – сказал Стивен, глядя на сухари. – И вы его очень доступно объяснили. Но, – он покачал головой. – это отвратительная необходимость.

Неприязнь Стивена к убийству других людей часто смущала Джека, чьей профессией это было, и он быстро добавил:

– Конечно, это только идеальный вариант развития событий. Этому может помешать тысяча причин: северо-западный ветер не изменится или совсем утихнет, какой-нибудь чересчур шустрый капер, который увидит нас и доложит о нашем присутствии, подкрепление, прибытие другого линейного корабля, шторм, который лишит нас мачт... и в любом случае, все эти мои предсказания, возможно, в духе старины Мура[158]...

– С вашего позволения, сэр, – сказал вошедший мичман, обращаясь к своему капитану. – мистер Сомс передает наилучшие пожелания и сообщает, что "Лавр" сигналит, что видит два линейных корабля, вероятно, семидесятичетырехпушечных, два фрегата в сопровождении, фрегат или корвет километрах в пяти впереди и четыре транспорта, два из которых сильно отстают.

– Спасибо, мистер Дормер, – сказал Том Пуллингс. – Я сейчас приду и сам взгляну, – Он улыбнулся Стивену и, когда молодой человек ушел, сказал: – Я считаю, что слова коммодора совсем не то же, сэр, что предсказания Фрэнсиса Мура. Думаю, мы их накроем...

– Тише, Том, – сказал коммодор. – Знаете, цыплят ведь по осени считают.

– Совершенно верно, сэр, – согласился Том, дотрагиваясь до деревянного хлебного блюда. – Я чуть не сболтнул лишнего, – Он встал, поблагодарил за завтрак и поспешил обратно на шканцы.

В целом прогноз Джека оказался достаточно верным, но и его оговорки тоже. Ветер сменился на юго-юго-западный раньше, чем он ожидал, так что французской эскадре пришлось лавировать, галс за галсом, на пути к месту встречи; а затем коммодор Эспри-Транквил Мэстраль, ветеран огромной экспедиции, отправленной в залив Бантри в 96-м году[159], в которой было не менее семнадцати линейных кораблей и тринадцать фрегатов, решил ждать семидесятичетырехпушечник из Америки до четырнадцатого числа, особенно удачного дня; и даже тогда он не поднимал паруса до самого благоприятного часа, то есть половины двенадцатого, так что в бурную, штормовую ночь, при сильном ветре в корму с левого борта, который гнал их вперед с хорошей скоростью, он и его корабли едва не ушли незамеченными.

В течение этого времени, полного ужасного беспокойства, "Беллона" и ее товарищи неуклонно продвигались на запад, чтобы через три или четыре дня настичь французов, отправлявшихся на северо-северо-восток, в Ирландию; экипажи заполнили этот мучительный период бесчисленными делами, которые всегда найдутся на корабле в море, а также умеренно успешной ловлей рыбы с борта.

Позицию, в которой должна была расположиться эскадра, несколько южнее и восточнее точки, которой французы должны были достичь самое большее через три дня, сообщили "Лавру" и "Ринглу"; но за почти вдвое больший промежуток времени дрейф по океанским водам, ненастная погода и склонность людей к ошибкам лишили этот предполагаемый срок какого-либо смысла, и только когда Мэстраль уже шел своим курсом с четырнадцатого числа, "Рингл", идя очень круто к ветру, в семь склянок на утренней вахте прорвался сквозь сильное волнение и шквал с дождем и сообщил, что через полчаса после заката вчера они видели на северо-востоке мачты французов, которые следовали в том же направлении.

Последние полтора дня Джек Обри почти все время проводил на палубе или на мачте, очень мало говорил, еще меньше ел, был бледен и замкнут. Теперь он немного выдохнул, и началась погоня, что требовало срочной установки дополнительных бакштагов, брасов, вант и штагов, которые позволили бы кораблям выдерживать давление всей массы парусов, которую матросы ставили с такой быстротой.

Только полное напряжение сил и умения всех моряков, все это сложное управление кораблем и всей эскадрой помогли ему снова не впасть в горькое самобичевание из-за того, что был так близок к провалу из-за чрезмерной уверенности в собственных суждениях. Как только "Беллона" была приведена в надлежащее состояние, больше всего сил приходилось тратить на "Темзу". Он провел у нее на борту целый день, довольно любезно показывая им, как выжать из парусов дополнительный узел или даже две-три сажени; но, хотя и наметились некоторые улучшения, он вынужден был признать, что, даже когда он приложил все усилия, судно все еще оставалось слишком медлительным для фрегата, и теперь его могли исправить только радикальные меры. Нельзя было сказать, что у нее были какие-то дефекты корпуса, но было совершенно ясно, что при нынешней оснастке она не могла идти быстрее. Чтобы воспользоваться преимуществами своих обводов, "Темза" должна была иметь дифферент на корму по крайней мере в полметра; но исключительно для того, чтобы улучшить ее внешний вид, все ее грузы, балласт, вода, припасы были уложены так, чтобы мачты стояли вертикально, ровно перпендикулярно, ведь это было красиво. Томас сказал, что это самый элегантный корабль в порту, когда его реи выровнены с помощью брасов и топенантов, а мачты расположены под прямым углом к поверхности моря, и принц Уильям часто хвалил ее внешний вид. Джек не стал высказывать свое мнение о компетентности принца Уильяма в оценке боевых качеств судов, но сказал, что, когда они будут в бухте Корк, то попробуют сделать небольшую осадку на корму и провести сравнительные испытания, а затем он пожелал всем доброго дня и покинул фрегат в немного улучшившемся настроении. Не успел он вернуться на "Беллону", как "Темза", проявляя излишнее рвение, потеряла фор-брам-стеньгу.

Тем не менее на второе утро, ближе к концу утренней вахты, низкое небо немного прояснилось, и в северо-восточной части горизонта показались слабые белые отблески парусов французской эскадры. Джек довольно долго разглядывал их с верхушки мачты, пытаясь составить общее представление об их ходовых качествах, и, наконец, спустившись вниз, был встречен неприятным, неодобрительным взглядом Киллика.

– Ну, вот, сэр, – завел он знакомую ворчливую песню. – Ваша лучшая рубашка и адмиральская форма уже полсклянки как готовы. Вы же не забыли, что сегодня обедаете в кают-компании? Даже доктор, и тот вспомнил, и сам переоделся.

Общее возбуждение от погони вселило новые силы в повара кают-компании, и он использовал большинство самых редких и дорогих ингредиентов: херес в черепаховом супе, портвейн в соусе для молочного поросенка, бренди в одном из любимых матросских блюд коммодора, фу-фу, которое обычно готовится из ячменя и патоки, но теперь было еще с медом и коньяком.

Джек впервые за долгое время так превосходно пообедал; успешная погоня, четко слышимая скорость корабля, громкий плеск воды о борт, ощущение того, как с готовностью гнется рангоут, – все это сняло большую часть напряжения, создаваемого адмиральской формой на почетном госте, и общая беседа была веселой и непринужденной. Несколько офицеров видели, а чаще слышали что-то о катастрофической попытке Гоша[160] с огромным, плохо управляемым флотом вторгнуться в залив Бантри в 96-м году, и, хотя по большей части они избегали разговоров о службе, у них было что рассказать об этом скалистом побережье со страшными штормами с юго-запада, скале Фастнет, коварных приливах и отливах у островов Скеллиг[161], – замечания, которые, однако, были бы более своевременными, если бы уже не дул как раз такой ветер и если бы падающий барометр не указывал на то, что вскоре он будет дуть еще сильнее.

После кофе Джек предложил Стивену надеть брезентовую куртку и зюйдвестку – очень подходящее в этом случае название, – и пойти с ним посмотреть на корабли противника с носа, прихватив с собой подзорную трубу. На баке было сыро, там смешивались брызги от несущихся за ними волн и воды, поднимаемой "Беллоной", когда она зарывалась носом, и видимость была настолько плохой, что Джек предложил подняться на фор-марс и позвал Бондена.

Стивен возразил, что он совершенно оправился и что у него достаточно сил для этого простого, привычного восхождения. Джек крикнул чуть громче, Бонден подбежал к ним, и Стивен подчинился, заметив про себя: "Таким образом, я могу утешиться тем, что меня легко и безопасно поднимут на эту мачту и в то же время я сохраню самоуважение".

С высоты примерно в двадцать пять метров перед ними действительно открывался прекрасный вид на серое, испещренное белыми точками, исхлестанное порывами ветра пространство океана, а на северо-востоке виднелись те паруса, которые они так долго искали. Видны были не только марсели, но иногда и нижние паруса, а кое-где можно было разглядеть и корпус. "Беллона" еще не совсем встала прямо в кильватер кораблям противника, поскольку самый быстрым способом сделать это было приблизиться к ним по как можно более прямой линии, а не зигзагом, поэтому с фор-марса они все еще видели французскую линию сбоку. Джек передал подзорную трубу.

– Два двухдечных линейных корабля и одно маленькое судно далеко впереди, – сказал Стивен. – Затем еще четыре, которые, как я полагаю, являются транспортами. И два фрегата.

– Да, – сказал Джек. – Как хорошо он управляет этими транспортами: все точно на своих местах. Их коммодор знает свое дело. Они быстрые, даже очень быстрые для транспортов, но я почти не сомневаюсь, что мы их нагоняем, – Он повернул винт на трубе, который разделял объектив на две половины, и сказал: – Теперь вы видите два изображения переднего линейного корабля, которые чуть соприкасаются; если они останутся на том же расстоянии, как сейчас, то мы движемся с одинаковой скоростью; если они разделяются, то мы отстаем; а если они накладываются друг на друга, то мы нагоняем. Нужно немного подождать, чтобы заметить разницу.

Стивен все смотрел и смотрел; после долгой паузы, во время которой он указал на буревестника, мчавшегося навстречу пенящемуся валу, он снова вгляделся и воскликнул:

– Они соединились. А теперь накладываются друг на друга!

– Мы действительно довольно быстро их догоняем, и я думаю, что если мы оставим "Темзу" идти своим ходом, то, возможно, догоним их к середине утра, когда уже будет видна земля. Я думаю, что их коммодор почти наверняка развернется и примет бой там, а не среди этих зловещих скал у неизвестного побережья; кроме того, это может позволить ему высадить свои войска на берег под прикрытием одного или обоих фрегатов.

– А наши фрегаты разве их не уничтожат?

– Возможно. Но они будут сильно уступать в весе бортового залпа. Один французский корабль, по-моему, тридцатишестипушечный и почти наверняка вооружен восемнадцатифунтовыми орудиями, а другой – тридцатидвухпушечный, с таким же калибром. Наша бедная "Темза" несет только двенадцатифунтовки, а "Аврора" так и вообще девятифунтовые...

Стивен еще что-то сказал, но Джек явно его не слышал, пристально наблюдая за противником.

– При нынешнем положении вещей, – сказал он наконец. – чем скорее мы вступим в бой, тем лучше, – и, повернувшись, крикнул вниз Мирзу, который возился на баке: – Я прошу вас, главный канонир, проверьте рым-болты у орудийных канатов. Завтра им придется нелегко.

- Если хоть один из них вылетит, сэр, – ответил канонир, с усмешкой взглянув на него. – можете меня самого зарядить в пушку, а потом выстрелить.

Джек рассмеялся, но, спустившись на палубу, сказал Стивену вполголоса:

– Насколько я помню, у французов приказ плыть в залив Бантри или устье реки Кенмэр. Вам знакомы эти места, или все эти глубокие бухты в том районе?

– Почти нет, и то с чисто сухопутной точки зрения. Я вообще не знаю местность к западу от Корка. Однажды я действительно гостил у Уайтов; не тех, из Бантри, а у их родственников, живущих между Скиберином и Балтимором. Меня туда занесло, когда я услышал, что кто-то якобы видел орлана-белохвоста на Чистом острове. Но как проводник я бесполезен, а тем более как лоцман, Боже меня упаси.

– Если все останется, как прежде, то мне все относительно ясно, – сказал Джек.

Все, разумеется, не осталось, как прежде: ветер усилился, сменив направление на западное, так что они могли нести только полностью зарифленные марсели, но и с ними продолжали мчаться с головокружительной скоростью. Ночь оказалась такой непроглядной, какую только можно себе представить, небо было полностью затянуто облаками, которые опускались чуть ли не до верхушек мачт, шел частый дождь, постоянно переходящий в очень сильные шквалы. Ни малейшей возможности провести наблюдения, и на счисление пути едва ли можно было полагаться.

На "Беллоне" горели все три больших кормовых фонаря, и время от времени Джек Обри оставлял свою скрипку или игру в карты со Стивеном, чтобы постоять рядом с ними на юте, наблюдая в их свете за проливным дождем или вглядываясь в темноту за кормой в поисках своей эскадры; в восемь склянок, когда на борту "Великолепного" сменялась вахта, было видно тусклое свечение, и один или два раза вспыхивал огонек в том месте, где, как он предполагал, был "Рингл", прямо на траверзе; но почти все остальное время его окружала одна ревущая тьма, будто какая-то чуждая форма жизни. Через некоторое время, когда он вернулся на шканцы, лампы на нактоузе горели так ярко, что даже в отраженном свете он узнал вахтенного мичмана, скрывшегося под непромокаемой одеждой и шляпой.

– Скверная ночь, мистер Уэзерби, – сказал он. – Надеюсь, погода не повлияла на ваш боевой настрой?

– О нет, сэр, – ответил парень, смеясь от возбуждения. – Разве это не весело?

Каждые несколько склянок он выходил – а иногда и пробирался ощупью, – на ют, ощущая меняющиеся силы ветра и моря: завтра должен был начаться большой весенний прилив, и ему уже казалось, что среди бесчисленных факторов, воздействующих на корпус судна, он различает его первые движения.

– Ветер теперь уже почти западный, – сказал он Стивену, вернувшись из одного из таких обходов ближе к концу ночи. Но доктор спал, согнувшись в кресле, и его голова покачивалась в такт движениям судна, которое неслось сквозь темноту.

Казалось, не прошло и мгновения, как сам Джек задремал, но крик дозорного на баке "Буруны по правому борту" прорвался сквозь подступающий сон, и он оказался на палубе прежде, чем мичман успел добежать до него с сообщением. Миллер, вахтенный офицер, уже вытравил шкоты, чтобы сбавить ход судна, и они с Джеком стояли, прислушиваясь; сквозь общий шум ветра и грохот бурлящих волн доносился серьезный, размеренный шум прибоя, разбивающегося о берег или риф.

– Дать две голубые ракеты, – произнес Джек: это был условленный сигнал; и на этот раз, несмотря на ветер и вездесущие брызги, которые заливали все вокруг, они сразу же взмыли вверх, отчетливо демонстрируя всем свою неземную голубизну.

– Действительно, небо стало выше, почти прояснилось, – сказал лейтенант.

– Через полсклянки будет день, – сказал штурман. – На востоке уже можно различить проблески.

Проблески зари все увеличивались; западный ветер, хотя и был по-прежнему очень сильным, приносил меньше дождя и больше облаков, и вскоре их привыкшие к темноте глаза различили сначала длинный мыс слева по борту высотой метров тридцать, вершину которого покрывали облака; со стороны, обращенной к морю, виднелись острова, а с правого борта был еще более длинный, еще сильнее закрытый тучами мыс, с западной стороны которого волны разбивались с такой потрясающей, ритмичной торжественностью; между ними лежала узкая скалистая бухта, вдававшаяся в сушу, конец которой терялся во мраке; и по мере того, как становилось все светлее, а вода становилась менее темной, они увидели еще один округлый остров чуть дальше, ближе к северному берегу. У этого берега острова стояли два корабля. Джек взял подзорную трубу Миллера. Это были французские линейные корабли, и по мере того, как он с предельной сосредоточенностью разглядывал их, он все больше и больше убеждался, что они тоже не уверены в том, где именно находятся. Действительно, при такой видимости это могло быть любое из полудюжины похожих мест. И было ясно, что они пытались это выяснить, ожидая появления заранее предусмотренных сигналов и лоцманов: у одного на мачте развевался зеленый флаг.

– Склянки не бить, – сказал он, прерывая корабельный распорядок дня: в этот момент ему не нужны были никакие утренние церемонии.

– Есть не бить склянки, сэр, – отозвался квартирмейстер.

– С вашего позволения, сэр, – сказал Миллер, указывая на первый остров за северной оконечностью залива, который оказался целой небольшой группой островов.

– Вижу, – сказал Джек. – Очень хорошо, – Потому что там, в бухте, настолько укромной, защищенной и скрытой от посторонних глаз, насколько можно было пожелать, невидимой с берега и из большей части залива, стояли транспорты и оба фрегата.

С жестокой радостью он понял, как обстояло дело. Узкий залив тянулся прямо на северо-восток: если бы французский коммодор завел свою эскадру вглубь, при таком ветре он никогда не смог бы выйти обратно. Он пытался убедиться, что это то самое место, и уже продвинулся на довольно опасное расстояние.

Все офицеры были на палубе.

– У нас не осталось никого, кто знает ирландские воды? – спросил Джек.

– Нет, сэр, – ответил Миллер. – Даже Майкл Тирни умер в Бенинском заливе. Но штурман сейчас роется в своих картах и попросил произвести промер глубины.

– Это уже не важно, – сказал Джек. – Бейте боевую тревогу, – Он выбежал на ют и посмотрел за корму. Все были на местах, "Великолепный" на расстоянии кабельтова, за исключением "Темзы", которая ушла сильно к востоку, почти за другим мысом, закрывающим бухту. "Рингл", как верный помощник, покачивался на огромных волнах в пятидесяти метрах с кормы "Беллоны". – Доброе утро, Уильям, – крикнул он. – Как у вас дела?

– Доброе утро, сэр, – ответил Рид. – Отлично сэр, благодарю вас.

Вернувшись, Джек сначала подал сигнал "Темзе" присоединиться к эскадре, а затем "Великолепному" подойти на расстояние оклика.

Шестидесятичетырехпушный корабль подошел к "Беллоне" с подветренной стороны, и Джек крикнул своим громогласным голосом:

– Капитан Дафф, вон там стоят французские линейные корабли. Мы сейчас же атакуем их, а пока мы будем подходить, давайте немного перекусим. Я нападу на флагман, а вы и "Темза" займитесь вторым кораблем.

– Буду очень рад, сэр, – ответил Дафф, улыбаясь, а его команда проревела троекратное "ура".

Прежде чем спуститься вниз, Джек отдал приказ "Авроре", "Камилле" и "Лавру" вести из-за островов незаметное наблюдение за транспортами и их эскортом. У него были все основания надеяться захватить их без лишних потерь, если он добьется успеха здесь, в заливе.

Спиртовка и усердие стюарда могут творить чудеса даже в условиях сильного шторма, и Джек Обри, оставив кофейник Стивену, который унес его в лазарет, снова вышел на палубу согретым и сытым. На нем была обычная для таких случаев одежда: старый форменный сюртук, поношенная шляпа с медной окантовкой, на которой виднелось множество зарубок, тяжелая абордажная сабля, заменявшая шпагу, сапоги и шелковые чулки (они были гораздо лучше на случай ранения). Он окинул взглядом палубу, – все было в идеальном боевом порядке, который капитан Пуллингс так хорошо знал, – потом взглянул на другую сторону залива, где "Темза" быстро набирала ход, и на французов, которые, в свою очередь, сдвинулись от острова на южную сторону залива, к тому, что смутно было похоже на деревню, где они легли в дрейф под штормовыми парусами и, возможно, заведя вперед стоп-анкеры. "Великолепный" держался на расстоянии кабельтова за кормой, двигаясь так же уверенно под теми же плотно зарифленными марселями.

– Товарищи, – сказал Джек спокойным голосом, который, однако, был хорошо слышен за ревом ветра. – мы собираемся атаковать флагманский корабль с наветренной стороны, в то время как "Великолепный" займется его спутником. Я собираюсь подойти к ним так близко, чтобы наши ядра пробивали им оба борта, чтобы закончить дело быстро. И будь проклят тот, кто первый запросит пощады.

С борта "Великолепного" донеслись восторженные крики, а над палубой потянулся запах фитилей, зажженных у каждой пушки, – аромат, сравнимый только с пороховым дымом. Однако "Темза" не поддержала крики "ура" на других кораблях, хотя и находилась довольно близко. Джек взял свою подзорную трубу: они попали в беду, оказавшись слишком близко к рифу, и теперь не могли ни повернуть, ни двигаться вперед.

Первое пристрелочное ядро французов упало в море рядом с бортом. Следующее угодило в цель где-то в районе левого якорного клюза. Том отклонил корабль от курса ровно настолько, чтобы передние орудия правого борта смогли ответить, и теперь, несмотря на ветер, дувший прямо в корму, был слышен и запах порохового дыма.

Как быстро они промчались последние несколько сот метров! В какой-то момент вы еще могли заметить чайку или эту проклятую неуклюжую "Темзу", а в следующий вокруг уже стоял оглушительный рев битвы между ставшими рей к рею кораблями, где бортовые залпы теряли всякое единство и сливались в непрерывный смертоносный грохот. Корабли столкнулись, и французы попытались броситься на абордаж, вопя изо всех сил. Их отбросили, и вскоре раздался более громкий, торжествующий рев, затем еще один, когда вся бизань-мачта французского корабля рухнула за борт, увлекая за собой грот-стеньгу. Вражеский корабль больше не мог идти носом к ветру, и его развернуло влево; но он по-прежнему слушался руля и направился на северо-восток вдоль берега, ведя огонь со своего неповрежденного борта, пока, в самой высокой точке прилива, через одиннадцать минут после первого выстрела, не налетел на скалистый выступ прямо напротив деревни.

Джек привел "Беллону" к ветру и потребовал от французов сдаться, что они и сделали после минутного колебания. Даже если бы они смогли навести орудия, а это было уже невозможно, они находились под таким ужасным углом на скале среди прибоя, что у них не было никакой надежды. Однако так далеко в глубине залива и на этих отмелях прибой был гораздо менее страшен, чем это казалось сначала. Кормовые шлюпки доставили французского коммодора и его офицеров на борт без особых трудностей и отвезли обратно призовую команду, в том числе, по настоятельной просьбе французов, и Стивена Мэтьюрина, потому что их собственный хирург был убит, когда поднялся на палубу, чтобы посмотреть на сражение. Призовая команда была номинальной и, на крайний случай, включала совсем небольшой отряд морских пехотинцев, потому что, даже если бы он и предполагал возможные трудности на борту приза, у Джека не было времени ни на что другое. Под мчащимися облаками он увидел, как "Великолепный" предпринял чрезвычайно смелый, но опасный маневр, вырвавшись вперед и внезапно попытавшись обойти француза с носа, чтобы обстрелять его продольными бортовыми залпами. Но его корабль или умение его матросов подвели его, и "Великолепный" не смог завершить поворот. Он замер против ветра, не в силах маневрировать, а французский корабль расстреливал его, снес грот- и бизань-мачты, а затем "Великолепный" лег на прежний правый галс. Противник, разумеется, привелся к ветру и прошил его продольным бортовым залпом.

Если бы не приближение "Беллоны", то "Великолепный" был бы уничтожен или захвачен. А в сложившейся ситуации французский корабль поднял нижние паруса и, держа, круто к ветру, помчался к оконечности южного мыса, а затем в открытое море за ним, едва сохранив мачты и паруса, и исчез, направляясь на восток и увеличивая скорость, нисколько не заботясь о своих товарищах в той уединенной бухте.

Причина этого стремительного бегства стала ясна мгновение спустя, когда из-за северного мыса показались два английских линейных корабля и фрегат. Джек подал им сигнал лечь в дрейф, подчеркнув этот приказ выстрелом из пушки, велел Тому присмотреть за "Великолепным" и, если его можно будет оставить, продвинуться как можно дальше к бухте, где стояли транспорты, после чего спустился в "Рингл".

Он поднялся на борт ближайшего линейного корабля, "Ройял Оук", где его, закопченного пороховым дымом и забрызганного кровью, встретили со всеми почестями, полагающимися обладателю брейд-вымпела, и с большим энтузиазмом.

– Джентльмены, у меня для вас хорошие новости, – сказал он. – Вон там, среди группы островов, есть бухта, – Он показал пальцем. – в которой скрываются четыре французских транспорта и два фрегата. Я бы их сам захватил, но у меня в трюме метр воды, и она быстро поднимается, после того как я дрался вон с тем господином, который сел на мель, – он сражался с крайним ожесточением, – и мой корабль идет медленно и тяжело.

Они отнеслись к нему с бесконечным вниманием: конечно, они сделают все, что он пожелает, они искренне поздравляют его с победой и надеются, что потери у него небольшие, и они благодарили Господа за то, что им было приказано покинуть Берхейвен[162] из-за слухов об артиллерийской канонаде. Его проводили в каюту: будет ли коммодору угодно выпить чашку чая или какао? А может, джина и горячей воды, или местного виски? Все это время они приближались к бухте, и теперь капитаны фрегатов Джека поднялись на борт, с нетерпением ожидая новостей, но опечаленные потрепанным видом "Беллоны": было видно, что ей действительно приходится нелегко, а ее насосы выбрасывают воду в подветренную сторону.

Один из французских фрегатов в бухте решил попытать счастья. Они перерубили якорный канат, протиснулись через невероятно узкую брешь и помчались на восток, опережая шторм, подняв все паруса, чтобы присоединиться к линейному кораблю и вместе уйти обратно во Францию. Остальные сдались перед лицом превосходящего противника: к этому времени "Беллона" присоединилась к остальным судам.

– Уильям, – обратился Джек Обри к Риду на тендере. – пожалуйста, отправляйтесь к доктору и скажите ему, что капитан Гири одолжит нам матросов для откачки воды и проводит обратно в Бантри, где нас подлатают, а "Уорвик" возьмет на буксир беднягу "Великолепного". Скажите ему, что все в порядке и что я надеюсь приехать и повидаться с ним через день или два. Это совсем недалеко по суше; вот почему весть о нашем прибытии сюда так быстро дошла до Бантри: мальчишка приехал на осле и сообщил им, что наконец-то прибыли французы.

Наконец-то прибыли французы, которых так долго, долго ждали. Хотя сейчас все, казалось, пошло наперекосяк, здесь, по крайней мере, был большой французский корабль, и на нем было полно людей и много оружия.

Начался отлив, вода отошла невероятно далеко, и французский корабль тяжело осел, а его израненные шпангоуты скрипели и даже ломались под его весом. Большинство пленных находились на орудийных палубах, но некоторые помогали призовой команде выполнять различные работы, а другие вместе со Стивеном переносили раненых в госпиталь Святого Сердца, расположенный за Данири. Некоторые мужчины из деревни до революции служили в том или ином ирландском полку на французской службе и до сих пор бегло говорили на этом языке; наверняка именно они узнали о цели экспедиции и характере груза на корабле. Слухи об этом быстро распространились, и к тому времени, когда Стивен вернулся из больницы с отцом Бойлом, у севшего на мель корабля, чья сторона, обращенная к суше, была уже почти сухой, собралась шумная толпа, и слышались угрожающие крики. К борту была приставлена неуклюжая лестница, и на платформе у ее подножия стояли часовые из морских пехотинцев "Беллоны", выглядевшие одновременно злыми и встревоженными, потому что, кроме того, что мужчины из деревни были уже готовы забросать их камнями, на берегу было много водорослей, ила и всякой грязи, которыми местные женщины, уже распустившие волосы, собирались в них швырять, испачкав их безупречную униформу.

Они освободили место для отца Бойла и Стивена, и молодой офицер прошептал:

– Я боюсь, что они могут попытаться прорваться на борт.

Наполовину поднявшись по лестнице, Стивен обернулся и сказал по-ирландски:

– Люди Данири, я вижу, что вам нужно оружие.

– Верно, – послышались крики в ответ. – И мы его получим.

– Если вы возьмете в руки это оружие, оружие от человека, который держал в плену папу римского и который стал магометанином в Каире[163], оно станет вашим проклятием и верной смертью, Господь да оградит нас от зла. Разве вы не знаете, что вся округа взбудоражена известием о приходе французов? Ополчение всего Западного Корка и графства Керри уже в походе, и каждый, у кого найдут ружье с этого корабля, будет повешен. К вечеру повсюду будут стоять виселицы, и везде будут гореть соломенные крыши, – Повернувшись к священнику, он воскликнул на латыни: – Смерть в котле, человек Божий! Смерть в котле![164] Ради Бога, отец мой, успокой их, иначе завтра здесь не счесть будет вдов, – И, снова перейдя на ирландский, он сказал: – Был пророк Гиезий, как расскажет вам наш добрый отец Бойл, и ему и его ученикам предложили поесть в пустыне, но кто-то закричал громким голосом, вырывавшимся из самого сердца: "Не прикасайся к этому, о человек Божий. Яд в этом котле". Соотечественники, этот проклятый корабль станет для вас этим отравленным котлом, если, не дай Бог, вы к нему прикоснетесь, – С этими словами он поднялся на борт, оставив их в молчании.

Поздно ночью и все следующее утро ополченцы и обычные солдаты, привезшие с собой обычные орудия устрашения, – виселицу, огонь и железо, – обыскивали Данири и все близлежащие фермы и хижины. Но они ничего не нашли, кроме какого-то запрещенного спиртного, которое и выпили.

На следующий день на мессе Стивена встретили с уважением, подобающим генерал-губернатору Ольстера, и, возможно, даже с большей симпатией; многие мужчины спрашивали, не окажет ли он честь его дому и не выпьет ли с ними; а на корабле для него были оставлены подарки в виде белого пудинга, сливок и каррагенового желе. К этому времени все наиболее важные операции были проведены, и местные медики уже могли дальше позаботиться об оставшихся пациентах. У него появилось свободное время для прогулок, во время одной из которых один из многочисленных сельских джентльменов, приехавших поглазеть на севший на мель французский линейный корабль, крикнул из своей двуколки:

– Эй, Мэтьюрин! Как я рад вас видеть! Это сколько лет прошло? Давайте зайдем в этот кабачок и выпьем по стаканчику хереса, или вы предпочитаете местный самогон, – возможно, он безопаснее? Как ваши дела? Я очень рад это слышать, клянусь честью. У меня тоже все отлично. Уверен, вы же едете к Диане. Я с ней выезжал на охоту в конце марта, с гончими Нед Таафа. Прекрасный был день, мы убили двух лис. Хозяин, эй, хозяин! Два стакана хереса, пожалуйста. И немного хлеба на закуску. Анчоусов, я полагаю, нет?

Стивен посмотрел на прозрачное вино, поднял свой бокал и с поклоном произнес:

– Да благословит вас Бог, – Он достал свои элегантные часы и положил рядом, наблюдая, как центральная секундная стрелка совершает полный оборот.

Его друг внимательно наблюдал за происходящим.

– Вы ведь измеряете свой пульс? – спросил он.

– Вы правы, – ответил Стивен. – В последнее время я испытывал самые разные чувства, и я хотел определить хоть какое-то число, чтобы описать, по крайней мере, их общий эффект, то есть физическое воздействие, ведь воздействие душевное измерить нельзя. Мой пульс сейчас составляет сто семнадцать ударов в минуту.

– Я считаю, что это самое счастливое число в мире: простое число, которое нельзя разделить ни на какое другое.

– Вы правы, Станислас Рош: оно не слишком большое и не слишком маленькое. Послушайте, вы не окажете мне услугу? Не подбросите ли вы меня в этом элегантном экипаже до Бантри, где я смог бы нанять лошадь или повозку?

– Я сделаю намного лучше, поскольку Бантри находится не в том направлении, по крайней мере, для половины пути. Я отвезу вас в сам Дримолиг: разве это не любезно с моей стороны?

– Об этом стоит написать золотыми буквами, – ответил Стивен рассеянно.

И всю дорогу его разговор был таким же до неприятного рассеянным. К счастью, Станислас говорил за двоих: он рассказал о том дне с гончими Неда Таафа, о том, с каким воодушевлением Диана преодолевала огромное количество оград и канав на маленьком арабском мерине, о каждой детали долгой погони по местности, которую Стивен никогда не видел, – погони, которая закончилась совершенно неожиданным образом.

– Разве вы не удивлены? – спросил Станислас.

– Я поражен до глубины души, – сказал Стивен совершенно искренне. Но он постепенно приходил в себя, приводя свои мысли в некое подобие порядка и уже почти полностью осознавая тот факт, что через несколько минут может увидеть свою возлюбленную, и плевать на последствия. Диана гостила, и уже давно, у полковника Вильерса, своего престарелого родственника – дяди? сводного дяди? – ее первого мужа, джентльмена, о котором Стивен не знал ничего, кроме того, что он когда-то служил в Индии и очень любил рыбалку.

– Вот мы и на месте, – сказал Станислас, останавливая повозку. – Мы довольно быстро доехали. Откройте ворота, если вас не затруднит. В будке привратника почти никогда никого нет. А, пока не забыл, как офицеру флота Его Величества вам нужно носить частичный траур. Сегодня утром, как я уже вам говорил, я был в Бантри, смотрел на "Беллону" и "Великолепного", на котором уже установили что-то вроде мачты, и, к своему беспокойству, увидел приспущенный флаг. Я послал спросить, значит ли это, что доблестный капитан Дафф убит. Нет, ответили мне, он только ногу потерял. Флаг был приспущен, как я заметил, и на всех остальных военных судах, и это было делано из-за смерти члена королевской семьи, или какого-то королевского родственника, герцога Хабахтсталя, владельца замка Росснакрина, генерал-губернатора графства, который перерезал себе горло в Лондоне в прошлый четверг, – об этом только что узнали.

Это добавило изумления Стивену, – конечно, не столь ошеломляющего, но тоже значительного по любым другим меркам: после смерти этого человека не возникнет никаких трудностей с помилованием Падина и Клариссы, а его собственное состояние будет в безопасности где угодно. Он сможет купить Диане золотую корону, если она того пожелает.

– Станислас, – сказал Стивен с обочины дороги. – я не буду открывать ворота. Я попрощаюсь с вами здесь, и я благодарю вас от всей души. Я не видел Диану так давно и проплыл столько тысяч километров, чтобы оказаться здесь, что я бы хотел встретиться с ней наедине.

– Ну, конечно, разумеется. Я вас понимаю. И она тоже будет очень удивлена.

– Храни вас Бог, Станислас, прощайте.

Он прошел через калитку в прекрасный широкий двор, несколько испорченный обвалившимся куском стены из серого камня метров в семь и остовом баркаса, лежавшего у центрального фонтана. За двором раскинулся залитый ярким солнцем дом с двумя невысокими флигелями, трехэтажной центральной частью с классическим портиком и изящными ступенями, многие из которых даже были целыми.

Он почти добрался до верхней из них, заметив, что между камнями росла любопытная печеночница, когда дверь открылась сама собой и голос Дианы позвал:

– Вы привезли хлеб?

– Нет, – ответил Стивен.

Она появилась из темноты, прикрыв глаза рукой, и крикнула:

– Стивен, любовь моя, это ты? – Она сбежала по ступенькам, оступилась на последней и упала в его объятия, обливаясь слезами.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и она сказала:

– У тебя есть невероятно странная манера внезапно появляться как раз в тот момент, когда я о тебе думаю. Но, Стивен, дорогой мой, ты так пожелтел и похудел. Они там вообще тебя кормят? Ты болел? Ты ведь в отпуске, правда? Тебе нужно пробыть здесь как можно дольше, и полковник накормит тебя лососем, копчеными угрями и форелью. Он вернется перед ужином. Боже, как я рада тебя видеть. Тебе надо отдохнуть, ты выглядишь ужасно. Пойдем в мою постель.

– Ты меня зовешь в свою постель?

– Ну, конечно, пойдем со мной в постель. И больше никогда ее не покидай. Стивен, никогда больше не уходи в море.