Коммодор

ГЛАВА V

"Почему я так нервничаю?", спрашивал себя Стивен, направляясь верхом в Портсмут, "Мой разум пребывает в глупом смятении, мысли прыгают и путаются. Почему, ну почему я забыл свой кисет с листьями?" Это была прекрасная возможность продемонстрировать их способности, намного превосходящие способности мака, который приносил не более чем глупое оцепенение. "Хотя иногда хочется впасть как раз в такое глупое оцепенение", подумал он, вспомнив, что в Питерсфилде была аптекарская лавка, где он до этого покупал настойку опия.

– Отойди от меня, Сатана[63], – воскликнул он, отгоняя эту мысль.

На юго-западе собирались тучи; был уже поздний вечер, и ночь должна была наступить раньше обычного, почти наверняка принеся с собой дождь. Он давно уже выбрался с проселочных дорог и теперь направлялся к главному шоссе из Лондона в Портсмут, на которое собирался выехать рядом с Питерсфилдом: широкая и ровная дорога значительно ускорит его путешествие, и заблудиться там было бы сложно, а, как сказал сэр Джозеф со своей слабой улыбкой, на самом деле нельзя было терять ни минуты.

Поскольку настроение так легко передается не только от человека к человеку, но и от человека к собаке, кошке, лошади и наоборот, какая-то часть его теперешнего душевного состояния была связана с состоянием Лаллы, хотя ее необычное и нервозное беспокойство было вызвано довольно приземленной причиной. Время года, ее природный темперамент и множество других факторов внушили ей мысль о том, что сейчас было бы восхитительно познакомиться с прекрасным породистым жеребцом. Она подпрыгивала, иногда пританцовывая боком, иногда вскидывая голову; ее настроение было очевидно для других представителей ее вида, и бедные удрученные мерины закатывали глаза, в то время как единственный жеребец, мимо которого они проезжали, бешено носился по своему загону и ржал, а наглый осел издал громкий плачущий крик, который преследовал их за пределами возделанной земли до края бесплодной пустоши, где широкая боковая аллея соединялась с их нынешней дорогой, и они вместе бежали дальше, чтобы выйти на шоссе у виселицы. Довольная своим успехом, Лалла заржала, выгнула шею и так взбрыкнула, что Стивен воскликнул:

– Отставить, эй, оставить. Крепи. Как тебе не стыдно, Лалла! – и резко натянул поводья, чтобы остановить ее у подножия виселицы, которая всегда представляет интерес для анатома, даже такого уставшего, как Мэтьюрин.

Это зловещее место на перекрестке дорог, с зарослями кустарника по обе стороны, идеально подходящее для засады, было выбрано для демонстрации ужасных примеров; но они, похоже, не оказывали особого устрашающего эффекта, поскольку их приходилось обновлять с такой регулярностью, что две пары воронов из Селборн-Хэнгер[64] прилетали по крайней мере два раза в неделю за свежим мясом. К этому времени стало слишком темно, чтобы Стивен мог что-либо хорошо разглядеть, но краем глаза он уловил какое-то движение в зарослях дрока. Это мог быть и козел, – их здесь было немало, – но он пожалел о длинном, точно бьющем многозарядном пистолете, подарке одного агента французской разведки, который он обычно брал с собой, когда путешествовал ночью.

Он направил Лаллу вперед, но едва она миновала то место, где сходились две дороги, как позади них раздался топот копыт. Когда Стивен ездил верхом на Лалле, у него не было ни шпор, ни хлыста, и теперь он стал подгонять ее коленями, пятками и всей силой убеждения, на какую был способен, но она не обращала на это ни малейшего внимания, едва переходя на рысцу. Стук копыт раздавался все ближе и ближе, звуча с обеих сторон: стадо глупых неоседланных меринов, жеребят и фермерских лошадей с пастбища, о чем Лалла, очевидно, знала с самого начала.

– И все же, – сказал Стивен, когда за ними закрылись ворота на шоссе, и они двинулись по портсмутской дороге. – в Питерсфилде есть оружейник, и я, пожалуй, куплю пару маленьких карманных пистолетов.

Они перекусили в "Королевском дубе", где Стивен обнаружил, что забыл не только оружие, подаренное Дюамелем, но и свои деньги, и только благодаря случайно обнаруженной в боковом кармане монете в семь шиллингов он был избавлен от неловкой и, возможно, крайне неприятной ситуации. "Рассказ Джозефа сыграл свою мрачную роль", размышлял он, "несомненно: я редко бываю так рассеян".

Продолжая ехать под непрекращающимся дождем, он в мыслях вернулся к Дюамелю – агенту, который подвергся несправедливому обращению и, подозревая, что возможно, скоро будет принесен в жертву своим же правительством, стал перебежчиком, предоставив Стивену доказательства предательства Рэя и Ледворда. От Дюамеля, который ему очень нравился, он перешел к другим агентам, остановившись на человеке по имени Макэнон, нормандце из Вовиля[65], занимавшем видное положение в обществе, который частенько наведывался в Олдерни[66], чтобы повидаться с неофициальной женой, и который, как и другие, оказавшиеся в таком же уязвимом положении, был завербован противником, тем более что он испытывал к Бонапарту сильную личную ненависть, как к вульгарному итальянскому выскочке и как к человеку, отвергшему его план усовершенствования системы телеграфных сигналов. Макэнон, занимавший высокий пост в департаменте связи, передал им несколько очень точных долгосрочных прогнозов, и именно его информация стояла за секретными приказами, которые Джек Обри должен был открыть после достижения условленных широты и долготы, – приказами, в которых говорилось, что французская эскадра примерно такой же численности, но в сопровождении транспортов, должна была собраться в Лорьяне в определенный день и, после трех отдельных отвлекающих маневров, отплыть как можно ближе к указанному полнолунию. Намерение французского командующего состояло в том, чтобы взять курс на запад, как будто направляясь в Вест-Индию, ввести в заблуждение любых возможных наблюдателей, а затем направиться к юго-западному побережью Ирландии, чтобы там высадить свои войска на берегу реки Кенмэр или в заливе Бантри, в зависимости от времени, погоды и действий судов Королевского военно-морского флота.

Макэнон был очень ценным источником, хотя, как сказал Блейн, теперь их влияние на него ослабло, поскольку его неофициальная жена стала днем накручивать волосы на бигуди и разговаривать писклявым голосом. Но даже в этом случае было вполне вероятно, что его отвращение к имперскому режиму, удовольствие от опасной игры и дружба с человеком, который держал с ним связь, обеспечат его активное участие. Однако трудно было что-либо сказать наверняка. На другой стороне тоже были очень умные люди, прекрасно умевшие рапространять дезинформацию; он вспомнил Абеля, их преданного и совершенно бескорыстного союзника в Париже, чье руководство случайно позволило ему ознакомиться с планом адмирала Дюклерка по нападению на балтийский конвой, и незадолго до своей смерти он отправил его со всей искренней добросовестностью. Хорошо зная агента, заместитель Блейна – сам он в то время находился в Португалии, – сразу же начал действовать, но, к их удивлению, дополнительные корабли, посланные для охраны торговых судов, оказались в значительном меньшинстве. Конвой был сильно потрепан, был захвачен бриг, уничтожен шлюп, а "Мелампус" спасся только благодаря посланному провидением туману, хотя и с очень тяжелыми потерями, включая друга Джека, его капитана, две стеньги и множество серьезных пробоин.

Это была дьявольски сложная игра. А если Джек все еще был на борту, его ждали новые трудности. Коммодор Обри, конечно, был сильно перегружен работой, как и любой офицер, отправленный в море в столь короткий срок, с такой поверхностной подготовкой и таким количеством внезапных изменений в планах, но все же он был лучше других подготовлен к подобной ситуации. Как и многих крупных людей, его было нелегко вывести из себя; он предпочитал не тратить время на протесты; в целом, он презирал тех, кто жаловался; и вся его профессиональная карьера подготовила его к нынешней роли. С другой стороны, он был на удивление беззащитен, когда дело касалось ревности. Это было чувство, которого он, по-видимому, никогда не испытывал, – по крайней мере, в нынешней, всепоглощающей степени, – и природу и развитие которого, казалось, вообще едва ли осознавал, так что был не в состоянии обратиться к своему опыту за помощью в таких случаях.

Стивену была хорошо знакома эта слепота, когда дело касалось здоровья, – "Это всего лишь шишка, скоро пройдет", и чувств – "Она, конечно, не получала моего письма. Почта такая долгая и очень ненадежная". Но все же это удивляло его в Джеке Обри, гораздо более умном человеке, чем он казался тем, кто знал его недостаточно хорошо. С большим беспокойством он наблюдал за развитием этой болезни, за изменениями в атмосфере в Эшгроуве, куда мистер Хинкси продолжал наведываться с крайне неприятной регулярностью, часто появляясь за несколько минут до ухода Джека, и за началом перемен на "Беллоне". Джек по-прежнему был очень добр к нему, и в вопросах, связанных с эскадрой, он был вполне любезен с окружающими, но время от времени внезапная строгость и безапелляционный тон пугали тех, кто служил с ним раньше, и заставляли его новых подчиненных смотреть на него с некоторым беспокойством. Придется ли им плыть с новым Сент-Винсентом[67], также известным как Старый Джерви, или даже как Старый Черт, из-за его жестких требований к дисциплине?

Очевидно, что это конкретное и, по мнению Стивена, совершенно ненужное испытание самым серьезным образом сказалось на характере Джека Обри. Стивен чрезвычайно сожалел обо всей этой глупой истории, о страданиях двух вовлеченных лиц и тех, кто их окружал, о полной невозможности сыграть роль доброго друга-заступника, который все улаживает несколькими тихими, понимающими словами – возможно, иносказательными; и в этот момент его сожаление – сожаление, вызванное личной заинтересованностью, – было особенно ощутимым, поскольку он собирался просить об услуге, которую даже необычайно благожелательный, терпеливый и добродушный морской офицер не решился бы оказать, не говоря уже о человеке, который лихорадочно готовит эскадру к выходу в море, пока его самого изнутри пожирает неукротимый зверь сомнений.

Лалла остановилась и оглянулась на него: следовать ли ей в Портсмут или вернуться домой проселочной дорогой?

– Налево, срамница ты этакая, – сказал он, пихая ее коленом в бок. Он еще не совсем простил ее за то, что она выставила его дураком у виселицы, но к тому времени, когда они добрались до "Головы Кеппела", он смягчился и заказал ей отруби с патокой, ее любимое лакомство, прежде чем отправиться на пристань Хард и найти лодку, поскольку конюх сказал ему, что лошадь Джека все еще в конюшне.

– "Беллона" стоит далеко, сэр, – сказал лодочник. – и будет очень сыро. Хотите завернуться в этот кусок парусины, раз вы забыли свой плащ?

Несмотря на парусину, Стивен промок до нитки задолго до того, как они добрались до корабля. Когда они приблизились к ее оживленному, хорошо освещенному борту, лодочник заметил, что катер с "Темзы" стоит у русленя правого борта.

– Вы только посмотрите на них, они похожи на стайку попугаев, – сказал он, кивая на матросов с катера капитана Томаса, одетых в одинаковые эффектные костюмы и похожих на ватагу мокрых ярмарочных клоунов. – Полагаю, вам к левому борту, сэр?

– Конечно, – сказал Стивен. – И если вы скажете, что мне нужна небольшая удобная лестница, если таковая имеется, я буду вам очень признателен.

– Эй, в шлюпке, – позвали с "Беллоны".

– Слышу вас, – ответил лодочник.

– Вы сюда причаливаете? – спросили с "Беллоны".

– Нет, нет, – сказал лодочник, подразумевая тем самым, что он направляется именно туда, но что он без особого труда понял, что его пассажир не был офицером, а затем, повысив голос, добавил: – Джентльмен был бы признателен за небольшую удобную лестницу, если таковая имеется.

Повисло изумленное молчание, которое длилось даже дольше, чем надеялся лодочник, и он уже набирал в легкие воздух, подавляя смех, чтобы повторить, когда несколько знакомых голосов закричали, что доктору надо оставаться в лодке, что он точно поскользнется под дождем и что ему надо сидеть на месте, пока они не поднимут его на борт.

Так они и сделали, все его товарищи еще по "Сюрпризу"; на палубе они трогали его за одежду и говорили, что он промок насквозь. Почему он не надел плащ? Когда ветер дует с юго-запада, ему всегда следует надевать плащ. Он направился на корму, но капитан Пуллингс перехватил его.

– О, доктор, – сказал он. – коммодор в данный момент занят, не могли бы вы хотя бы сменить сюртук? Иначе вы насмерть простудитесь. Мистер Сомерс, – обратился он к вахтенному офицеру. – Будьте начеку, он вот-вот появится.

– Мистер Доув, – сказал Сомерс боцману. – Быть начеку. Он появится с минуты на минуту.

Помощник боцмана перегнулся через поручень, глядя вниз, на катер, поймал взгляд рулевого и многозначительно кивнул ему.

Дверь на корме открылась, и низкий голос, теперь уже не приглушенный, произнес с явным неудовольствием:

– Это все, что я хотел сказать. Подобное больше не должно повторяться. До свиданья, сэр.

Капитан Томас вышел, бледный от волнения, неся под мышкой журнал наказаний "Темзы"; он едва кивнул офицерам на шканцах, и его со всеми церемониями спустили в катер.

Том Пуллингс, бросив на Стивена многозначительный взгляд, сказал:

– Теперь в каюте никого нет, доктор, если вы решите пойти туда.

– А, вот и вы, Стивен, – воскликнул Джек, подняв голову от бумаг на столе, и сердитое выражение его лица сменилось более естественной для него улыбкой. – Уже вернулись? Боже мой, да вы просто насквозь промокли. Может, вам стоит сменить туфли и чулки? Говорят же, что ноги – самое слабое место. Возьмем, к примеру, пятку Ахиллеса... хотя вам же все известно про его пятки.

– Я собираюсь это сделать. Но пока что, Джек...

– Ну, в любом случае, выпейте-ка немного, чтобы согреться. Морская вода вреда не причинит, но вот дождь становится смертельно опасен, когда попадает за шиворот, – Он повернулся, достал из шкафчика бутылку в оплетке и налил им обоим по глотку великолепного рома, разлитого из бочек в год Трафальгарского сражения. – Господи, как же мне это было нужно, – сказал он, ставя стакан на стол. – Я просто ненавижу тех, кто постоянно и без всяких оснований порет матросов, – Он опустил взгляд на бумаги, и на его лице снова появилось сердитое выражение.

– Джек, – начал Стивен. – Боюсь, я выбрал неподходящий момент. У меня есть к вам просьба. Я хочу попросить вас об одолжении, и мне хотелось бы застать вас в более благодушном настроении. Но у вас, очевидно, был тяжелый день.

– Говорите, Стивен. Завтра мое дурное настроение не улучшится: кажется, оно поселилось у меня в груди, – Он ударил по ней кулаком. – так же прочно, как ветер упрямо продолжал дуть с юго-востока, когда мы неделю за неделей пытались выбраться из Порт-Маона.

Наступило молчание, и Стивен решительным голосом сказал:

– Я хотел бы, если не возражаете, одолжить "Рингл" с приличной командой для частной поездки в Лондон, и как можно скорее.

Джек устремил на него пронзительный взгляд, которого Стивен никогда раньше не видел.

– Вы же знаете, что мы отплываем в среду во время отлива? – спросил он, внимательно глядя Стивену прямо в глаза.

– Знаю. Но позвольте заметить, что, если ветер не будет попутным, я непременно присоединюсь к вам возле Гройна или недалеко от Финистерре[68], – Джек кивнул, и Стивен продолжил: – Я должен добавить, что это сугубо личная необходимость, неотложное дело личного характера.

– Я так и понял, – сказал Джек. – Хорошо, вы получите шхуну. Но если погода изменится так, как я предполагаю, вы не успеете вернуться вовремя. Вы долго собираетесь пробыть в Лондоне?

– Только то время, которое потребуется, чтобы забрать сундуки из одного места рядом с Тауэром.

– Как вы думаете, сколько приливов и отливов это займет?

– Приливов и отливов? По правде сказать, Джек, об этом я не думал... и потом, – сказал он тихим, неуверенным голосом. – Я надеялся хотя бы на одну ночь зайти в Шелмерстон.

– Понятно, – Джек позвонил в колокольчик. – Позовите сюда на пару минут капитана Пуллингса. Том, – сказал он. – Доктору необходимо взять шхуну и пойти на ней в Лондон, как можно скорее. Пусть он возьмет Бондена и Рида и несколько самых надежных матросов, которых вы только сможете найти, чтобы хватило на две вахты, и еще двоих в запасе. Возможно, они нас не смогут догнать раньше Гройна или Финистерре. Запасов погрузите столько, чтобы хватило до островов Берленгаш, и побыстрее.

– Есть побыстрее, сэр, – ответил Том, улыбаясь.

– Я очень вам обязан, любезный Джек, – сказал Стивен.

– Между нами нет никаких обязанностей, брат мой, – ответил Джек, а потом, другим тоном, добавил: – Это займет некоторое время, так как шхуна сейчас у Гилкикера[69], но вы сможете отплыть по самой высокой воде. Извините, что сначала я был немного раздражен. У меня был необычайно тяжелый день. Как и у вас, судя по вашему виду, – прошу, не принимайте это на свой счет. Что скажете насчет кофе? – Не дожидаясь ответа, он позвонил в колокольчик и сказал: – Киллик, большой кофейник, и доктору сию же минуту собрать полдюжины рубашек, а также сухой сюртук и чулки.

Они выпили кофе, и Джек сказал:

– Позвольте мне рассказать вам о моем тяжелом дне, не считая моей ссоры с отделом снабжения порта и этого осла Томаса, – если он будет продолжать в том же духе, то закончит как Пигот[70] или Корбетт[71], став кормом для менее привередливых рыб. Я сошел на берег, чтобы посмотреть, как идут дела с моим вторым хронометром, работы Арнольда[72], который нуждался в чистке, когда столкнулся с Робертом Морли с "Бланш". Они стоят у Сент-Хеленса, только что прибыли с Ямайки. Я буквально налетел на него – он не смотрел, куда идет, – и столкнул его в канаву. Я поднял его, отряхнул от пыли и отвел в "Голову Кеппела", где заказал стакан рома с фруктовым соком, который, как я знал, всегда нравился Бобу Морли. Но он был по-прежнему ужасно бледен, и я его спросил, не ранен ли он? Может, надо было послать за хирургом? "Нет", сказал он, "я в полном порядке", наклонился над столом и заплакал. Его корабль пришел еще до рассвета, и он сошел на берег, спеша, чтобы успеть домой к завтраку. Ну вот, оказалось, что его жена уже полгода беременна, а его не было дома два года. Она была в ужасе. Там был его тесть, пожилой священник, и он сказал Бобу, что тот не должен оскорблять ее или гневаться. Он не должен был бросать камень, если сам был не без греха, и даже если бы и был безгрешен – тоже, как и подобает добродетельному человеку. Как вам прекрасно известно, Боб Морли, хотя он отличный собеседник и неплохой моряк, стремился к супружеской верности еще меньше, чем я сам; более того, он заходил гораздо дальше. В Вест-Индии у него всегда была любовница на борту, а когда он командовал "Семирамидой", то позволял своим офицерам и даже матросам такую вольность, что она превратилась в плавучий публичный дом, на что обратил внимание сам адмирал.

– Их хирург умер от сифилиса.

– Ну, я пытался втолковать Бобу, что он не может винить кого-либо за то, чем он сам так печально известен. Он, конечно же, выдал обычную чепуху в смысле, что "с женщинами все по-другому".

– И что вы ему на это сказали?

– Я не сказал, что, по моему мнению, это был ответ, недостойный джентльмена, хотя я так и думаю, потому что он был просто убит горем, поэтому я просто предположил, что это было общее заблуждение, большая глупость: действие было одинаковым для обеих сторон, с той лишь разницей, что женщина могла принести в гнездо кукушонка и тем самым ущемить права законных птенцов, но и с этим можно было бы справиться, исключив кукушонка из завещания.

– Вы действительно так думаете, брат мой?

– Да, – сказал Джек со страдальческим видом. – Я в этом глубоко убежден. Я долго над этим думал. Справедливость и равенство, знаете ли, – сказал он, пытаясь улыбнуться. – Я всегда так считал.

– Это очень благородно с вашей стороны.

– Рад это слышать: некоторые бы сказали, что это недостойно. И все же я не думаю, что вы обрадуетесь, узнав, что я сказал, что, если он пожелает, я пойду и попрошу этого человека дать ему удовлетворение.

– Но, Джек, разве вы не видите здесь противоречия? Порядочность – не скажу, что христианское милосердие, но, по крайней мере, порядочность, с одной стороны, и варварская, языческая месть – с другой?

– Стивен, вам не стоит говорить о варварской, языческой мести: у нас обоих руки в крови. И мы оба дрались на дуэлях. И если здесь есть очевидное противоречие, я могу объяснить его следующим образом: я чувствую, я убежден, что прав в первом случае, и я почти так же уверен в этом и во втором. В изучении математики вы когда-нибудь доходили до квадратного уравнения, Стивен?

– Я не дошел даже до конца таблицы умножения.

– Квадратное уравнение включает в себя неизвестную величину во второй степени, но не более того. То есть, квадрат.

– Ах, вот как?

– И вот что я хочу сказать: квадратное уравнение имеет два решения, и каждое из них правильное, доказуемо правильное. Между этими ответами есть кажущееся, но не реальное противоречие.

Стивен почувствовал, что ступил на опасную почву; даже если бы он не боялся причинить другу боль, его разум был настолько утомлен, что, хотя в нем и роились различные возражения, он едва смог бы их сформулировать.

– Джек, – сказал он совершенно другим тоном, немного подумав. – вы упомянули острова Берленгаш. Можете ли вы мне о них рассказать?

– Ну, – сказал Джек, который прекрасно его понял. – это группа скал, или, можно сказать, островов, которые поднимаются из моря отвесно, как горные вершины, немного южнее островов Фарилхус, примерно в полутора десятках километров к западу-северо-западу от мыса Карвейру в Португалии. Они довольно опасны в штормовую погоду, и многие суда, курсирующие по лиссабонскому маршруту, потерпели там крушение из-за того, что не держались подальше от берега и плохо вели наблюдение в ночное время. Но они прекрасно подходят для назначения встреч судов, если только вы не решите переплыть эту адскую отмель, Тагус, не дожидаясь прилива; а в спокойную погоду вы можете спокойно расположиться с подветренной стороны и половить с борта треску, – Он задумался, вспоминая скалы Берленгаш, высоко поднимающиеся из теплого спокойного моря одним майским днем. – Когда я был мичманом на "Беллерофонте", – продолжил он. – капитан послал мистера Стивенса, штурмана, произвести на них съемку, и тот взял меня с собой, зная, как я люблю такую работу. Он всегда был очень добр ко мне или к любому молодому человеку, которому нравилось проводить съемку берега. Тригонометрическая съемка и определение пеленгов – замечательно интересное занятие, Стивен.

– Я в этом уверен.

– Я помню несколько отличных перекрестных проверок, которые мы провели, и все они в точности совпали. А еще помню, что там было полным-полно морских птиц.

– Каких видов?

– О, всевозможных. Вам они все известны. Штурман, помнится, сказал, что среди них было много буревестников, но, если их спугнуть, они не взлетали, как это обычно делают буревестники. И у некоторых из них была более светлая окраска, чем у обычных буревестников. Мы их спугнули, потому что вошли в огромную пещеру, которая тянулась все дальше и дальше, и в полутьме они вылетали оттуда, похожие на черный снег. А пещера тянулась все дальше, очень высоко над головой, и наконец мы увидели свет, мерцающий за поворотом в другом конце, потому что пещера проходила весь остров насквозь. В дальнем конце стало светлее, и мы смогли разглядеть бесчисленных летучих мышей...

– Летучих мышей, Джек? Это удивительно, так далеко от земли? Вы не особенно их разглядели, я полагаю?

– Мы все время были заняты промером глубин, но я заметил, что некоторые из них были размером с куропаток, – ну, с перепелов, – а некоторые были совсем маленькими. Я почти уверен, что у одной были длинные уши. Я увидел ее отчетливо, на краю пещеры, прежде чем она взлетела.

– Как бы я хотел хоть пару часов провести среди них! Не могли бы вы рассказать о поверхности скал, о растительности, о местах, где сидели птицы, потому что, я полагаю, там были и гнезда?

– Конечно, так оно и было, и гнезда громоздились друг на друге, почти как домики в Севен-Дайалс[73]; но буревестники, насколько я мог судить, в основном появлялись из пещеры. В ней было полно всяких трещин, отверстий и укромных уголков.

– Как интересно. А что скажете о растительности, и можете ли очень приблизительно описать самих птиц?

Они проговорили еще долго, до самого вечера, поужинали вместе и вспомнили о том путешествии в Португалию, во время которого Стивен смутно разглядел бы Берленгаш, если бы был на палубе, и во время которого, сойдя на берег в Лиссабоне, они услышали о посвящении Сэма, – Сэма Панды, чернокожего внебрачного сына Джека, зачатого во время службы в эскадре на мысе Доброй Надежды, – и они все еще обсуждали его шансы стать прелатом, когда шхуна подошла к борту. Джек Обри был таким же убежденным протестантом, как и те, кто когда-то отрекся от папы римского, но он был настолько глубоко привязан к Сэму, насколько это было возможно, и теперь разбирался в хитросплетениях иерархии католических священников так же хорошо, как и в старшинстве адмиралов по производству. Он увлеченно рассказывал об апостольских протонотариях[74] и количестве пуговиц на их фиолетовых облачениях, когда вошел Рид, снял шляпу и сказал:

– Сэр, если будет угодно, шхуна у борта, и все готово, – Эти последние слова, которые он сказал, бросив многозначительный взгляд на Стивена, означали, что Киллик уже упаковал небольшой саквояж со всем, что, по его мнению, могло понадобиться доктору Мэтьюрину во время его отсутствия, включая запас чистых рубашек.

– Спасибо, мистер Рид, – сказал Стивен и поспешил в спальную каюту, которую делил с Джеком, где сунул в карман значительную сумму денег, а за пазуху – мешочек из кожи ламы, в котором хранились листья коки и необходимый для них пузырек с растительной золой, а также тот самый многозарядный пистолет. – Прощайте, Джек, – сказал он, выходя и застегивая сюртук. – Пожалуйста, следите за пищеварением. В вашем лице есть что-то желтушное, что мне не очень нравится; если сегодня вечером у вас ничего не получится, попросите мистера Смита дать вам завтра ревеня. И передайте мой сердечный привет Софи, разумеется. Я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу, клянусь честью. Храни вас Бог.

Когда – в момент, теперь уже отдаленный скорее в пространстве, чем во времени, – он ощупью спускался в темноте по борту "Беллоны" то чувство постоянной спешки, которое не покидало его с тех пор, как он разговаривал с сэром Джозефом, охватило его с новой силой. И вот теперь это давно неосуществленное желание исполнилось даже сверх всех его надежд.

Ветер, сильный юго-западный бриз, поднимал в гавани странное небольшое поперечное волнение, и когда Рид развернул "Рингл" в направлении к замку Саутси[75] и поставил фока-стаксель, то длинная низкая шхуна отошла от возвышающегося борта "Беллоны" и двинулась в путь, странно подергиваясь, как лошадь на привязи, которая пританцовывает, нетерпеливо ожидая, когда ее отпустят.

Гафель поднялся, передний парус задрожал и затрепетал, шкот был полностью выбран, и сразу же палуба резко накренилась, и шхуна начала свой ровный, скользящий бег, слегка покачиваясь на волнах. Они стремительно вышли из гавани, – Рид и Бонден потратили все свое свободное время, какое только могли уделить, на подготовку шхуны и управляли ей мастерски, даже с любовью, – поставили полный грот и кливер, и с Бонденом и Ридом у румпеля судно помчалось к кораблям, пришвартованным в Сент-Хеленсе.

Когда Стивен поднялся на палубу, – во время этих маневров ему было приказано спуститься вниз и уложить свои вещи, насколько это было возможно в таком ограниченном пространстве, – шхуна уже шла по ветру в корму с правого борта, оба больших косых паруса были туго натянуты, поставили и квадратный фор-марсель а также все, что могли выдержать фока-штаги, и теперь Рид, Бонден и двое пожилых шелмерстонцев раздумывали, не рискнуть ли им, поставив и лисель.

Эти шелмерстонцы, Моулд и Ваггерс, были прекрасными примерами того, что можно было бы назвать характерной для моряков противоречивостью: они оба были сетианами и уважаемыми членами своей общины, но ни у кого из них никогда не возникало трудностей с тем, чтобы совместить ввоз контрабандных товаров со строжайшей честностью во всех личных делах. И теперь один из них говорил, что если бы речь шла о лиселе, принадлежавшем государству, он рискнул бы им без колебаний, но поскольку клипер был частной собственностью капитана Обри, то зачем... И он покачал головой.

Такого рода обсуждения редко случались и совсем не поощрялись на Королевском военно-морском флоте, но нынешний случай был совершенно исключительным. Моулд и Ваггерс, если не вдаваться в подробности, были контрабандистами, и их заработок и свобода зависели от того, удастся ли им опередить таможенные или военно-морские суда, которые пытались их задержать. Они были самыми успешными контрабандистами в Шелмерстоне, и хотя обычно плавали на люггере под названием "Летучие детки", они также успешно ходили на марсельной шхуне, которая, правда, не имела таких острых обводов, как "Рингл", но зато была самой быстроходной в родных водах; поэтому их мнение об использовании лиселя было мнением выдающихся практиков, и его значимость усиливалась тем фактом, что теперь они плавали с капитаном Обри не потому, что нуждались в заработке. Совсем наоборот: все те, кто давно плавал с ним на "Сюрпризе" и смог выжить, заработали столько призовых денег, что при желании могли уже владеть своими судами. Некоторые предпочитали безудержный разгул, за которым следовала крайняя бедность, но это не относилось к уважаемым в городке людям – старейшинам, дьяконам, пресвитерам многочисленных сект и часовен. А причиной постоянного присутствия Моулда, Ваггерса и нескольких их друзей было откровение, – вероятно, ложное и определенно несвоевременное, – убедившее их в том, что полигамия теперь разрешена и даже рекомендована жителям Шелмерстона, и это откровение было столь негативно воспринято миссис Моулд и миссис Ваггерс (если говорить только о них), что "Беллона", хотя и была военным кораблем, казалась им очень уютным местом.

Стивен время от времени бывал на борту клипера во время их обратного путешествия, но только в тихую погоду и при дневном свете. Теперь, поднимаясь по трапу на темную, круто наклоненную палубу, он не узнавал окружающего. Он мало что мог разглядеть, и это немногое было ему незнакомо: огромный гик грота и белая низкая дымка с подветренной стороны ничего для него не значили, и хотя, поразмыслив, он почти наверняка определил бы принципиальную разницу между прямым и косым парусным вооружением, у него не было для этого времени. Сделав неосторожный шаг, он наткнулся на какую-то планку, неожиданно качнувшаяся палуба вывела его из равновесия, и он покатился вперед, пока не уперся в одну из карронад "Рингла", за которую и уцепился.

Его подняли с обычными морскими вопросами: "Он не ушибся? Разве он не знал, что на корабле всегда нужно за что-нибудь держаться? Почему он никого не попросил ему помочь?"

Он отвечал довольно резко, что заставило их изумленно уставиться на доктора, который был самым кротким из сухопутных жителей, всегда внимательным к добрым советам и предостережениям, всегда благодарным за то, что его снова поставили на ноги и, при необходимости, подтолкнули сзади. Но они были довольно покладистыми людьми, и когда поняли, что их старый товарищ по плаваниям просто хочет постоять на том крошечном носу, который, можно сказать, был у "Рингла", где все эти паруса не заслоняли ему обзор, постоять в темноте и холоде, то любезно сказали ему, что так не пойдет, только не на этом корабле, который скорее можно было бы назвать гоночным катером, чем обычной христианской шхуной, с фальшбортом, который не удержал бы на палубе и котенка, и что это будет возможно, только если его привяжут вот к этой стойке.

И так, крепко привязанный к той самой стойке, он стоял час за часом. Одна его часть наслаждалась этим стремительным бегом судна: по правую руку от него вылетала мертвенно-белая носовая волна, черное, испещренное бледными крапинками море мчалось совсем близко внизу, и его окружали разнообразные морские звуки. В это же время другая его часть обдумывала ближайшее будущее со всей глубиной и сосредоточенностью, на которую был способен его разум. Довольно рано его рука сама собой потянулась к кисету с листьями коки, но он намеренно сдержал ее движение.

– Я оправдываю это тем, что, хотя нынешняя трудная ситуация, по-видимому, требует всей возможной ясности мышления и прозорливости, следует сохранить запас листьев на случай возникновения другого, еще более сложного положения; но я боюсь, что это может быть просто суеверием, страстным желанием преуспеть, которое полностью подавляет разум, оставляя лишь простую софистику.

Время от времени к нему подходил Рид или какой-нибудь матрос и спрашивал, как у него дела, или говорил, что они прошли Селси Билл, или что бриз немного посвежел, а это огни Уортинга, Нью-Шорхэма[76]...

В середине ночной вахты приливное течение сместилось южнее, так что по нижней палубе пролетало огромное количество морской пены, мелких брызг и даже небольших волн. Рид пришел на нос, держа на плече плащ, и попросил Стивена надеть его.

– А вам не кажется, сэр, – сказал он. – что вам следует лечь спать? С подветренной стороны уже виднеется Бичи[77], а возле Бичи всегда сильное волнение. Матросы переживают, что вы совсем вымокнете.

– Сказать по правде, Уильям, мне тут очень нравится. Ничто не может быть приятнее в моем теперешнем настроении, чем это всепроникающее ощущение скорости, несущегося навстречу воздуха и волнующегося моря. На таком судне, как это, все это ощущается гораздо сильнее, чем на большом корабле.

– Что ж, сэр, мы идем с очень приличной скоростью: большую часть времени десять узлов, а иногда делали и двенадцать; и если ветер не стихнет и компас не выйдет из строя, мы должны довольно быстро добраться до места. Но сейчас, сэр, не хотите ли спуститься вниз и перекусить?

На ужин у них было матросское рагу, приготовленное из солонины, сухарей, лука, картофеля, и все это, толченое или мелко нарезанное, было потушено с большим количеством перца. Еда сохранялась в тепле между горячими кирпичами, накрытыми одеялом, для матросов кладбищенской вахты; рагу необычайно хорошо пошло с квартой пива, которое они разделили на морской манер, без церемоний передавая кувшин друг другу.

– Не хотелось бы искушать судьбу, сэр, – сказал Рид. – но порой я думаю, что если бы только нам удалось застать начало прилива, мы могли бы совершить поистине невероятно быстрый переход, ни разу не остановившись между Северным Форлендом[78] и Ширнессом[79], поймав прилив в самом начале и с его помощью промчавшись прямо до Лондон-Ривер, ха-ха. Старине Моулду один раз это удалось, на "Летучих детках", когда они отправлялись от мыса Святой Екатерины[80].

– Это было бы прекрасно.

– Да, и капитан был бы в полном восторге. Ему очень нравится эта шхуна, и он собирается оснастить ее полным штормовым комплектом из лучшей рижской парусины, включая квадратный нижний парус. Но, если позволите, мне сейчас нужно подняться на палубу, сэр. Ваша койка вот за тем занавесом. Прошу вас, постарайтесь поспать.

Стивен так и сделал, погрузившись в череду непоследовательных мыслей и смутных воспоминаний, которые так часто предшествуют сну. Он очнулся в сером полумраке от звука довольно сдержанного покашливания, звяканья фарфора и запаха кофе.

– Да пребудет с вами Господь, Уильям, – сказал он. – Неужели это кофе?

– Это Ваггерс, сэр, – сказал матрос с подносом. – Капитан на палубе, рассматривает конвои. Вы никогда еще не видели столько кораблей, застрявших из-за встречного ветра. Мы проходим Даунс[81].

– А как ветер, Ваггерс? Успеем ли мы к приливу?

– Бриз держится, сэр. Но что касается прилива... сложно сказать, как карта ляжет, сэр. Но если мы и не успеем, то вины мистера Рида в том не будет. Он всю ночь глаз не сомкнул, управляя шхуной.

Когда Стивен поднялся на палубу, Рид все еще был у руля и командовал дополнительно укрепить фока-штаг, но сразу же подошел к нему с вежливыми расспросами и заверением, что это не настоящее затишье, а всего лишь легкое ослабление ветра из-за Южного Форленда ("Как видите, мы уже дошли до Дила[82]"), и он сразу же задует снова.

– А все эти бедняги, – сказал он, махнув рукой в сторону моря, на заполненную якорную стоянку в Даунсе. – молятся, чтобы он совсем утих и сменился на северо-восточный. Некоторые из них здесь уже по две недели и больше; тут такое часто бывает. Вот, с этой стороны Галл-стрим[83], это конвой в Вест-Индию; а там, справа, до самого Северного Форленда, стоят средиземноморские корабли – сотня торговых судов, если не больше. А дальше, ближе к южной части Гудвина[84], вы можете разглядеть группу судов, направляющихся в Индию, которые, без сомнения, молятся горячее всех.

– Важно не количество молящихся, Уильям, а сила возносимой молитвы и, конечно, ее искренность, – сказал Стивен. – Не стоит рассчитывать, что чисто меркантильные желания будут услышаны на небесах.

– Я уверен, что вы правы, сэр, – сказал Рид и начал повторять названия военных кораблей из охраны конвоя, качающихся на угрюмо-сером море с его белыми барашками и периодически падающим с низкого неба дождем. – "Аметист", "Орион", "Геркулес", "Неустрашимый"... – он неосознанно произносил их тоном, который был бы более уместным у алтаря.

Они достигли Северного Форленда, и "Рингл" повернул, направляясь на запад.

– Как вы думаете, – спросил Стивен за обедом. – можно ли сказать, что мы находимся в устье Темзы?

– Я полагаю, что можно, сэр, – сказал Рид, счастливый, хотя и с красными от недосыпа глазами. – И я думаю, что почти уже можно сказать, – хотя я постучу по дереву, – что мы вряд ли пропустим прилив.

Они подошли к Нору, и даже доктору Мэтьюрину стало ясно, что ход шхуны изменился, что она действительно попала в начало прилива и что теперь ее несли вперед еще и волны надвигающегося моря. Отдаленный берег, видневшийся теперь с обеих сторон, стал немного ближе, и через некоторое время Рид передал руль Моулду, который, хотя и был разочарован в своих амбициях патриарха-многоженца, но оставался лучшим лоцманом по Темзе в команде.

Моулд много рассказывал Стивену о чиновниках, и все в самом невыгодном для них свете, и показал ему местечко на северном побережье, называвшееся Дерьмовым болотом, где лоцман c сертификатом от Тринити-Хаус[85] посадил их на мель в девяносто втором году.

– Ну, когда мы его отделали, вид у него точно был дерьмовый.

Несмотря на то, что ветер, извилистая река и даже те, кто по ней плавал, – включая тяжелые, медлительные, неуклюжие и склонные к грубостям баржи на Темзе, которые считали, что имеют преимущество перед всеми остальными судами, – вели себя довольно хорошо в течение этого долгого дня, Моулд был в мрачном настроении. Ближе к вечеру, когда небо между дождями прояснилось, и на берегу реки показался Гринвич во всем его великолепии, сияющий белизной и зеленью, он дернул подбородком в ту сторону и сказал:

– Гринвич. Вы не поверите, сэр, сколько денег они выколачивают из бедных трудолюбивых моряков в этот свой старый сундук[86]. И кто-нибудь потом хоть один пенни видел? Уж точно не старина Моулд.

– Вот Гринвич, где так много баб сварливых[87], – продекламировал Стивен, задумавшись.

– Ваша правда, сэр, в Гринвиче есть очень неприятные женщины. Но это ерунда, – сказал Моулд, взволнованно повышая голос и заставляя крепкий румпель дрожать под его рукой. – ничто по сравнению со стервами из Шелмерстона. Возьмем, к примеру, миссис Моулд... – Он взял миссис Моулд и прошелся по ней самым суровым образом, не только за ее невежественное, нетерпимое, абсолютно мирское неприятие многоженства: – Подумайте об Аврааме, сэр, подумайте о Соломоне, вспомните Гидеона – шестьдесят десять сыновей и множество жен! – но также и за целый ряд недостатков, многие из которых и называть-то было бы неприлично, осуждая их все с такой яростью, что его пришлось бы одернуть, если бы лихтер, кое-как управляемый умственно отсталым парнем с единственным огромным веслом, не выскочил перед носом "Рингла", так что его верхний парус пришлось немедленно вынести на ветер, чтобы снизить скорость, а все шкоты раздернуть, пока все, у кого под рукой оказались подходящие шесты, с криками негодования отталкивали незадачливую посудину.

Казалось, этот переполох напугал и прилив, и ветер, потому что, когда, наконец, несчастный лихтер направился к противоположному берегу, "Рингл" больше не слушался руля, а медленно повернулся носом туда, откуда пришел, потому что теперь вода была неподвижна, и вскоре должен был начаться отлив. К счастью, затишье было всего лишь передышкой, вызванной заходом солнца, и возобновившийся бриз донес их до самого Пула, прежде чем возвращающаяся к морю масса воды набрала настоящую силу. Здесь, к облегчению всех матросов, они бросили якорь; Рид посмотрел на часы, громко рассмеялся и отдал официальный приказ к ужину.

На реке было оживленное движение, десятки лодок с торговых судов ездили друг другу в гости, горожане спешили по своим делам, веселящиеся компании прибывали в Гринвич, и когда он и ликующий Рид покончили с трапезой, состоявшей из каплуна и бутылки кларета, заказанной из "Головы короля", чтобы отпраздновать их рекордно быстрый переход, Стивен окликнул проезжавшую мимо повозку, которая доставила его в Темпл[88].

Но в приемной мистера Лоуренса он столкнулся с удивленным секретарем, который сказал, что адвоката нет на месте, – никто не рассчитывал увидеть доктора по меньшей мере еще два дня, и мистер Лоуренс уехал из города и вернется только завтра поздно вечером. Он будет очень расстроен, если не сможет его увидеть.

– Он обязательно меня увидит, – сказал Стивен. – Я переночую в гостинице "Виноградная лоза" в районе Савой, а завтра с утра буду делать покупки и встречаться с друзьями. Я буду обедать в своем клубе, который известен мистеру Лоуренсу. Я оставлю сообщения в "Лозе" и в "Блэкс" с указанием, где меня можно найти, если вдруг он вернется раньше, чем ожидается. В противном случае я вернусь завтра вечером в это же время.

– Очень хорошо, сэр. И позвольте добавить, сэр, – вполголоса сказал секретарь. – что мы позаботились о вашем имуществе.

Стивен пришел поздно, когда Сара и Эмили уже спали, но миссис Броуд дала ему самый удовлетворительный отчет об их благополучии, и утром они позавтракали вместе с ним. Девочки сами мололи кофе, приносили тосты, копченую рыбу, джем, рассказывали о чудесах Лондона, постоянно перебивая друг друга, постоянно прерывая рассказ, чтобы спросить, помнит ли он Лиму и тамошний великолепный орган, улицы, выложенные серебром, горы, снег и зеленые льды у мыса Горн.

– Миссис Броуд, – сказал он, выходя из "Виноградной лозы". – если кто-нибудь придет из конторы мистера Лоуренса, будьте так добры, скажите, что я буду в лавке музыкальных инструментов Клементи примерно до трех, а после этого в своем клубе.

Никакого сообщения он так и не получил, но время провел довольно приятно с мистером Хинкси, которого встретил у Клементи и который, после того как они вместе пообедали в "Блэкс", проводил Стивена до границы Темпла.

Лоуренс был искренне рад его видеть, явно проявляя гораздо больше заботы, чем того требовали его обязанности юридического советника Стивена.

– Я очень рад, что вы последовали нашему совету, – сказал он. – Входите, входите. Это самая неприятная и потенциально опасная ситуация, с которой я когда-либо имел дело. Сюда, пожалуйста, извините, тут повсюду бумаги, да еще этот пирог. Как я рад, что вы смогли так скоро приехать. Я ждал вас самое ранее завтра. Полагаю, вы взяли экипаж?

– Я прибыл на корабле, – сказал Стивен. – Морем, – добавил он, заметив, что его слова не возымели никакого эффекта.

– Ах, вот как? – сказал Лоуренс, которому этот удивительный факт казался, очевидно, почти таким же рядовым событием, как поездка из Ричмонда или Хэмптон-Корта[89]. – На пакетботе, без сомнения?

– Нет, сэр. На частной шхуне, принадлежащей мистеру Обри, поразительно ходком судне. Никакой другой корабль не смог бы доставить нас в лондонский Пул за такое количество часов, которое я в данный момент не могу припомнить, но которое наполнило моих товарищей по плаванию восхищением и удивлением.

– То есть эта шхуна вас ждет? Прямо здесь, в Пуле? Это просто отлично. Прошу, садитесь. Я так, так рад вас видеть; я ужасно волновался за вас. Позвольте мне отрезать вам кусочек пирога, – Они сели за стол, покрытый крошками, и Лоуренс принес еще один бокал. – Это та мадера, которую вы прислали мне пару лет назад, – сказал он.

Они устроились поудобнее, пили вино и ели пирог, собираясь с мыслями и как будто переводя дыхание.

– Сэр Джозеф передал мне подписанные вами документы, – сказал Лоуренс. – Я очень признателен вам за доверие.

– Я намного более благодарен вам за советы и помощь, – ответил Стивен.

Лоуренс поклонился и продолжил:

– В течение часа я официально предупредил банк, а затем послал за Праттом. Перевозка ценностей всегда требует определенной осмотрительности, особенно сейчас и в этой ситуации. Как я уже сказал, я все больше беспокоился, и Пратт разделял мое беспокойство: мы оба не слышали ничего определенного, но мы оба знали о новых консультациях со стороны главных юристов Хабахтсталя и о жестоких, поистине убийственных разногласиях между теми преступниками, которых он так неосмотрительно нанял в качестве своих агентов, – Он налил еще вина и добавил: – Я взял на себя смелость потратить несколько сотен ваших гиней.

– Разумеется. Я вам очень обязан.

– Пратт, который разбирается в этих вещах лучше, чем кто-либо из моих знакомых, распорядился, чтобы ваши сундуки были упакованы в большие ящики с надписью "Платина двойной очистки" и перевезены на склад свинца, латуни и меди на реке, у лестницы Айронгейт[90], где они могут храниться, пока вы не распорядитесь перевезти их в другое место. Или вы предпочитаете погрузить их на корабль – я не знаю ваших планов. Шхуна, о которой вы говорили, это настоящий корабль или прогулочный катер?

– Вряд ли моряки назвали бы это кораблем, но это маленькое вместительное судно, способное совершить кругосветное плавание; и, Бог свидетель, я перевозил и большие грузы на меньших судах.

Для товарищей доктора Мэтьюрина по плаваниям не было ничего нового в том, что они перевозили на судах, на которых он плавал, самые необычные грузы, будь то гигантские кальмары или маленькие, окованные железом сундучки, необычайно тяжелые. Он всегда был и оставался необычным джентльменом, но они привыкли к его странностям, – ведь было известно, что он выполнял научные и политические задания для правительства, – и хотя они были немного озадачены, увидев мрачных головорезов и бывших сыщиков с Боу-стрит, которые руководили всей этой операцией, они не подали виду и приняли на борт "платину двойной очистки", отчего клипер немного осел на корму. Они уже готовились отчалить с первыми лучами солнца, когда обнаружили, что Артура Моулда не было на борту.

– Он что, еще не вернулся? – спросил Бонден. Остальные сетиане покачали головами, опуская глаза. – Джо, – обратился Бонден к самому молодому члену команды. – Метнись-ка на Бедмейд-лейн[91], это первая улица слева, вниз по течению, постучись в дверь дома номер шесть – там огромная красная шестерка, – и спроси мистера Гидеона Моулда. На судне ожидают, что он уже закончил со своими развлечениями.

– Развлечениями, ха-ха. Тот еще кобель, – засмеялись некоторые из его товарищей. – Ну и ходок этот старина Моулд. Все никак не успокоится.

Моулд вернулся мрачный, теперь уже без гроша в кармане и озабоченный возможными последствиями своих неоднократных развлечений; "Рингл" поднял кливер, отошел от причала и вышел на середину реки во время отлива, когда сильный ветер дул в правый борт, а вслед ему раздался крик чернокожего мужчины в малиновой лодке: "Эй, как дела, балтиморский клипер!"

Когда шхуна набрала ход и река стала немного шире и менее загруженной судами, Рид нашел Стивена в каюте и сказал:

– Пожалуйста, не могли бы вы взглянуть на вахтенный журнал, сэр? Я все точно записал.

– Очень точно, клянусь честью, – сказал Стивен, просматривая ровные колонки с датами, временем и другими пометками.

– А вот здесь, сэр, указано время, до минуты, когда мы бросили якорь в Пуле. Пожалуйста, подпишите, мелко и аккуратно внизу страницы, со всеми степенями, какие только сможете придумать, и титулом члена Королевского научного общества в придачу. А иначе они мне никогда не поверят.

Стивен подписал, и Рид, некоторое время повосхищавшись его записью, сказал:

– Разве не чудесно было бы так же быстро вернуться назад? Думаю, никто бы возражать не стал. Опять же, шхуна немного осела на корму, что немного облегчит дело.

– А почему нам будет легче, Уильям?

– Ну, сэр, она сможет лавировать против ветра чуть-чуть лучше, – Увидев на лице доктора полное непонимание, он добавил: – Разве вы не заметили, что он по-прежнему дует с запада-юго-запада?

– Я думал, что он дует сбоку, с нашего широкого борта, с правого траверза, – сказал Стивен. – Я не мог этого не заметить, когда с меня сорвало шляпу. Но тогда, без сомнения, это мы повернули, а не ветер или, я бы даже сказал, ураган. Как вы думаете, не застрянем ли мы в Даунсе, как те несчастные бедняги из конвоев?

– О, нет, сэр, надеюсь, что нет. Осмелюсь предположить, что к тому времени ветер переменится. Я даже не сомневаюсь в этом, судя по тому, как ноет рана.

Но, несмотря на все покалывания, – Рид был ранен в руку во время боя с даяками в Ост-Индии, и Стивену пришлось ее отнять, – когда они в сгущающихся сумерках снова миновали Нор, по-прежнему дул сильный ветер с запада-юго-запада; и все время, пока они шли от Северного Форленда, по всей длине и ширине Даунса сверкали сигнальные огни судов, стоявших в двух-трех кабельтовых от них, все еще заточенных в гавани неблагоприятным ветром, к которым с тех пор прибавилось много новых. В течение ночи ветер усилился, и в середине ночной вахты четыре корабля сели на мель возле Гудвина.

Следующая неделя была одной из самых неприятных в жизни Стивена. Вечер за вечером они тщетно ждали перемены погоды, и каждый раз, когда заходило солнце, все их надежды рушились. Днем, обычно около полудня, наступало некоторое затишье, и несколько лодок покрепче выходили в море из Дила, торговали по заоблачным ценам со стоявшими на более защищенных местах торговыми судами, а затем возвращались по ветру в Рамсгейт[92]; но даже они иногда терпели крушение. Через несколько дней после того, как эскадра должна была выйти в море, – ведь даже доктор Мэтьюрин понимал, что для кораблей, стоящих у Сент-Хеленса, западно-юго-западный ветер дул с траверза, а не прямо в нос, как несчастным судам в Даунсе, – он сел на одну из этих лодок, идущих в Рамсгейт, уже наполовину решившись отправиться верхом в Бархэм. Но там, сидя в музыкальном магазине и размышляя, он пришел к выводу, что все было слишком неопределенно. Это было дело, которое нужно было выполнить в одной плавной последовательности, легко, без колебаний, либо за него вообще не стоило браться. "Рингл" не должен был приходить один, в неизвестное заранее время; не должно было быть ни нескромных, болтливых посыльных, слоняющихся без дела, ни неопределенного ожидания, – ничего, что могло бы привлечь внимание.

– А теперь, сэр, с вашего позволения, – сказал продавец. – боюсь, мне нужно закрываться. Я хочу успеть на аукцион в Диле.

– Хорошо, – сказал Стивен. – тогда я возьму это, – Он поднял "Похоронную симфонию" Гайдна[93]. – если вы будете так добры и хорошенько завернете ее, потому что мне тоже нужно возвращаться в Дил, чтобы успеть на свой корабль.

– В таком случае, вы можете поехать в моей повозке. Я заверну партитуру в два куска промасленной ткани, потому что, боюсь, в лодке вы порядочно вымокнете.

С этого момента и до самой субботы он регулярно возвращался к листьям коки, решив, что даже этот хаос звуков, весь этот непрекращающийся, хотя и разнообразный, вой, визг и стон ветра и бесконечный шум волн оправдывали их употребление, не говоря уже о терзавшем его беспокойстве. Он обнаружил, что они произвели один очень любопытный и неожиданный эффект: обычно он плохо и неуверенно разбирался в оркестровой партитуре, но теперь он мог слышать, как играет почти весь оркестр уже при первом просмотре страниц, а при втором и третьем в голове у него звучало почти идеальное исполнение. И, конечно, листья также сделали то, на что он рассчитывал, – прояснили его разум, уменьшили беспокойство, в значительной степени избавили от голода и сна; однако на третий день у него сложилось впечатление, что они воздействовали не на Стивена Мэтьюрина, а на другого, несколько более приземленного, апатичного, незаинтересованного человека, для которого, хотя и он был в чем-то умнее, Гайдн не имел большого значения.

– Может быть, я употребил слишком много? – спросил он, пересчитывая листья, чтобы проверить дозу. – Или, возможно, досадная перемена, отнявшая у меня эту радость, была вызвана постоянной и сильной качкой?

– Доктор, – воскликнул Уильям Рид, прерывая его размышления. – на этот раз, я думаю, мы действительно можем надеяться. Барометр поднимается!

Другие суда тоже заметили это, – многие с тревогой следили за барометром, – и теперь на рейде наблюдалось некоторое оживление; но ветер все еще был слишком сильным и встречным, чтобы какое-либо судно, оснащенное прямыми парусами, могло хотя бы подумать о движении в этом узком месте, хотя и появились признаки того, что ветер поворачивает с запада и даже северо-запада. Около полудня небольшое судно, за которым пристально наблюдали с нескольких других шхун с косыми парусами, стоявших в Даунсе, попыталось выйти в море. В первые мгновения шквал скрыл его от глаз тех, кто был на палубе "Рингла", а когда он прошел, стало видно, что у него снесло бушприт, передний парус сорвало, и теперь оно беспомощно неслось между линиями кораблей, задевая множество канатов и проклинаемое всеми, кто находился в пределах слышимости.

Во время дневной вахты Бонден, спустившись вниз под более или менее убедительным предлогом, сказал Риду:

– Как я полагаю, вам известно, сэр, некоторые из наших людей когда-то были контрабандистами. Конечно, теперь они стали другими людьми и с презрением отнеслись бы к нелегальному бочонку бренди или ящику чая, но они помнят, чему научились в те недостойные дни. Моулд и Ваггерс однажды были в этом самом месте, когда их марсельную шхуну точно так же сносило ветром, и они говорят, что при ветре едва ли в пол-румба еще западнее во время прилива там возможно пройти на достаточно маневренном судне. Они так и сделали, потому что очень спешили: они прошли между Молотом и Наковальней, вышли из Даунса и, таким образом, легко спустились дальше по Ла-Маншу, и уже на следующий день прибыли в Шелмерстон к ужину, встретившись со своими друзьями у мыса Грис-Нез[94]. А у них, сэр, – добавил он, взглянув на горизонт. – совсем не такая шхуна была, как у нас.

Рид ответил не сразу. Как и многие другие мичманы, он приводил в порты захваченные суда, но никогда еще не совершал такого перехода, как этот, и тем более на таком корабле. В течение получаса он наблюдал за ветром, и когда тот поменялся на пол-румба в их пользу, он вызвал Моулда и Ваггерса.

– Моулд и Ваггерс, – сказал он серьезным, официальным голосом. – при таком ветре и течении вы смогли бы провести шхуну через пролив?

– Да, сэр, – ответили они, но тогда нужно было поторапливаться: уже через полчаса должен был начаться отлив.

Команда "Рингла" поторопилась. Им до смерти надоело, что их швыряет туда-сюда, как сушеный горох в банке, и они очень хотели показать всем этим сухофруктам в Даунсе, как настоящие моряки справляются с подобными ситуациями. Они подняли якоря, поставили небольшой кливер и грот со всеми рифами и стали пробираться сквозь массы судов.

Моулд стоял у руля, крепко вцепившись в румпель, а Ваггерс и двое его друзей были у грота-шкота. На поверхности моря было много белых барашков, и с началом отлива буруны на краю песчаных мелей стали шире. Они направлялись к определенной мели, и уже было видно, почему ей дали такое название: справа набегающий вал обрывался, поднимая столб воды, который при отливе, сильном волнении и попутном ветре перелетал через двадцатиметровый канал, падая с громким глухим стуком на ровный песок по другую сторону – Наковальню. Пока что Молот был не более чем маленьким трехметровым фонтаном воды, но лица матросов окаменели, когда они приблизились к нему, потому что сразу за ним в канале был резкий изгиб, где каждый метр будет иметь значение.

И вот они оказались между Молотом и Наковальней, и вода взметнулась, залив брызгами Стивена и Рида.

– Готовьтесь к повороту, – сказал Моулд. – Руль под ветер.

Шхуна шла безупречно, совершая плавный поворот без единой задержки: Моулд с мгновение удерживал ее очень круто к ветру, и она еще немного продвинулась вперед, а затем позволил ей спуститься под ветер. Они миновали опасное место, вышли из Даунса, и теперь для такого ходкого судна, как "Рингл", вышедшего на морской простор, путь домой был лишь делом нескольких долгих переходов.

Стивен Мэтьюрин, режим питания которого был сильно нарушен из-за употребления листьев коки (бывшего, однако, сейчас строго умеренным, поскольку доза назначалась человеком, в котором можно было безошибочно узнать его самого), вошел в столовую дома в Бархэме в самый разгар трапезы, то есть в тот момент, когда Кларисса разбила скорлупу второго вареного яйца.

Она была не из тех женщин, которые склонны к крикам или восклицаниям, но все же не была и бесчувственной, и сейчас издала громкое "О!" и быстро спросила, он ли это и вернулся ли он, но сразу осеклась, снова села и предложила ему что-нибудь поесть, – приготовить омлет было делом нескольких минут, не больше.

– Спасибо, моя дорогая, я пообедал в дороге, – сказал Стивен, поцеловав ее в обе щеки. – Какой великолепный у вас стол, – продолжил он, усаживаясь рядом с ней. От своего крестного отца он унаследовал невероятное количество серебра, в основном перуанского, скромного и неброского, и по всей длине стола текла сверкающая река.

– Это в честь того дня, когда я сбежала из Нового Южного Уэльса, – сказала Кларисса. – Не выпьете ли вы хотя бы бокал вина?

– С удовольствием, – ответил Стивен. – Бокал вина будет как раз кстати. Но послушайте, моя дорогая. Через час мы должны уезжать в Испанию, так что, когда вы съедите свое яйцо, да благословит вас Бог, не могли бы вы собрать те вещи, которые вам с Бригитой понадобятся в путешествии?

Кларисса серьезно посмотрела на него, так и не донеся очередную ложку до рта, но прежде чем она успела заговорить, на лестнице и в коридоре раздался грохот, и в комнату ворвались Падин и Бригита. Падин, запинаясь, начал произносить какое-то слово, которое могло бы означать "экипаж", но так и не смог его закончить, потому что Бригита крикнула по-английски "Лошади!", а затем, увидев Стивена, оба в изумлении замолчали.

После паузы, длившейся не более половины вдоха, Падин взял Бригиту за руку и подвел к нему; она посмотрела на Стивена с застенчивым, но вполне очевидным интересом, даже с улыбкой, и, слегка подталкиваемая сзади, приподняла к нему лицо и произнесла на чистом ирландском:

– Да пребудут с вами Бог и Дева Мария, отец мой.

Он поцеловал ее и сказал:

– Да пребудут с тобой Бог, Дева Мария и Патрик, дочь моя. Мы едем в Испанию – страну, полную чудес.

Падин объяснил, что они были в задней комнате на втором этаже и вешали гамак, прежде чем Бригита должна была спуститься вниз и съесть пудинг, когда увидели, как во двор конюшни въезжает карета из "Ройял Вильяма" с двумя лошадьми, которых они знали, Норманом и Гамильтоном, и двумя лошадьми, которых они не знали, позаимствованными, без сомнения, в "Гербе Налдера".

Взволнованная и расстроенная всей этой суетой миссис Уоррен внесла пудинг. Она довольно туго завязала ребенку салфетку, усадив ее на стул, поставила перед ней тарелку (это был обычный дрожащий пудинг) и сказала Клариссе:

– Кучеры сказали, что им нужно напоить лошадей и выгулять их взад-вперед в течение часа, не больше. Мне их накормить чем-нибудь?

– Хлеб, сыр и пинту пива на каждого, – ответила Кларисса. – Моя дорогая Бригита, ты не должна играть со своей едой. Что твой отец подумает?

Бригита действительно взбивала пудинг, чтобы он как следует задрожал, но тут же остановилась и опустила голову. Через некоторое время она прошептала по-ирландски:

– Хотите кусочек?

– Да, но только очень маленький, пожалуйста, – сказал Стивен.

Он наблюдал за Клариссой, пока она доедала яйцо. "Как я ценю эту молодую женщину за то, что она не задает вопросов", подумал он. "Правда, что она привыкла к морской жизни и к тому, что в любой момент может покинуть дом, семью, котят, голубей, комнатные растения, – Боже упаси, ни в коем случае нельзя пропустить прилив, – но я убежден, что ей не нужно спрашивать: она поняла самое главное сразу же, как наши взгляды встретились".

Но обо всем этом он знал или хотя бы в какой-то степени догадывался, а вот перемены в ребенке застали его врасплох, очаровали и повергли в полное изумление. Он надеялся и молился о каком-то заметном прогрессе, поставив не меньше пятидесяти килограмм свечей, благоразумно распределенных между пятьюдесятью тремя святыми, но теперь, за такое короткое время, ребенок начал жить обычной жизнью.

Она доела пудинг и, показав свою тарелку, на которой не было ни крошки, спросила, можно ли ей спуститься вниз: ей так хотелось подойти поближе, посмотреть на карету и потрогать ее. Это было сказано на неуверенном английском, но затем она тихо и как бы доверительно обратилась к Стивену по-ирландски:

– А вы бы не хотели посмотреть карету? Запряженную четверкой лошадей?

– Милая, я же только что на ней приехал. Там сиденье еще теплое оттого, что я его нагрел. И мы все отправимся на ней в путь через час, не больше, как только я допью свой кофе.

Девочка громко рассмеялась.

– А можно нам с Падином посидеть на маленьком сиденье позади кареты? – спросила она. – О, какое счастье!

Кларисса никогда не была обременена большим количеством личных вещей. Один раз она просунула голову в дверь и спросила:

– А там холодно?

– Зимой – очень, – ответил Стивен. – Но не беспокойтесь об этом. Мы купим подходящую одежду в Ла-Корунье, Авиле или в самом Мадриде. Однако возьмите с собой что-нибудь от дождей, частых на севере, и сапоги.

У него едва хватило времени поговорить с престарелым конюхом и служанками, выплатить им жалованье за шесть месяцев вперед, дать указания по уходу за скотом и замене котла для стирки белья, которую оплатит миссис Обри, прежде чем Падин доложил:

– Все погружено на борт и увязано веревками, сэр, и можно нам с Бригитой сесть на маленький, на маленький, маленький...?

– Можно, – ответил Стивен, выходя из дома. Он открыл дверцу кареты для Клариссы, благословил слуг, собравшихся на ступеньках, подал сигнал кучерам, и карета тронулась. – Позвольте я объясню создавшуюся ситуацию.

– Нас с Падином выдали?

– Вы правы.

– Я так и думала. В деревне начались расспросы; странного вида мужчин видели на подъездной дорожке и даже на конюшенном дворе.

– Это все из-за мести, направленной на меня. В помиловании, о котором я просил, – вполне обычном помиловании в подобных случаях для вас и Падина, – мне не было отказано, но оно откладывалось из-за скрытого противодействия. Я верю, что оно будет дано, и довольно скоро; но до тех пор нам всем будет гораздо разумнее находиться за пределами страны, вне досягаемости моего врага. В любом случае, я бы хотел, чтобы Бригита находилась под присмотром доктора Лиенса, который добился большего успеха с такими детьми, чем кто-либо другой в Европе. Хотя, слава Богу, она, похоже, вообще не нуждается в помощи какого-либо врача. Эта перемена в ней похожа на настоящее чудо.

– Это совершенно за пределами моего понимания, – сказала Кларисса. – Ничто в жизни не приносило мне такой радости: она менялась день за днем, как распускающийся цветок. Она довольно долго разговаривала только с Падином и животными, а теперь болтает со мной и слугами. Поначалу она немного стеснялась английского и говорила на нем только с кошками и свиньей.

Стивен рассмеялся от удовольствия, издавая странные скрежещущие звуки, и через некоторое время сказал:

– Она выучит еще и испанский, кастильский. Мне жаль, что это будет не каталанский, гораздо более прекрасный, древний, чистый и приятный язык, на котором пишут гораздо более великие писатели, – вспомните Рамона Льюля[95], – но, как часто говорит капитан Обри, "Нельзя и рыбку съесть, и двух зайцев убить". Я собираюсь отвезти вас – или, скорее, отправить под охраной, поскольку я не могу покинуть корабль, – в бенедиктинскую обитель в Авиле, где настоятельницей является тетя моего отца и где доктор Лиенс будет недалеко. В нем самая простая и доброжелательная атмосфера из тамошних монастырей; все монахини – благородные женщины, а некоторые из них и кое-кто из пансионерок – англичанки из старинных католических семей или ирландки; у них отличный хор; и монастырю принадлежат три самых прекрасных виноградника в Испании. Я хочу, чтобы Падин отправился с вами в качестве вашего слуги и постоянного источника новой жизни для Бригиты. Там вам не будет одиноко, и хотя жизнь там может быть довольно скучной, она будет безопасной.

– Большего я не могу и желать, – сказала Кларисса.

Теперь карета ехала по ровной дороге, недалеко от поворота на Эшгроув, и был слышен голос Бригиты, восхищавшейся огромными, "большими-пребольшими" копнами сена, каких она никогда в жизни не видела.

– У нас будет время навестить миссис Обри и попрощаться? – спросила Кларисса. – Конечно, было бы в высшей степени невежливо исчезнуть, не сказав ни слова. Это также выглядело бы как недостойная обида.

– Не получится, – сказал Стивен. – Даже при наше нынешней скорости прилив уже начнет спадать. Нельзя терять ни минуты, – Он задумался и, наконец, вопросительным тоном повторил слово "обида".

– Да, – сказала Кларисса. – Очень неудачно получилось. Она была очень добра и иногда навещала нас с Бригитой, а некоторое время назад прислала записку, в которой сообщила, что у нее есть письмо от капитана Обри из Лондона с новостями о моей пенсии для вдовы офицера, и спрашивала разрешения заехать. Поскольку одна подруга Дианы подарила нам оленину, а было полнолуние и она была совсем одна, я пригласила ее на обед вместе с доктором Хэмишем и мистером Хинкси, нашим пастором. Мы все великолепно обставили, – даже этот противный Киллик вряд ли справился бы лучше, чем Падин, – и я надела свое самое лучшее платье. Это был тот самый великолепный малиновый яванский шелк, который капитан Обри подарил мне на свадьбу.

Стивен кивнул. Он прекрасно помнил, как Джек Обри разрезал рулон ткани, который купил у китайского торговца в Батавии с помощью жены губернатора.

– Да. Но миссис Обри приехала в платье из точно такого же материала. Оно было чуть более пышное и собрано вот здесь, но точно из такого же великолепного красного шелка. Мы уставились друг на друга, как две дурочки, и прежде чем кто-либо из нас успел что-либо сказать, появились мужчины, сначала Хинкси, а затем и доктор. Но я знала с абсолютной уверенностью, как будто это было написано у нее на лбу, что она подумала, будто Обри подарил мне ткань за оказанные услуги, а ей достались остатки от подарка его любовнице. Еда, насколько я помню, была довольно вкусной, и вино вам бы понравилось, – мы пили старинное шамбертенское с олениной, – и время от времени она вспоминала о хороших манерах и добавляла что-нибудь к общему разговору. Но все было напрасно. Этот обед, один из немногих, которые я когда-либо давала, стал полным фиаско. Когда мы с миссис Обри вышли в гостиную, привели Бригиту, так что не было никакой возможности для объяснений, даже если бы у меня и возникло желание что-то сказать, которого к тому времени у меня, безусловно, не было. К счастью, мужчины недолго сидели за своим вином, так что вечер вскоре подошел к своему печальному завершению. Вот что я имела в виду, когда говорила об обиде.

Стивен кивнул.

– Мне нечего сказать, кроме того, что я очень глубоко сожалею о случившейся неприятности; во всем этом не было никакой необходимости. Мы уже спускаемся к морю.

– Море, море! – кричала Бригита, прыгая от восторга, когда они спускались по берегу к ожидавшей их лодке. – О, какое чудесное море!

Она увидела его впервые, и ее восторгам не было конца. Половина прилива уже миновала, и небольшая зыбь у входа в гавань разбивалась белыми волнами, которые веером набегали на чистый твердый песок, а сама вода была сине-зеленой и совершенно прозрачной. Очень высоко над головой простиралось небо неопределенного цвета, усеянное высокими кучевыми облаками; по обе стороны бухты изгибались желтовато-коричневые скалы, а заходящее за Шелмерстоном солнце излучало рассеянный, теплый, спокойный, ровный и приятный свет. Она бросилась к воде, схватила три листка морской капусты и пучок зеленых, вьющихся водорослей, сунула за пазуху и побежала обратно.

– Как поживаете, сэр? – обратилась она к Бондену, протягивая руку, и команда шлюпки приветствовала ее с безграничной доброжелательностью.

– Пусть малышка доктора сядет на носу, – сказал Моулд, и они передавали ее из рук в руки, пока она не уселась на его сложенную куртку и не вскрикнула от восторга, когда лодка отчалила.

– Миссис Оукс, мэм, добро пожаловать на борт, – сказал Рид, помогая ей взобраться на шхуну. – И ты тоже, моя милая. Доктор, вы успели как раз вовремя к приливу. Я даже не начал посматривать на часы. Мэм, надеюсь, что вы проголодались. Наши друзья в городе привезли нам самую изысканную камбалу, какую только можно было найти, – Он сопроводил их вниз, и, попросив держать головы пониже, вернулся на палубу.

Последовала обычная последовательность звуков: на борт принимали канат, поднимали якорь, лодку подвели к шлюпбалкам, а затем даже не слишком натренированный слух мог различить скрип фалов на блоках, и палуба под ногами накренилась; корабль наполнился шумом и вибрацией.

– Мы движемся! – воскликнула Бригита. Она выбежала из каюты и бросилась на палубу. "Я не должен вести себя, как старая, глупая наседка", подумал Стивен, но, тем не менее, последовал за ней и, сидя на корме возле руля, наблюдал, как она рискует жизнью и здоровьем, а Падин и матросы, добрые и бесконечно терпеливые, очень мягко сдерживают ее необузданные выходки: в какой-то момент он увидел, как она поднималась на фор-марс, держась за грубую и задубевшую шею старины Моулда.

Она была идеальной путешественницей, неутомимой, восхищавшейся всем на свете; и хотя "Рингл", удаляясь от берега, встретил сильную зыбь с запада-юго-запада, которая несколько утихла при встрече с приливным течением, она не испытывала ни малейших колебаний, ни, по-видимому, какого-либо страха. Она также не боялась промокнуть, что было даже к лучшему, поскольку "Рингл" шел строго на юго-запад в крутой бейдевинд, а неспокойные волны накатывали с правого борта, регулярно окатывая ее брызгами, пока она цеплялась за передние ванты, приветствуя каждый налетающий бело-зеленый гребень восторженным воплем.

В конце концов, когда стемнело, ее привели на корму и спустили вниз, обсушили, поставили перед ней миску с матросским рагу (единственным блюдом на "Рингле", не считая овсянки) и предложили "налегать, дружище, налегать, как следует". После двух ложек она заснула, уронив голову на стол и все еще сжимая в одной руке обглоданный сухарь, и заснула так крепко, что ее, совершенно обмякшую, пришлось вынести, более или менее протереть губкой и уложить в маленькую койку.

– Что ж, сэр, – сказал Рид за ужином. – о более благоприятном ветре нельзя было и мечтать. Это судно отлично идет при ветре впереди траверза, и с тех пор, как мы прошли Старт[96], мы развиваем скорость в десять узлов даже с теми парусами, что вы видите, – никаких выдумок типа гафельных топселей и тому подобного. Я действительно хотел прибавить парусов, мэм, чтобы показать вам, на что способна шхуна, но они и слышать об этом не хотят. Открытого бунта, конечно, не было, только неодобрительные взгляды и покачивания головами, и мне сказали, что, по общему мнению, шхуна должна идти плавно, ведь это первое путешествие девочки; хотя, должен сказать, я думаю, она бы и глазом не моргнула, если бы мы шли в фордевинд с убранными парусами, каждую минуту подвергаясь опасности перевернуться. А теперь, мэм, не хотите ли еще яблочного пирога? Жена плотника их прислала, один для матросов, а другой для нас, что, по-моему, было очень любезно с ее стороны.

– Очень небольшой, благодарю вас. Я люблю хороший яблочный пирог, и этот выглядит превосходно, но мне так хочется спать, что я могу опозориться и повалиться набок. Очевидно, это морской воздух на меня так подействовал.

В этом, действительно, сомневаться не приходилось. Морской воздух оказал то же самое действие на всех троих пассажиров, и они даже не пошевелились до тех пор, пока солнце совсем не поднялось. Они вышли на палубу, все трое бледные и плохо соображающие, протирая спросонья глаза.

– Доброе утро, сэр! – воскликнул Рид, который был оскорбительно свеж и бодр. – Какой замечательный день! За ночь мы сделали замечательный переход, и недалеко от Уэсана мы смогли перекинуться парой слов с "Брисеидой"; старина Бомонт – вы помните старину Бомонта на "Ворчестере", сэр? – был вахтенным офицером, и он сказал, что кто-то из блокадной эскадры в четверг обменялся сигналами с коммодором, который двигался на юго-запад с небольшой скоростью. Но, сэр, уверен, что вы хотели бы позавтракать. А что ест девочка?

– А что, действительно? Миссис Оукс, – позвал он. – Скажите, чем кормят детей на завтрак?

– Молоком, – сказал Кларисса.

Экипаж "Рингла" выглядел довольно озадаченным, а дисциплина на борту частной шхуны под руководством мичмана была не такой жесткой, как на линейном корабле, и они свободно обменивались мнениями.

– Если бы я только сообразил, – сказал Слейд. – я бы захватил с собой полное ведро и горшочек сливок впридачу.

– Сыр особенно полезен маленьким девочкам для костей, – сказал парусный старшина. – Мой кузен Стерджис одолжил бы нам свою козу.

В конце концов, было решено, что раз сухари и легкое пиво не годились, – а миссис Оукс сразу отвергла и то, и другое, – то овсянка была их единственным вариантом. Поэтому перед Бригитой поставили тарелку с очень жидкой овсяной кашей, подслащенной сахаром и сдобренной сливочным маслом. Она заявила, что это самое вкусное блюдо, которое она когда-либо ела, лучше всех угощений на день рождения, съела все с нескрываемой жадностью и попросила добавки, а когда, наконец, ей сказали, что она может быть свободна, запрыгала по палубе, распевая "Каша, каша-каша-малаша-а-а-а" с упорством, которое могли выдержать только очень добродушные матросы, какими и были члены команды "Рингла". Только сигнал к обеду изменил ход ее мыслей. Поскольку сегодня был четверг, ей и всем матросам выдали солонину и сушеный горох; в порцию также входил галлон пива, но ей посоветовали не настаивать на его получении.

Во второй половине дня ветер посвежел, они взяли рифы на фоке и гроте, и всеми на "Рингле" овладело радостное ощущение того, что они делают отличный переход: десять узлов, десять и две сажени, одиннадцать узлов, сэр, если будет угодно, и так вахта за вахтой. Бригита проводила все свое время, стоя на носу и наблюдая, как шхуна поднимается на теперь уже гораздо более длинных волнах, мчится вниз и на огромной скорости преодолевает следующий гребень, разбрасывая брызги в подветренную сторону самым волнительным образом, на что можно было смотреть бесконечно. Однажды вереница морских свиней проплыла перед носом шхуны, поднимаясь и опускаясь, как одна длинная черная змея; а в другой раз Стивен показал ей буревестника, маленькую черную птичку, качавшуюся в белой пене от разбивающихся гребней волн; но в остальном весь этот день был наполнен ярким, но рассеянным светом, мчащимися в небе облаками с голубыми проблесками между ними, бескрайним серым морем, непрерывным движением ветра и воды и свежестью, которая пронизывала все вокруг.

– Ты прирожденный моряк, милая, – сказал Слейд, когда она пришла на корму ужинать.

– Я больше никогда на берег не сойду, – ответила она.

Падин легко вернулся к работе моряка, обычного нестроевого матроса, потому что не обладал бесчисленными особыми навыками, необходимыми для того, чтобы считаться умелым матросом; навыки, конечно, у него были, и много, но все они были связаны с землей, ведь он был настоящим крестьянином, крестьянином по рождению и способностям. Тем не менее, он был достаточно опытным моряком, чтобы чувствовать себя на борту как дома, и во время утренней вахты в четверг Стивен застал его за ловлей макрели с носа "Рингла".

До рассвета оставалось еще много времени; погода была умеренно пасмурная, с редкими дождями; где-то далеко в море был слышен гром; шла ровная зыбь; довольно сильный ветер дул с западо-северо-запада. Шхуна шла очень длинными галсами, уверенно двигаясь против ветра, и теперь была на правом галсе, приближаясь к суше, к опасному скалистому северному побережью Испании, пока невидимому. Где-то впереди по левому борту маяк Варес[97], высоко на мысе, далеко уходящем в море, казался огненно-оранжевым, если его не заслоняли шквалы; говорили, что этот свет привлекает рыбу, которую так часто можно встретить в этой бухте. Так это было или нет, но матросы ночной вахты наловили полную корзину рыбы, и именно поэтому шхуна немного задержалась на этом галсе, подойдя несколько ближе к берегу. Она шла под зарифленными фоком и гротом, с наполовину спущенным кливером, легко двигаясь навстречу приливу, который быстро огибал мыс, но не сильно приближаясь к суше.

– Ты не ложился, как я вижу, – сказал доктор.

– Вы правы, – сказал Падин. – В конце вахты я начал думать о человеке, который предал нас, о этом доносчике, об Иуде; и от ярости и страха, что меня отправят обратно в Ботани-Бей, мне совсем не спалось.

– Будь он проклят, этот доносчик, – сказал Стивен. – Ад полон такими, как он. Они... – Его прервала тройная вспышка молнии и почти одновременный удар грома над утесом в подветренной стороне. – Там, – продолжал он. – находится побережье Испании, – Еще одна вспышка молнии ясно осветила далекий берег. – И как только ты ступишь на землю этой страны, ни один человек не сможет забрать тебя и отправить обратно в то проклятое место. В любом случае, я уверен, что в течение года я добьюсь вашего помилования, и тогда ты сможешь отправиться, куда захочешь. Но сейчас, Падин, я хочу, чтобы ты поехал с Бригитой и миссис Оукс в Авилу, в Испанию, и присмотрел за ними. Они будут жить там, в монастыре, где с монахинями живут многие другие дамы. И послушай, Падин, если ты будешь верно заботиться о них в течение года, у тебя будет небольшая ферма, которой я владею в Манстере, недалеко от Сидхейн-на-Гейре в графстве Клэр, с семнадцатью акрами – семнадцатью ирландскими акрами, – неплохой земли; там есть дом с шиферной крышей, и сейчас там три коровы и осел, свиньи, конечно, и два улья с пчелами; и есть разрешение нарезать на болоте семнадцать возов торфа. Тебе этого хватит, Падин?

– Хватит, ваша честь, как вам будет угодно, – сказал Падин дрожащим голосом. – Я бы присматривал за вашей малышкой хоть тысячу лет совершенно бесплатно; но как бы я хотел свой участок земли. Мой дед когда-то владел почти тремя акрами земли и арендовал еще два...

Они говорили о земле, о радостях жизни земледельца, о том, как приятно видеть, как все растет, о жатве и молотьбе; или, скорее, Падин говорил, и Стивен никогда раньше не слышал от него такого чистого потока слов. И вот разгорелся день, разгорелся совершенно внезапно, и облака рассеялись при первом же проблеске рассвета.

– Все наверх! – взревел Бонден на корме, и он вместе с другими побежал по палубе, колотя в люки. – Все наверх, все наверх! – Падин, вздрогнув от неожиданности, врезался в Стивена со своей удочкой и корзиной с рыбой, и, прежде чем они успели опомниться, Рид уже стоял на палубе в ночной рубашке и отдавал приказы. Меньше чем в километре за кормой, в бухте, закрытой мысом Варес, был трехмачтовый люггер – длинное, низкое, черное судно. Он был хорошо вооружен и укомплектован большим количеством матросов, и на нем уже прибавляли парусов.

Падин тут же бросился на свое место у фока-шкота. Стивен встал на корме по правому борту, где он никому не мешал, мог слышать быстрый разговор между Ридом и матросами, чьим мнением тот интересовался, и улавливал слова матросов, когда они работали или стояли наготове. Все сходились во мнении, что люггер был французским, из Дуарнене[98], назывался "Мари-Поль", очень быстроходный: таможенные суда никогда его не ловили; иногда он действовал как капер, а теперь уж точно, раз на борту было столько людей; и они могли бы пощадить простое рыболовное судно из Бриксэма[99], но никого другого, ни один христианский, турецкий или еврейский корабль; шкипера у них звали Франсуа, настоящий ублюдок; на носу у них была медная девятифунтовая пушка, с которой они управлялись с дьявольским умением. Все матросы говорили серьезно, и вид у них был мрачный. Он не мог видеть выражения лица Рида, – тот стоял с Бонденом у румпеля и был к нему спиной, – но лицо Бондена окаменело.

Посмотрев по сторонам, Стивен оценил положение: с каждой минутой становилось все светлее, а клипер кренился все больше и больше по мере того, как шкоты выбирали и закрепляли на корме. Судя по его морскому опыту, положение было безвыходным. Километрах в полутора впереди мыс Варес вдавался в море, и они не могли обогнуть его оконечность на правом галсе: им нужно было повернуть на другой галс, чтобы получить больше пространства, и, как только они это сделают, этот большой люггер обязательно должен был взять их на абордаж. Он быстро нагонял, и на палубе было полно людей.

Он участвовал во многих морских погонях, как преследователь или как добыча, и все они были долгими, иногда очень долгими, по несколько дней, с большим напряжением, но более размеренными и потому более терпимыми. Теперь все было делом нескольких минут, а не часов или дней; клипер, подветренный борт которого утопал в пене, нес целое облако парусов и уже делал десять узлов, и он должен был либо достичь этого мыса через четыре минуты, либо сделать поворот на другой галс, и тогда люггер настиг бы его с траверза правого борта.

Пока бежали эти минуты, он с необычайной остротой осознал, что значит его состояние, лежащее в сундуках внизу, для него, его дочери и для тысячи различных сторон его жизни. Ему и в голову не приходило, что деньги могут иметь такую ценность и что он может ими так дорожить. Между "Ринглом" и мысом на разбивающихся о берег волнах качались чайки. Он повернул свое изможденное лицо к тем, кто был у руля и, словно почувствовав на себе его взгляд, Рид обернулся к нему. В выражении лица молодого человека было что-то от той безумной веселости, которую Стивен часто видел у Джека Обри в подобные критические моменты, и, улыбнувшись, юноша крикнул:

– Будьте наготове, доктор, и держитесь крепче, – сказал он и добавил несколько слов Слейду, что-то насчет сухаря. Затем он и Бонден, налегая на румпель и не сводя глаз с шкаторины фока, слегка повернули шхуну под ветер, а потом еще немного.

Стивен увидел, как этот ужасный край мыса, теперь бывший так близко, стремительно удаляется влево, и его выдающаяся в море оконечность оказалась как раз напротив их левого борта, буквально метрах в десяти. Он услышал, как юный Рид крикнул:

– Бросай его посильнее!

Слейд швырнул сухарь, он ударился о скалу, и под взрыв хохота они промчались мимо мыса, направляясь в открытое море.

Люггер наугад выстрелил из пушки и лег на другой галс, не в силах обогнуть мыс, теряя пространство, скорость и свой ускользающий приз. Погоня продолжалась еще несколько часов, но к полудню люггер безнадежно отстал, и над горизонтом виднелись только его мачты.

Команда пребывала в состоянии необычайного благодушия, матросы часто смеялись, напоминая друг другу, что "когда они огибали этот старый мыс Варес, до него можно было сухарь добросить, ха-ха-ха!" Некоторые пытались объяснить свой восторг миссис Оукс и Бригите, но, хотя им удалось передать общее чувство радости и благодарности судьбе, все же слушатели не смогли его в полной мере разделить к тому моменту, когда "Рингл" вошел в порт Ла-Корунья, или, как называли его некоторые, Гройн.

Когда Стивен стоял на носу, с улыбкой глядя на оживленную гавань и город, Моулд как бы невзначай подошел к нему и сказал уголком рта:

– Я и мои приятели знаем Гройн так же хорошо, как и Шелмерстон: именно сюда мы обычно приходили за бренди. И если вы хотели бы, чтобы товар был выгружен, так скажем, незаметно, мы знаем одного человека, – абсолютно честного, иначе его бы уже давно прикончили, – который мог бы помочь.

– Спасибо тебе, Моулд, большое спасибо за твое любезное предложение, но на этот раз – в этот раз, понимаешь? – я собираюсь его выгрузить с соблюдением всех официальных формальностей. Я так и собираюсь сказать капитану порта и его людям. Но я очень благодарен тебе и твоим друзьям за желание помочь.

Несколько часов спустя Стивен, сидя в каюте с совершенно безмолвным Ридом и двумя старшими портовыми чиновниками, сказал:

– И кроме военных припасов, принадлежащих этому судну, тендеру недавно заходившего сюда корабля Его Британского величества "Беллона", которые не являются декларируемым товаром, здесь нет ничего, кроме некоторых ценностей, принадлежащих лично мне, и я собираюсь передать их в отделение "Коммерческого Банка Святого Духа" в этом городе. Я знаком с доном Хосе Руисом, его директором, который изначально и отправил их мне. Поскольку они хранятся в золотых монетах, в английских гинеях, то, конечно, не облагаются пошлиной.

– О какой сумме идет речь?

– Количество гиней я назвать не могу, но вес, по-моему, где-то между пятью и шестью тоннами. Вот почему я должен просить вас оказать мне величайшую любезность и предоставить этому судну место у причала, и, если возможно, одолжить мне пару надежных крепких людей для переноски сундуков. А здесь, – Он указал на два маленьких, но увесистых холщовых мешочка. – я подготовил некоторую сумму, которую, надеюсь, вы распределите по своему усмотрению. Я смею надеяться, что мы договорились, господа? Если так, я должен поспешить на берег, поговорить с доном Хосе о золоте, а потом сразу же поспешить и засвидетельствовать свое почтение губернатору.

– О, сэр, – вскричали они. – губернатор уже на полпути в Вальядолид. Он очень расстроится.

– Но полковник дон Патрисио Фицджеральд-и-Сааведра, я надеюсь, все еще здесь?

– О, конечно, разумеется, дон Патрисио здесь, и со всеми своими людьми.

– Кузен Стивен! – воскликнул полковник. – Как я рад вас видеть! Каким, надеюсь, добрым ветром вас занесло в Галисию?

– Сначала скажите, как вы сами поживаете? Фортуна к вам благоволит?

– Скорее, я в укромных частях у Фортуны[100]. Но солдату недостойно жаловаться. Прошу вас, рассказывайте.

– Ну что ж, Патрик, я привез свою дочь Бригиту и женщину, которая за ней присматривает, потому что хотел бы, чтобы они провели некоторое время с тетей Петрониллой в Авиле; у них есть слуга, Падин Колман, но в этой стране неспокойно, путь им предстоит долгий, а мне самому нужно уезжать, и мне не хотелось бы отпускать их одних, тем более что они не знают и слова по-испански. Руис из банка заказал экипаж с курьером, говорящим по-французски, и обычной охраной, но если бы вы могли одолжить мне хотя бы полдюжины ваших солдат с офицером, вы бы мне оказали чрезвычайную услугу, и я был бы намного более счастлив, отправляясь в плавание.

Полковник оказал ему чрезвычайную услугу, но, взглянув на лицо Стивена, когда он стоял на носу "Рингла", наблюдая, как восьмерка лошадей тащит огромную карету вверх по холму за Ла-Коруньей, с кавалерийскими эскортом впереди и сзади, из которой две руки машут белыми платочками, все машут и машут, пока совсем не скрываются из виду, никто бы не подумал, что он выглядит намного более счастливым.

– Итак, сэр, – смущенным, сочувственным голосом произнес Рид, когда Стивен вошел в каюту. – мы намерены отдать швартовы, как только этот огромный португалец уберется с дороги; но я не помню, сэр, что вы когда-нибудь сообщали мне о нашем следующем месте назначения, раз мы не нагнали коммодора в Гройне.

– Разве? – спросил Стивен. Он задумался, и пауза затянулась. – Иисус, Мария и Иосиф, – пробормотал он. – я забыл его название. Это слово где-то на языке вертится, но ускользает от меня... там гнездятся буревестники: возможно, тупики, а еще летучие мыши, в огромной, продуваемой всеми ветрами пещере... где-то далеко в море, какие-то острова... вспомнил: Берленгаш! Ну, конечно же, плывем на острова Берленгаш!

----------