Коммодор

ГЛАВА VII

Мистер Грей перенес операцию с невероятным мужеством. Физически у него не было выбора, так как он был крепко привязан к этом ужасному стулу, его ноги были широко расставлены, а голый живот открыт для ножа; но его сила духа была совершенно невероятной, и хотя Стивен оперировал многих пациентов, – пациентов в смысле страдальцев – он никогда не слышал такого ровного голоса, ни такой совершенно внятно произнесенной благодарности, как у Грея, когда они сняли обтянутые кожей цепи, и его бледное, блестящее от пота, жутко искаженное лицо откинулось назад.

Потеря любого пациента огорчала Стивена как в профессиональном, так и в личном смысле, и часто на долгое время. Он не думал, что Грей умрет, хотя случай был действительно почти безнадежным; но, несмотря на все усилия доктора Мэтьюрина, тяжелая внутренняя инфекция медленно прогрессировала, и его похоронили на глубине двух тысяч морских саженей незадолго до того, как эскадра поймала северо-восточные пассаты.

Ветер, хотя и был устойчивым, поначалу дул слабо, и коммодор получил отличное подтверждение ходовых качеств своих кораблей: когда они шли с максимально возможной скоростью, не нарушая строя колонны, "Беллона" могла дать "Великолепному" фору в бом-брамсели и нижние стаксели; "Аврора" могла обогнать оба двухдечных судна; но "Темза" могла лишь с трудом не отставать. Джек считал, что причиной этого не были ни дефекты корпуса судна, ни недостаток рвения, с которым матросы бросались на мачты, чтобы лавировать парусами; скорее, это происходило из-за отсутствия знающего командира, который разбирался бы во всех тонкостях управления парусами: всякий раз, когда легкий бриз дул немного впереди траверза, их единственным решением было выбрать шкоты грубой силой, крепко притянуть галсовые углы парусов книзу, а булини максимально туго натянуть; хотя они по-прежнему затмевали все остальные корабли блеском латуни и краски, и надо признать, что теперь они стреляли из пушек быстрее, хотя и ненамного точнее. Однако его действительно радовали корабли поменьше, двадцатипушечная "Камилла" Смита и двадцатидвухпушечный "Лавр" Дика Ричардсона. Обоими их капитаны управляли просто превосходно, и они обладали многими достоинствами его любимого "Сюрприза": это были отличные корабли, очень ходкие и маневренные, которые практически не сваливались под ветер, насколько это вообще возможно для судов с прямыми парусами.

– Вот что я вам скажу, Стивен, – сказал Джек, когда они стояли на кормовом балконе, окруженные позолоченными фигурами прошлого века, эпохи длинных жилетов. – Барометр взлетел вверх очень причудливым образом, а в этих водах за этим обычно следует полный штиль или что-то подобное. Во время второй собачьей вахты... О, Стивен, всякий раз, когда я говорю это, я вспоминаю ваше изящное, остроумное объяснение, что короткая вахта была названа собачьей потому, что ее купировали, как хвост собаке, о, ха-ха-ха-ха, и я часто смеюсь во весь голос. Так вот, если мои расчеты, расчеты Тома и штурмана верны, то мы должны уже были пересечь тридцать первую параллель, и я должен вскрыть свои запечатанные приказы. Уже во время полуденного наблюдения было очевидно, что мы к этому очень близки, и я мог бы сделать это и тогда, но я очень суеверен по отношению к подобным вещам. Как я надеюсь, что в них будут хорошие новости: приказы искать врага, что-то вроде настоящего военного плавания, ведь с эскадрой такого размера этого следовало бы ожидать, – вместо того, чтобы устраивать перестрелки с кучкой жалких работорговцев.

– Возможно, жалкие рабы тоже заслуживают внимания, – заметил Стивен.

– О, конечно, и мне бы самому очень не хотелось быть рабом. Но Нельсон говорил, что если отменить эту торговлю... – Он осекся, поскольку это был один из немногих пунктов, по которым они полностью расходились во мнениях. – Однако, как вы считаете, Стивен, – продолжил он после паузы, в течение которой "Рингл" прошел у них за кормой, ведь ему, как тендеру "Беллоны", не требовалось придерживаться какого-либо определенного положения в колонне, пока он был в пределах окрика с палубы, и Рид максимально использовал все восхитительные качества этого судна. – Не подумайте, что я ропщу, недоволен или неблагодарен за то, что получил это великолепное назначение. Но я вот все думал, размышлял и прикидывал...

– Брат мой, – сказал Стивен. – Вы становитесь многословны.

– ... и я полагаю, что эта эскадра слишком большая для такого задания. Кроме того, есть несколько обстоятельств, которые мне не понравились почти с самого начала: нас очень быстро постарались отправить в море, и в газетах появились заметки вроде: "Мы узнали от джентльмена, очень близкого к министерству, что было решено принять чрезвычайно жесткие меры против недостойной торговли неграми, и доблестный капитан Обри, преисполненный решимости добиться того, чтобы свобода воцарилась как на море, так и на суше, отправился в плавание с мощной эскадрой", и дальше этот негодяй называет все корабли, указывая число матросов в команде и количество пушек. И в этой газете, как и в "Посте" и "Курьере", также совершенно справедливо указывалось, что это первый случай, когда для выполнения такого задания были отправлены линейные корабли. "Необходимо приложить очень большие усилия, чтобы искоренить эту гнусную торговлю человеческой плотью, и министерство решило принять самые энергичные меры". Это я прочитал в Лиссабоне, и таких заметок десятки в разных газетах. Вокруг много суеты и ненужных разговоров, часто очень личных и неприятно показных. Как мы их застанем врасплох, если об этом кричат на каждом углу? Но на самом деле я хотел сказать, что, будут ли в конверте хорошие новости или нет, я уверен, – насколько можно быть уверенным в чем-либо на море, – что ветер стихнет, и я собираюсь пригласить капитанов эскадры на обед. Нельзя получить даже наполовину боеспособной эскадры без достаточного взаимопонимания между командирами судов.

– Если вы хотите достичь достаточного взаимопонимания с Пурпурным императором, вам достаточно говорить с ним только о лорде Нельсоне, рабстве и Королевском флоте. Хирург его корабля консультировался со мной по поводу здоровья его императорского величества; я решил сам взглянуть на пациента, и он поделился со мной своим мнением о нашей миссии: было величайшей глупостью пытаться охранять такой огромный участок побережья с севера на юг эскадрой такого размера, как наша. И даже если бы мы действовали только в районе Уайды, ни один линейный корабль и очень немногие фрегаты смогли бы настичь судно работорговцев, за исключением очень штормовой погоды. Почти все они используют длинные низкие шхуны, очень маневренные, скоростные и управляемые опытными моряками. Но даже в случае успеха, какой был бы в этом смысл? Эти бедняги, из самых разных племен в глубине континента, не имеющие общего языка и часто смертельно ненавидящие друг друга, если их спасут, будут с благими намерениями отправлены в Сьерра-Леоне или в какое-нибудь другое перенаселенное место, где им будет приказано возделывать землю, – и это людям, которые никогда в жизни ничего не возделывали и которые питались совсем другой пищей. Нет, о, нет. Было бы гораздо лучше, гораздо милосерднее позволить быстро и без проблем переправить их через океан, поспешно высадить в Вест-Индии и продать людям, которые не только позаботились бы о них, – ведь любой, кто хоть немного понимает свои интересы, заботится о том, что так дорого ему обходится, – но и обратили бы их в христиан, что было самым добрым поступком из всех возможных, поскольку рабы были бы спасены, в то время как все те, кто остался в Африке или был возвращен туда, обязательно были бы прокляты. Затем он повторил вашу мысль о том, что отмена работорговли приведет к уничтожению военно-морского флота, и закончил словами о том, что рабство одобрено Священным Писанием. Однако он был твердо намерен выполнять все приказы в меру своих возможностей, поскольку этого требует долг офицера.

– И что вы на это сказали, Стивен?

– Честное слово, я ничего не сказал, ведь он мне и слова вставить не давал, но время от времени я делал неопределенные движения головой. Затем я прописал ему дозу, которая, возможно, окажет смягчающее действие, – или, по крайне мере, избавит его от наиболее желчных выделений.

– Может, он хотя бы тогда станет более сносным собеседником. Должно быть, это очень утомительно – постоянно пребывать в состоянии ярости или, по крайней мере, быть все время на взводе, – Ухо Джека уловило тихий перезвон часов в кармане Стивена. – Вторая собачья вахта! – воскликнул он и, войдя в каюту, вызвал мичмана. – Мистер Уэзерби, – сказал он. – будьте так добры, передайте мои наилучшие пожелания капитану Пуллингсу и скажите, что я хотел бы знать, какое расстояние было пройдено с момента полуденного наблюдения.

– Слушаюсь, сэр, – сказал юноша и вернулся меньше чем через минуту с листком бумаги. Джек взглянул на записку, улыбнулся, зашел в штурманскую каюту для последней проверки и поспешил к железному ящичку в своем сундуке, с отверстиями по бокам и утяжеленному свинцом, для документов, которые не должны попасть к врагу и должны утонуть, как только их выбросят за борт, сразу и без возможности восстановления: сигналов, кодов, официальных писем. Эти секретные приказы были самыми объемными из всех, которые он когда-либо получал, и он с большим удовольствием отметил, что они включали замечания и наблюдения тех командиров, которые с 1808 года выполняли похожие задания, поскольку его собственное знакомство с тем побережьем почти полностью ограничивалось плаванием мимо него как можно дальше и как можно быстрее, ведь это чрезвычайно нездоровая часть света, а ближе к берегу еще и с переменными ветрами и штилями, а также опасными течениями.

Но когда он перевернул несколько страниц и пробежал глазами по самим приказам, его лицо засияло от удовольствия. С чрезвычайной быстротой его взгляд уловил тот факт, что, разогнав как следует работорговцев, он должен был в определенный день, на заданной долготе и широте, собрать корабли, указанные на полях, и проложить соответствующий курс, чтобы перехватить и уничтожить французскую эскадру, которая должна была выйти из Бреста в заданный день, сначала направляясь к Азорским островам, а затем примерно на двадцати пяти градусах западной долготы изменяя курс на залив Бантри. Все это сопровождалось множеством различных оговорок, но Джек привык к этому; он мгновенно уловил суть, и его взгляд упал на абзац, которым заканчивалось многие из его приказов: что в этом деле он должен консультироваться с доктором Стивеном Мэтьюрином (через которого более подробная информация о точных датах и позициях может быть позже сообщена по соответствующим каналам) по всем вопросам, которые могут иметь политическое или дипломатическое значение. Не обращая внимания на завершающий пассаж (изящный финальный штрих от их светлости) о том, что он не должен потерпеть неудачу ни в этом задании, ни в какой-либо его части, поскольку в противном случае ответит за это по всей строгости военно-морского закона, он позвал Стивена с большого кормового балкона, – по сути, самого замечательного произведения военно-морской архитектуры, известного человеку. Но едва доктор повернулся, как улыбка на лице Джека и блеск в его глазах значительно потускнели: французы явно намеревались еще раз вторгнуться в Ирландию или, как они выражались, освободить ее, и он немного стеснялся поднимать этот вопрос. Стивен никогда не произносил по этому поводу гневных речей, но Джек очень хорошо знал, что он предпочел бы, чтобы англичане остались в Англии и предоставили управление Ирландией ирландцам.

Стивен заметил, как изменилось его лицо, – крупное, красное, несмотря на загар, с сияющими необычным блеском голубыми глазами, лицо добродушного человека, – и увидел бумаги в его руках.

– Я уверен, вы все об этом знаете, Стивен? – Стивен кивнул. – В любом случае, для вас есть документ, – он протянул ему бумагу. – Может, пройдемся на юте?

Полное уединение, даже для коммодора первого класса с капитаном в подчинении и в шляпе контр-адмирала, было редкостью на военном корабле, в этом чрезвычайно любопытном, любящем сплетни сообществе, особенно на корабле с такими любопытными матросами, как Киллик и его помощник Гримбл, чьи обязанности приводили их в самые недоступные для простых смертных места и которые прекрасно разбирались в том, через какую решетку на какой палубе и при каком ветре лучше всего доносились голоса.

Вскоре сигнальщик и его помощники покинули ютовую надстройку, – изящную полукруглую площадку примерно пятнадцать на восемь метров, – и Джек со Стивеном некоторое время расхаживали по палубе от одного борта к другому.

– Вы не знаете, с чего начать, любезный, – сказал Стивен после пяти-шести поворотов. – поэтому я сам расскажу вам, как обстоят дела. Ирландский вопрос, как его начинают называть в газетах, на мой взгляд, может быть решен двумя простыми мерами: эмансипацией католиков и роспуском союза; и вполне возможно, что со временем это произойдет без насилия. Но если бы французы вторглись туда и принялись вооружать недовольных, начался бы сущий ад, бесконечное насилие, и это могло бы даже нарушить равновесие, обеспечив победу этому дьяволу Бонапарту. И что бы тогда случилось с Ирландией? Она оказалась бы в гораздо худшем состоянии, под властью умелой и абсолютно беспринципной тирании, католической только по названию и удивительно жадной до наживы. Вспомните Рим, Венецию, Швейцарию, Мальту. Нет. Хотя это огорчило бы многих моих друзей, я от всего сердца хотел бы предотвратить высадку французов. Я достаточно долго прослужил на флоте, чтобы предпочесть меньшее из двух зол.

– Так и есть, брат мой, – сказал Джек, с симпатией глядя на него. – Разумеется, мне поручено консультироваться с вами по сложным вопросам, и я покажу вам все документы, когда у вас будет свободное время, хотя мимоходом позвольте мне сказать, что Адмиралтейство, заметив, что потери людей от болезней на судах у побережья Африки иногда бывают очень велики, сообщило, что в случае необходимости корабль с большим числом больных мог забрать достаточное количество пациентов с других судов и отправиться на остров Вознесения, где в соответствующее время года можно поправить здоровье с помощью черепах, чистой пресной воды и определенных зеленых растений.

– Ах, остров Вознесения... – с тоской в голосе произнес Стивен.

– И говорят, что сейчас губернатором Сьерра-Леоне служит мой старый товарищ Джеймс Вуд. Вы же помните Джеймса Вуда, Стивен? Ему прострелили горло под Порто-Веккьо, и он говорит с хрипом; мы поднимались на борт его корабля в Даунсе, когда он командовал "Гебой", и он приезжал погостить в Эшгроув.

– Тот жизнерадостный джентльмен, который наполнил свой корабль таким немыслимым количеством веревок, краски и тому подобного?

– Да, он не стеснял себя формальностями и любил выходить в море на хорошо снаряженном корабле, даже если для этого требовалось удивительно сильно расположить к себе работников верфи. А еще он отлично играет в вист.

– Я хорошо его помню.

– Конечно, помните, – сказал Джек, улыбаясь при воспоминании о том, как капитан Вуд однажды ловко дал взятку и приобрел один из запасных якорей флагманского корабля. – И поскольку вы все знаете о второй части нашего задания, – продолжил он почти шепотом. – я вообще не буду распространяться об этом: ни слова, ведь, как говорили древние, за молчание дают золото. Но я расскажу вам о первой части миссии – о том, как нам нанести удар по работорговле: от нас требуется сразу же поднять большой переполох, чтобы все наблюдатели изумились, а также освободить как можно больше рабов. Пока у меня совсем нет опыта в этой конкретной деятельности, и, хотя я ознакомился с довольно скудными отчетами командиров, выполнявших подобные задания, мне все равно хотелось бы узнать гораздо больше, и я считаю, что задавать вопросы – это единственный способ что-либо выяснить. Книгу или отчет, конечно, не спросишь, но вот переговорить с их автором было бы очень полезно. Поэтому я намерен вызвать всех капитанов и расспросить, что им известно, а затем пригласить их завтра на обед. Он шагнул вперед и крикнул вниз, на шканцы:

– Капитан Пуллингс!

– Сэр?

– Вызвать всех капитанов на борт.

– Так точно, сэр. Мистер Миллер, – сказал он вахтенному офицеру. – Вызвать всех капитанов.

– Так точно, сэр. Мистер Соумс... – И так приказ передавался от сигнального лейтенанта к сигнальному мичману и, таким образом, до самого старшины сигнальщиков, у которого было достаточно времени, чтобы подготовить вымпел "Всем капитанам прибыть на борт", который взлетел на верхушку мачты "Беллоны" мгновением позже и был передан по всей линии, вызвав переполох во многих каютах, где капитаны тут же сбрасывали свои парусиновые брюки и нанковые куртки – день был жаркий, с кормы дул легкий ветерок, – и, обливаясь потом, натягивали белые чулки, белые бриджи и белый жилет, а поверх всего этого – синий суконный сюртук с золотым шитьем.

Они прибыли без какой-либо последовательности, но вовремя, только шлюпка с "Темзы" несколько запоздала, и было слышно, как ее капитан минут пять проклинал своего мичмана, рулевого и "этого сукина сына на носовом весле". Когда все они собрались на юте, который Джек счел более просторным и подходящим для свободных бесед местом, чем шканцы, он сказал:

– Джентльмены, я должен сообщить вам, что мои приказы требуют от эскадры провести очень решительную демонстрацию силы при нашем первом прибытии на побережье. У меня есть замечания и наблюдения предыдущих командиров эскадр в этом регионе, но я также хотел бы задать вопросы офицерам, которые бывали в этих местах. Итак, служил ли там ранее кто-то из вас или ваших офицеров?

Послышался общий шепот, все переглянулись, и Джек, повернувшись к капитану Томасу, который долгое время служил в Вест-Индии и владел там недвижимостью, спросил его, не хочет ли он что-нибудь сказать.

– А почему я? – воскликнул Томас. – Почему именно я должен рассказывать о работорговле? – Затем, увидев изумление на лицах окружающих, он взял себя в руки, кашлянул и продолжил: – Прошу прощения, сэр, если я говорил несколько резко, просто меня вывела из себя тупость моих гребцов. Нет, мне тут нечего сказать, – Тут он снова осекся, и взгляды Стивена и мистера Адамса на мгновение встретились; выражения на их лицах совершенно не изменились, но каждый был уверен, что проглоченные Томасом слова были восхвалением работорговли и даже самого рабства.

– Что ж, жаль, что придется начинать с чистого листа, – сказал Джек, оглядывая молчавших капитанов. – Но из отчетов моих предшественников совершенно ясно, что большую часть времени нам придется иметь дело с небольшими судами, действующими в прибрежной зоне, и я хотел бы, чтобы все присутствующие офицеры убедились, что все шлюпки находятся в хорошем состоянии, а их экипажи хорошо обучены ставить мачты и проходить под парусами значительные расстояния. Мистер Ховард, мне кажется, я видел, как позавчера вы удивительно быстро спустили на воду свой катер.

– Да, сэр, – со смехом ответил Ховард. – Это случилось из-за обычной идиотской выходки одного юнги. Он загарпунил тунца с таким усердием, что вылетел из носового порта, ведь гарпун был крепко привязан к его запястью. К счастью, катер как раз переставляли на другое место, так что мы сразу же спустили его за борт и спасли наше единственное приличное оружие.

– Отличная работа, – сказал Джек. – Просто прекрасная. А слово "оружие" напомнило мне о том, что быстро спускать шлюпки за борт и хорошо ими управлять очень важно, но это не должно, ни в коем случае не должно влиять на наши артиллерийские учения, результаты которых, как вы все согласитесь, все еще оставляют желать лучшего. Однако завтра у нас несколько необычный день, и я надеюсь, что после учений у вас останется достаточно времени, чтобы пообедать со мной.

Пробило две склянки, и Киллик и его помощники осторожно поднялись по трапу на ют; первые двое несли подносы с графинами, в которых было все, что положено пить в такой час, а остальные – стаканы, в которые это можно было наливать.

Когда капитанов спускали в шлюпки, к Стивену подошел его друг Ховард и, встав рядом с ним, тихо сказал:

– Мэтьюрин, вы, конечно, знаете коммодора намного лучше, чем я; скажите, он использует слово "офицер" только в точном, военно-морскомего значении?

– Полагаю, да, он довольно щепетилен в вопросах рангов и званий. Он так же негативно отнесся к "шведскому рыцарю"[105], как и Нельсон. Но он очень разумный человек.

– Несомненно. Я был поражен убедительностью, последовательностью и ясностью его доклада о колебании земной оси в Королевском научном обществе, – Шоули взял меня с собой, – и в течение нескольких дней, как мне кажется, я понимал не только суть этого явления, но даже прецессию равноденствий.

– Разумеется, он выдающийся астроном.

– Да. Но я хочу сказать вот что: у меня на "Авроре" есть помощник штурмана по имени Хьюэлл. А помощник штурмана, как вы прекрасно знаете, не является офицером в нашем обычном понимании этого слова, то есть официально он не имеет офицерского звания. Он отслужил положенное количество лет, сдал требуемый экзамен на чин лейтенанта, но не смог сойти за джентльмена, – короче говоря, проводившие экзамен капитаны, посовещавшись наедине, не сочли его достойным, и поэтому ему так и не дали никакого назначения. Но он отличный моряк и очень много знает о судах работорговцев и их повадках.

– В таком случае, я уверен, что коммодор захочет с ним поговорить.

– Лучшего кандидата и сыскать нельзя. Хьюэлл родился на Ямайке, в семье судовладельца, и сначала он ходил в море на одном из торговых судов своего отца, перевозившем грузы, иногда и рабов, а затем Дик Харрисон взял его с собой на "Эвтерпу", на шканцы. Во время перемирия он служил помощником капитана на одном из работорговых судов Томаса, но ему это надоело, и он был рад вернуться на службу, сначала на "Эвриал" Джона Уэста, а затем и ко мне.

– Я не знал, что капитан Томас владеет рабами.

– Это семейное предприятие, но он чрезвычайно щепетилен по этому поводу с тех пор, как закон отменил работорговлю, и не хочет, чтобы об этом знали.

Несмотря на то, что ему нужно было побриться и надеть лучшую форму, Хьюэлл был на борту уже через десять минут. Это был невысокий, круглоголовый мужчина лет тридцати пяти, и далеко не красавец: оспа страшно изуродовала его лицо, а там, где оно не было изъедено болезнью, разорвавшийся картуз с порохом густо усеял его черными точками; кроме того, у него были очень плохие зубы, с трещинами и обесцвеченные. Однако это явное уродство не объясняло его нынешнего положения на флоте, – возможно, самого неудобного звания из всех, – поскольку Джек знал немало выглядевших гораздо хуже мичманов, которые получили назначения после экзамена на чин лейтенанта в Сомерсет-Хаусе. Нет, проблема заключалась в желтоватом оттенке кожи, которым, как можно было бы сказать, обладал Хьюэлл, – очевидно, унаследованном от африканской прабабушки.

– Садитесь, мистер Хьюэлл, – сказал Джек, когда тот вошел в капитанскую каюту. – Вы, без сомнения, знаете, что цель нашей эскадры – покончить с работорговлей или, по крайней мере, максимально ей воспрепятствовать. Мне сказали, что вы обладаете значительными знаниями в этой области; пожалуйста, расскажите мне вкратце о своем опыте. А присутствующий здесь доктор Мэтьюрин также хотел бы кое-что узнать по этому вопросу: не о мореходных качествах их судов или особых ветрах в Бенинском заливе, как вы понимаете, а о более общих аспектах.

– Ну, сэр, – сказал Хьюэлл, глядя Джеку прямо в глаза и собираясь с мыслями. – я родился в Кингстоне, где у моего отца было несколько торговых судов, и когда я был мальчишкой, то часто ходил на том или ином из них, мы торговали на Карибских островах, ходили и в Штаты, или до самой Африки, на мыс Пальмас и в Гвинейский залив, за пальмовым маслом, золотом, если мы могли его достать, гвинейским перцем и слоновой костью; иногда возили и негров, если их предлагали, но немного, поскольку мы не были обычными работорговцами, которые торгуют большими партиями. Поэтому мне те воды довольно хорошо знакомы, особенно весь Гвинейский залив. Затем, через некоторое время, мой отец сказал своему старому знакомому, капитану Харрисону, что мне не терпится попасть на борт военного корабля, и он очень любезно принял меня на шканцы на "Эвтерпе", которая в то время стояла в Кингстоне. Я прослужил на ней три года, а затем последовал за своим капитаном на "Топаз", где он меня назначил помощником штурмана. Это было как раз перед перемирием, когда экипаж распустили в Чатэме. Я вернулся на Ямайку и брался за все, что мог найти, – мой отец к тому времени уже отошел от дел, – в основном, устраивался на небольшие торговые суда, отправлявшиеся в Гвинею и на юг, вплоть до Кабинды или в Бразилию. Иногда возили и негров, как и прежде; но, хотя я хорошо был знаком с работорговцами и их обычаями, особенно на больших кораблях из Ливерпуля, я никогда не плавал ни на одном из них, пока не поднялся на борт "Элкинса" в Монтего-Бей; и тогда, хотя владельцы утверждали, что судно перевозит смешанные грузы, я понял, что это крупное работорговое судно, как только я ступил на палубу.

– А как же вы это поняли, сэр? – спросил Стивен.

– Ну, сэр, камбуз у них был переполнен, а обычно на корабле достаточно котлов, чтобы приготовить еду для команды, – в данном случае, скажем, для тридцати человек, – но здесь они были рассчитаны на то, чтобы кормить еще и четыреста или пятьсот рабов на протяжении восьми или девяти тысяч километров перехода через океан, скажем, пару месяцев. И воды у них тоже был соответствующий запас. И потом, у них была и палуба для рабов.

– Не уверен, что знаю, о чем вы говорите.

– Ну, это вообще не палуба в смысле настила, а скорее ряд решеток, закрывающих все пространство, отведенное для рабов, и пропускающих в него воздух; и примерно в полуметре или чуть больше под этими решетками они сидят или скрючиваются, обычно рядами, идущими поперек корабля, мужчины на носу, скованные попарно, а женщины на корме.

– Даже в пространстве высотой в метр они едва ли смогли бы сидеть, выпрямившись, не то что стоять.

– Нет, сэр. А чаще оно и того меньше.

– И сколько же всего их туда помещают?

– Говоря кратко, столько, сколько влезет. Обычный расчет – трое на каждую тонну грузоподъемности судна, так что "Элкинс", на котором я был, вмещал пятьсот человек, ведь он мог перевозить сто семьдесят тонн; и это работает, если переход быстрый. Но есть такие, которые набивают их так тесно, что, если пошевелится один, должны сдвинуться все; и тогда, если только большую часть пути не будет попутного ветра, результат просто ужасный.

– Их когда-нибудь выпускают?

– Никогда, если до берега можно доплыть, а в открытом море группами в дневное время.

– Как же они ночью чистоту поддерживают?

– Никак, сэр. Совсем никак. На некоторых кораблях смывают грязь из шланга и запускают помпы во время дневной вахты, а некоторые заставляют негров убираться, а затем мыться на палубе – все они совершенно голые, – водой с добавлением уксуса; но даже при этом от работорговых судов с наветренной стороны воняет за километр и больше.

– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – при такой грязи и тесноте, в таком зловонном воздухе и такой жаре должны начинаться болезни?

– Так и есть, сэр. Даже если чернокожие не пострадали, пока их захватывали в плен, а затем отправляли на побережье и держали в бараке, и даже если им не приходилось сидеть взаперти на палубе для рабов в течение недели или около того, пока весь груз не будет собран, уже на третий или четвертый день, примерно в то время, когда морская болезнь прекращается, начинается дизентерия, и они обычно начинают умирать, – иногда, кажется, просто от страданий. Даже на достаточно приличном корабле, где рабов, отказывавшихся есть, пороли кнутом и заставляли бегать по палубе, чтобы подышать свежим воздухом и размяться, я видел, как по двадцать человек в день выбрасывали за борт через неделю после отплытия из Уайды. Считается обычным делом, если они теряют до трети всего груза.

– А разве достаточно умным капитанам не приходит в голову, что более гуманное обращение сделало бы торговлю более прибыльной? В конце концов, за сильного негра на торгах можно получить от сорока до шестидесяти фунтов.

– Есть и такие, сэр: люди, которые гордятся тем, что предоставляют первоклассный товар, как они выражаются. У некоторых есть даже специальные фермы, где рабов откармливают и их осматривают врачи. Но большинство не видят в этом смысла. Теперь, когда торговля стала незаконной, прибыль, даже с учетом потери трети груза, настолько велика, что они считают за лучшее каждый раз набивать трюм под завязку, каков бы ни был риск; и всегда есть шанс на попутный ветер при выходе из залива и быстрый успешный переход.

– А какие суда сейчас используются? – спросил Джек.

– Ну, сэр, после принятия закона об запрете работорговли и появления эскадры большинство кораблей вышли из дела. Из залива в Баию[106] или Рио ходит несколько быстроходных бригов, – это не говоря о старомодных португальских судах к югу от экватора, потому что они защищены[107], – но большинство работорговцев сейчас использует шхуны, очень быстрые при попутном ветре и маневренные, от совсем небольших судов до новых трехсоттонных балтиморских клиперов, и ходят они под испанскими флагами, часто фальшивыми, с более или менее американской командой и шкипером, который говорит, что он испанец, а испанцы не подчиняются нашему законодательству. Но теперь, с тех пор как британскую эскадру отозвали, кое-кто из старых дельцов вернулся; более или менее подлатав свои корабли, они ходят в Гавану. Обычно они очень хорошо знают побережье и местных вождей, и иногда заходят туда, куда посторонний не осмелился бы сунуться. А большим судам во многих местах приходится грузиться через прибой на каноэ. Все это побережье вплоть до Биафрского залива очень низкое, мангровые болота и топи на сотни километров вокруг, а комаров так много, что вы едва можете дышать, особенно в сезон дождей; хотя время от времени в лесу попадаются бухточки, небольшие просветы, если вы знаете куда смотреть, и именно туда заходят небольшие шхуны, иногда берущие на борт полный груз за один день.

– А вам хорошо известно все побережье, мистер Хьюэлл? – спросил Джек.

– Я бы не сказал, что смог бы служить лоцманом между мысом Лопес[108] и Бенгелой[109], сэр, но в остальном я довольно хорошо с ним знаком.

– Хорошо, тогда давайте пройдемся по этой общей карте, начиная с севера. Я бы хотел, чтобы вы дали мне приблизительное представление о местных условиях, течениях, ветрах, конечно, действующих невольничьих рынках и так далее. Затем, в другой день, с капитаном Пуллингсом, штурманом и моим секретарем, который будет делать заметки, мы обсудим все это более подробно. Так, вот Сьерра-Леоне и Фритаун[110]... Доктор, – прервался он. – вы вольны остаться, если хотите, но я должен предупредить вас, что с этого момента наш разговор, скорее всего, будет чисто морским, скучным для сухопутного человека.

– Позвольте, коммодор, почему вы считаете меня сухопутным? Я насквозь уже просолен на службе, как самая настоящая селедка. Однако, – он взглянул на часы. – мне нужно в лазарет. До свиданья, мистер Хьюэлл. Надеюсь, когда-нибудь у вас будет время рассказать мне немного о млекопитающих Западной Африки: я полагаю, что там обитает не менее трех видов панголинов.

На следующий день коммодор обедал со своими капитанами, и этот день показался невыразимо утомительным для тех, кто жил на корме, из-за непрекращающейся суетливой деятельности раздражительного и ворчливого стюарда коммодора, Киллика, его помощника Гримбла, поваров коммодора и капитана и тех матросов, которых они смогли привлечь к уборке, чистке, протирке, полировке, перестановке и расстановке мебели; все это сопровождалось такой пронзительной руганью и брюзжанием, что Джеку пришлось уйти на шканцы, где он в очередной раз показал юнгам, как правильно обращаться с секстантом, и проверил мичманов на знание самых важных для навигации звезд, а Стивену – на нижнюю палубу, где он читал записи своих помощников, пока его не прервал юнга, сообщивший ему, что хирург "Великолепного" просит встречи с ним.

Мистер Гиффард и Стивен были довольно хорошо знакомы, – во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы первоначальная нерешительность Гиффарда убедила Стивена, что это не рядовой визит и не просьба одолжить бутыль териака[111] или пачку сухого бульона и немного корпии. И действительно, после утомительного обсуждения того, как дует пассат, Гиффард спросил, могут ли они поговорить наедине. Стивен повел его обратно вниз, в свою маленькую каюту, и там Гиффард сказал:

– Я полагаю, что, как врачи, мы можем об этом говорить. Я думаю, что не разглашу секретов и не нарушу профессиональную конфиденциальность, если скажу, что наш капитан – педераст, что он ночью вызывает в свою каюту молодых матросов и что офицеры очень обеспокоены, поскольку эти молодые люди могут позволять себе вольности, что со временем полностью разрушит дисциплину. Она уже сильно ослаблена, но они не решаются предпринимать какие-либо официальные меры, которые неизбежно приведут к позорному повешению и сильно дискредитируют корабль; и они надеются, что личное обращение к коммодору возымеет желаемый эффект. Ведь медик, друг и старый товарищ по плаваниям... – он замолчал.

– Не стану притворяться, что не понимаю вас, – ответил Стивен. – но должен вам сказать, что доносчиков я ненавижу гораздо больше, чем содомитов; если вообще можно сказать, что я ненавижу содомитов как таковых: достаточно вспомнить Ахилла и многих других. Это правда, что в нашем обществе такие связи неуместны на военном корабле... и все же вы приводите только предположения. Неужели репутация человека может быть подорвана простым изложением предположений, да еще из вторых рук?

– Но ведь нужно помнить о служебном долге, – сказал Гиффард.

– Это, безусловно, верно... – начал Стивен, но прервался, чтобы ответить на стук в дверь: – Войдите.

– Пожалуйста, сэр, – сказал юнга. – мистер Киллик спрашивает, собираетесь ли вы когда-нибудь примерить свою рубашку с оборками? Ведь он там с ней стоит уже полсклянки, и даже больше.

– Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен, хлопнув ладонью по тому месту, где должны были находиться его часы, если бы он не оставил их в кормовой галерее. – Мистер Гиффард, сэр, прошу меня простить, могу я дать вам ответ, когда все обдумаю?

Умение снять мерку с батистовой рубашки, украсить ее спереди оборкой, а затем выгладить эту оборку до идеального хруста казалось невероятным в таком неотесанном создании, как Киллик; но он был моряком и отлично умел шить, даже для моряка, и ни он, ни кто-либо другой не посчитал бы это чем-то необычным.

Поэтому именно в этой элегантной рубашке Стивен стоял на шканцах "Беллоны", ожидая прибытия гостей. Шлюпки с капитанами "Темзы", "Авроры", "Камиллы" и "Лавра" друг за другом подошли к борту и поднялись на корабль со всеми церемониями. Все они уже стояли рядом, когда прибыла лодка с "Великолепного", управляемая гордым рулевым Даффа, рядом с которым стоял мичман в шляпе с золотым шитьем, где на веслах были десять молодых гребцов, одетых со всей возможной морской элегантностью и великолепием: облегающие белые брюки с вшитыми в стрелки лентами, рубашки с вышивкой, малиновые шейные платки, широкополые шляпы, блестящие косицы. Вспоминая слова Гиффарда, Стивен внимательно оглядел их: по отдельности каждый матрос смотрелся бы очень хорошо, но поскольку все они были так разодеты, то ему это показалось излишним. И не ему одному. Джек Обри взглянул вниз, в шлюпку, после того, как принял капитана Даффа на борту, захохотал и сказал:

– Честное слово, мистер Дафф, вам следует что-то сделать с нарядом этих юных леди, иначе недалеким людям в голову придут очень смешные идеи. Они вспомнят про статью XXIX военно-морского устава[112], ха-ха-ха!

Сам по себе обед прошел хорошо, и даже Пурпурный Император, который сознавал свою оплошность и к тому же любил поесть, старался быть любезным. Терпеливая ловля на блесну из окон кают-компании принесла на стол красивую рыбу-меч; из личного скота коммодора были поданы три пары птицы и овца, а из его погреба – изрядное количество кларета, который, конечно, был несколько теплым, но такого качества, что его все равно можно было пить с удовольствием; благодаря маленькой джерсейской корове удалось приготовить силлэбаб[113]; еще оставалось немного сносного сыра, который с миндальными пирожными подали к разливанному морю портвейна.

Стивен отлично провел время: с одной стороны у него сидел Ховард, с которым он беседовал о Сафо[114] и прелестях погружений в водолазном колоколе, а с другой – офицер морской пехоты, который знал на удивление много людей в литературном мире Лондона и, к его огромному удовольствию, рассказал ему о романе некоего мистера Джона Полтона, который в настоящее время все читали с восхищением, романе, посвященном, как ни странно, джентльмену с таким же именем, как у доктора Мэтьюрина, – без сомнения, его родственнику[115].

Капитан Дафф сидел прямо напротив него, и они обменялись несколькими любезными словами, но стол был слишком широким, а разговоры вокруг слишком громкими, чтобы продолжать беседу. И все же время от времени, когда его соседи были заняты чем-то другим, Стивен присматривался к его лицу, манерам и разговору. Дафф был необычайно привлекательным, бравым мужчиной лет тридцати пяти, несколько крупнее большинства присутствующих, без малейшего намека на те черты, которые обычно ассоциируются с неортодоксальными привязанностями; казалось, его совершенно не задела грубость коммодора, и временами Стивен задавался вопросом, не ошиблись ли офицеры "Великолепного". Очевидно, он был дружелюбным человеком, как и многие морские офицеры, готовым угодить и быть довольным собой и собеседником, а также хорошим слушателем. И Стивен знал, что раньше он отлично проявил себя, командуя тридцатидвухпушечным фрегатом, вооруженным двенадцатифунтовыми пушками. И все же бывали моменты, когда, казалось, в нем появлялось определенное беспокойство, какое-то желание одобрения окружающих.

"Если его офицеры правы", размышлял Стивен, когда они выпили тост за короля, "то я надеюсь, что совершенно искренняя и невинная шутка Джека послужит достаточным предупреждением".

Вся компания выпила кофе на юте, стоя с маленькими чашками в руках и наслаждаясь легким ветерком. Прежде чем попрощаться с коммодором, Дафф подошел к нему и сказал, что надеется увидеть доктора Мэтьюрина на берегу, когда они прибудут в Сьерра-Леоне.

– Я тоже на это надеюсь, честное слово, – сказал Стивен. – И с нетерпением жду возможности познакомиться с птицами, зверями и цветами. У нас на борту есть молодой офицер, который хорошо знает эту страну, и я попросил его рассказать мне о ней.

Но прошло много времени, прежде чем мистер Хьюэлл смог рассказать доктору все, что ему было известно о млекопитающих Западной Африки, поскольку день за днем он проводил с коммодором и его старшими офицерами, пока эскадра медленно следовала на юг.

Обычно это была самая приятная часть плавания на хорошо управляемом корабле: этот бег с попутными пассатами под теплым, но пока не угнетающе жарким солнцем, когда почти не требовалось прикасаться ни к шкотам, ни к брасам; на палубе матросы днем шили себе одежду для жаркой погоды, а вечером танцевали на баке; но теперь все изменилось, совершенно изменилось, – так, что даже самые старые матросы на борту такого не помнили. Коммодор, поддерживаемый большинством капитанов, начал муштровать эскадру.

– Нельзя терять ни минуты, – заметил он, подав сигнал "Темзе" прибавить парусов. И действительно, мешкать не приходилось. Даже его собственный корабль, хотя и намного превосходивший остальные в навыках стрельбы из пушек благодаря многочисленным ветеранам "Сюрприза", проявлял себя далеко не так блестяще, как "Темза", в спуске на воду, подготовке и вооружении всех шлюпок, и капитан Пуллингс наговорил по этому поводу немало резких слов своим лейтенантам, помощникам штурмана и мичманам, – слов, которые усердно передавались нижестоящим чинам, иногда с почти чрезмерным рвением. Этот стремительный спуск шлюпок на воду, замена брам-стеньг за тринадцать минут пятьдесят пять секунд или их снятие за две минуты двадцать пять секунд, были из тех портовых учений, в которых командиры, служившие в Вест-Индии, преуспели в совершенстве; и хотя люди на "Темзе", казалось, не знали, что им делать в шлюпках после того, как они оказывались на воде, кроме как грести, их стремительность до глубины души огорчала остальную эскадру.

День за днем они трудились на стрельбах из пушек и стрелкового оружия, а также на учениях с шлюпками, которые часто включали в себя установку карронад на более крупных из них. И вся эта деятельность, которая могла быть и действительно была точно рассчитана по времени, конечно же, проводилась в дополнение ко всем обычным обязанностям экипажей; и хотя в первые дни она вводила людей в состояние, похожее на оцепенение, число нарушителей дисциплины во всей эскадре резко сократилось, и даже на "Темзе", на этом несчастливом корабле, почти не было пьянства, драк и ропота (а последнее считалось более тяжким преступлением, чем два первых).

Всех быстро охватил дух соревнования, и Стивен однажды увидел, как его старый приятель, всегда добродушный старина Джо Плейс, швырнул свою шляпу на палубу и с гнусной бранью топтал ее, когда мичман с синего катера, рассчитав оговоренную поправку, заявил, что "Лавр" опередил их на шесть секунд, когда они брасопили реи на другой галс. Действительно, Джек Обри, который замечал, какими суровыми взглядами встречали его гребцов, иногда задумывался, не слишком ли обостряется это соперничество между кораблями. Но ему некогда было отвлекаться на отвлеченные размышления, поскольку все свободное время он проводил с Хьюэллом, Джоном Вудбайном (штурманом "Беллоны" и отличным навигатором), мистером Адамсом, а иногда и с Томом Пуллингсом, изучая карты, записывая все наблюдения Хьюэлла и сопоставляя их со своими документами из Адмиралтейства и пытаясь составить короткую, но ошеломляющую кампанию против работорговцев, которая произвела бы должное впечатление на общественное мнение. Но она должна была быть краткой, действительно стремительной. Он очень боялся упустить французов, ведь ради встречи с ними и затевалась вся эта экспедиция, и он, как никто, знал, что практически все африканское побережье, которое его интересовало, особенно опасный Бенинский залив, было крайне ненадежным с точки зрения ветров. Если бы он отлично справился в Африке, но затем эскадра, направлявшаяся на север для встречи с французами, попала бы в полосу штилей и застыла бы на месте с обвисшими парусами, в то время как вражеские корабли мчались на северо-восток к Ирландии откуда-то из района Азорских островов (поскольку они должны были сделать ложный выпад в том направлении, как если бы собирались атаковать Вест-Индию), он повесился бы на грот-мачте. С другой стороны, он должен был выполнить как можно больше из полученных заданий, и сделать это так, чтобы все об этом узнали.

После смерти Грея на "Беллоне" образовалась вакансия, и он заполнил ее, назначив Хьюэлла исполняющим обязанности лейтенанта. Как он и предполагал, это очень огорчило некоторых из его молодых подчиненных, поскольку временное назначение, сделанное коммодором, почти всегда утверждалось Адмиралтейством; но он не мог обойтись без совершенно исключительного опыта Хьюэлла, его понимания местных племен, торговых связей на побережье и знания языков. К тому же, еще до того, как он привык к отвратительной улыбке Хьюэлла, он ему стал нравиться не только как умный, аккуратный и способный офицер, но и как человек. Эти совещания часто нарушали установленные часы приема пищи, и Джек и его коллеги продолжали обсуждения их в течение всего обеда, а иногда даже пропускали саму священную трапезу.

Это вернуло Стивена на его естественное место в корабельном хозяйстве, ведь официально хирург был членом кают-компании. И все же, хотя кают-компания "Беллоны" представляла собой длинное красивое помещение с собственной величественной кормовой галереей, здесь было довольно многолюдно: как флагманский корабль, она имела на борту по одному дополнительному лейтенанту и офицеру морской пехоты, так что, когда Стивен появлялся, обычно довольно поздно, он был тринадцатым гостем, что очень беспокоило его товарищей по столу и всех слуг. С другой стороны, он так редко бывал там раньше, что они не знали, что о нем думать; он был известен как близкий друг капитана и коммодора и, как говорили, был богаче их обоих, – еще одна причина для общей сдержанности, тем более что доктор был не склонен к светским беседам и часто сидел, погруженный в свои мысли.

Короче говоря, он чувствовал некоторую скованность в этой компании, в которой, как ни странно, не было ни одного из его старых товарищей по плаваниям; а поскольку бурное веселье, бесконечные анекдоты двух лейтенантов морской пехоты и карточные фокусы казначея тоже казались ему несколько угнетающими, он стал приходить ближе к концу трапезы, чтобы либо быстро что-нибудь перекусить, либо унести еду с собой, завернув в салфетку, в свою официальную каюту хирурга, расположенную далеко на нижней палубе.

Все это время, пока он плыл из Ла-Коруньи, все существо Стивена было наполнено счастьем, как наяву, так и во сне: неосознанное чувство, всегда готовое стать полностью осознанным. Однако теперь оно скорее сопровождалось легким сожалением о той жизни моряка, которую он знал раньше, о жизни в своего рода плавучей деревне, где он знал всех жителей и в силу долгого знакомства проникся симпатией практически ко всем из них, – деревне, география которой, хотя и была сложной, подчинялась своей морской логике и в конце концов стала для него такой привычной.

Двухдечный линейный корабль, однако, был уже целым городком, и потребовалось бы очень длительное плавание, чтобы создать что-то похожее на такую же взаимозависимость и чувство товарищества среди его шестисот жителей, включая сверхкомплектные единицы, если это вообще было возможно. Конечно, когда-то он плавал на "Ворчестере" и на ужасном старом "Леопарде", но в случае с первым кораблем это продолжалось очень недолго, а со вторым, который был чуть больше тяжелого фрегата, привело к такому количеству открытий в области фауны и скудной флоры Антарктики, что они перевесили все остальные неудобства[116].

"Существенная разница обусловлена не только огромными размерами", размышлял он, выходя из каюты подышать свежим воздухом перед обходом, "но и появлением другого измерения, этого дополнительного этажа или палубы".

Пока он думал об этом, ноги пронесли его вверх по трапу, так что голова уже поднялась над той самой дополнительной палубой, и в очередной раз за всю свою жизнь в море он был совершенно поражен и преисполнен восхищения. Все орудийные порты были широко открыты; ослепительный свет заходящего солнца, отражаясь от спокойного, покрытого небольшой рябью моря, заливал все обширное чистое пространство, где преобладал светло-коричневый оттенок, слегка темневший возле мачт, и ровные ряды огромных тридцатидвухфунтовых орудий по обе стороны от него, а дальний конец был закрыт холщовой ширмой его лазарета. Все это в своей совершенной упорядоченной простоте предстало перед ним своеобразным огромным натюрмортом, – таким приятным глазу, какого он никогда не видел.

– Что за упражнения могли привести к такому прекрасному положению дел? – спросил он сам себя. По всей эскадре постоянно проводились всевозможные учения, о чем он очень хорошо знал по раненым, которых доставляли вниз, – растяжения, раздробленные пальцы на ногах, обычная грыжа или что-то в этом роде и пороховые ожоги, – но что могло вызвать появление этого великолепного, светлого, пустого пространства, пахнущего солью, смолой и горящим фитилем, он определить не мог.

Но вот рассматриваемый им натюрморт совершенно неожиданно изменился, когда появился маленький мичман, который буквально выпрыгнул из люка в носовой части и побежал к корме.

– А, вот и вы, сэр! – воскликнул он, совершенно уверенный в том, что его примут радушно. – Я вас повсюду искал. Коммодор передает вам свои наилучшие пожелания, если позволите, и будет рад видеть доктора Мэтьюрина на юте в удобное для него время.

– Благодарю вас, мистер Уэзерби. Пожалуйста, передайте коммодору мои наилучшие пожелания и скажите, что, как только я загляну в лазарет, я окажу себе честь навестить его наверху.

– А, Стивен, вот и вы, – воскликнул Джек. – Я вас не видел уже сто лет. Как поживаете?

– Прекрасно, благодарю вас. Я очень доволен лазаретом. Однако, – продолжил он, поворачивая Джека к свету и вглядываясь в его лицо. – ваш внешний вид я похвалить не могу.

– Вы еще ни разу не хвалили мой внешний вид, и мне было бы неловко, если бы вы теперь начали это делать.

– Вы правы. Но теперь к этому добавилась болезненная бледность напряженной умственной работы, к которой я не привык: размышления, анализ, наблюдения. Покажите-ка язык. Неважно. Да, очень неважно, и дыхание тоже нездоровое, довольно зловонное. Вы что, забросили утренние заплывы, дневные восхождения на различные части мачт, пятикилометровые прогулки по шканцам?

– Да, забросил. Во-первых, из-за невероятного количества акул: Хьюэлл говорит, что они всегда кишат в водах, где ходят суда с рабами, а остальное – потому что я почти не выходил из каюты. Я с большим усердием и поспешностью разрабатывал план кампании, потому что, видите ли, хотя я и намерен сделать все, что можно разумно ожидать от борьбы с рабством, я хочу сделать это быстро, оставив как можно больше времени для всего остального, – вы меня понимаете. А то мы в такую лужу сядем, если прибудем только к шапочному разбору.

– Я искренне надеюсь, что вы довольны своими успехами.

– Что ж, Стивен, не хотелось бы хвастаться, но я должен признать, что доволен. С помощью этого замечательного молодого человека, Хьюэлла, мы с Томом и мистером Вудбайном разработали серию маневров, которые при небольшом везении должны оказаться вполне успешными. Единственное, о чем я очень сожалею, так это о том, что не вижу никакой возможности устроить грандиозный переполох при нашем первом же прибытии, как того пожелали их светлости, – Понизив голос и подведя доктора прямо к одному из великолепных кормовых фонарей, равномерно покачивающихся от крена корабля, он продолжил: – Может показаться нечестивым, даже богохульным, утверждать, что мои приказы могли быть написаны несколькими сухопутными людьми, привыкшими к регулярности поездок в почтовой карете или по внутренним каналам; но, с другой стороны, некоторые лорды – простые политики, живущие на суше, и, так или иначе, приказы передаются через секретаря, этого осла Барроу, нескольким клеркам, которые, возможно, вообще никогда не были в море... но не будем об этом. Как и все остальные морские офицеры, я и раньше получал приказы, в которых не учитывались ни ветер, ни приливы и отливы. Я не жалуюсь. Но чего я действительно не могу понять, так это того, что министерство ожидает, что я застигну этих работорговцев врасплох, когда о нашей экспедиции уже было объявлено всему миру в полудюжине ежедневных газет, включая "Таймс". И не говорите мне, что эти статьи появились без ведома Уайтхолла. Нет, единственное, что я могу придумать, – это провести полномасштабные артиллерийские учения, как только мы окажемся перед городом. По крайней мере, мы наделаем шуму. Но это так досадно, потому что Хьюэлл говорит мне, что как только прошлая эскадра была отозвана, работорговля тут же возобновилась, даже на реке Галлинас и на острове Шербро, прямо рядом с Фритауном, и, проявив осторожность, мы смогли бы захватить с полдюжины судов, которые грузятся в устье реки. Тем не менее, завтра я отправлю "Рингл", чтобы они приготовили для нас немного пороха. С таким бризом он доберется туда за день.

– Быть может, любезный друг, вы несправедливы к министерству? Вероятно, они подумали о том, что, хотя сотрудники французской разведки являются одними из самых внимательных читателей "Таймс" и "Пост", лишь немногие работорговцы в Бенинском заливе подписаны на эти газеты; и что французы, убежденные в том, что вы заняты к югу от экватора, – убеждение, которое только подкрепят сообщения о планируемом вами шуме, – будут продолжать свою дерзость вражью[117] и отправят экспедицию, несмотря на присутствие этой эскадры.

– О! – воскликнул Джек. – Вы действительно думаете, что дела могут обстоять так?

– Мне известны случаи, когда эта хитрость приносила успех, но применять ее нужно с большой осторожностью, чтобы того, кто хитрит, самого не перехитрили.

– Что ж, меня они точно перехитрили, хотя, полагаю, я неплохо разбираюсь, что и как в этом мире. Без сомнения, в Уайтхолле сидят большие умы, а мне лучше заниматься навигацией и скрипкой. Господи, – Он от души рассмеялся. – а я-то тут изображал большого политика, – Некоторое время они расхаживали взад-вперед, а потом он сказал: – Вот что я вам скажу, Стивен: с тех пор, как вы рассказали мне об этом добродушном, честном джентльмене Хинкси, музыка буквально бурлит во мне. Может, мы сегодня вечером сыграем?

Доктор Мэтьюрин обладал многими достоинствами, необходимыми для врача: он умел слушать то, что говорили его пациенты; он желал только добра даже самым неприятным из них, когда они доверяли ему свое лечение; он был равнодушен к вознаграждению; благодаря усердному чтению и большому опыту он полностью осознавал ограниченность своих возможностей, что, впрочем, иногда скрывал, но только для того, чтобы поднять настроение пациентам (он глубоко верил в целительную силу если и не открытого веселья, то общей жизнерадостности). Тем не менее, у него были некоторые недостатки, и одним из них была привычка к различным стимулирующим веществам, которые он пробовал, как правило, из любопытства: например, он вдыхал большие количества веселящего газа и паров конопли, не говоря уже о табаке, бханге во всех его очаровательных разновидностях в Индии, бетеле на Яве и соседних островах, кате[118] в Красном море и вызывающих галлюцинации кактусах в Южной Америке; но иногда он делал это и для облегчения душевных страданий, как в том случае, когда пристрастился к опиуму в той или иной его форме. В настоящее время он усердно травился листьями коки, о пользе которых узнал в Перу.

Он жевал их с небольшим количеством лайма, храня листья в кожаном мешочке, а лайм – в серебряной шкатулке из Перу в форме сердца; но в последнее время ему показалось, что их действие ослабевает, возможно, из-за длительного хранения. Казалось, он больше не ощущал столь заметного эффекта онемения во рту и глотке; возможно, это было не более чем результатом долгого привыкания, но он решил, что, как только эскадра окажется в пределах досягаемости Бразилии, он пошлет за новыми запасами; и сегодня вечером, поскольку ему хотелось сыграть особенно хорошо, он принял необычно большую дозу. Он действительно играл отлично; они оба играли прекрасно и в полной мере наслаждались своей музыкой. Но в то время как коммодор, отяжелевший от дневной работы, портвейна и поджаренного сыра, заснул сразу, как только его голова коснулась подушки мерно качающейся койки, Стивен обнаружил, что листья коки действуют как никогда эффективно, – они намного превосходили кофе в том, что лишали его даже мыслей о сне, – и, поскольку он хотел утром заняться своими заметками, он принял сильнодействующее снотворное вместе с пилюлей из яванской мандрагоры и засунул глубоко в уши шарики из воска, чтобы защититься от корабельных шумов, – смены вахт, традиционного намывания и надраивания палуб, скрипа и стука насосов. Долгая практика сделала его искусным в этом упражнении, но в некотором смысле он был простодушным созданием и никогда не замечал, что с каждым последующим днем Благовещения Пресвятой Девы Марии[119] становится на год старше и что теперь он, будучи уже человеком средних лет, принял дозу, рассчитанную на молодого мужчину. В таких случаях его всегда было очень трудно разбудить, а сегодня – особенно.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Уилкинс, старший помощник штурмана, Хардингу, теперь первому лейтенанту "Беллоны". – но я не могу его разбудить. Я тянул его за одежду, и он пригрозил меня укусить, а потом снова свернулся калачиком, хотя мы оба кричали ему на ухо и трясли койку.

Наконец, Киллик вывел доктора на палубу – частично умытого, частично одетого, но небритого, отупевшего от долгого сна, угрюмого, щурящегося от яркого света.

– А вот и вы, доктор! – невыносимо громко приветствовал его Джек. – Доброе утро! Надеюсь, вы смогли вздремнуть?

– А что случилось? – спросил Стивен, ошалело оглядываясь по сторонам.

Эскадра лежала в дрейфе, и в ее середине, несколько наветреннее "Беллоны", было потрепанное торговое судно с убранными парусами и под испанским флагом. Пока доктор смотрел на него, по палубе разнесся тошнотворный запах, и он не удивился, услышав, как Джек сказал:

– Это работорговое судно. Мистер Хьюэлл знает его, это "Нэнси", ранее оно базировалось в Кингстоне, но недавно его продали. Шкипер сейчас прибудет на борт. Я бы хотел, чтобы вы определили его национальность, если сможете, и посмотрели его документы, если они на иностранном языке. Господи, как я надеюсь, что он тот, кто нам нужен, – добавил он вполголоса.

На борту работоргового судна из камбуза уже валил дым; на палубе стояло множество обнаженных чернокожих женщин, девушек и детей; на воду медленно спустили шлюпку, и, когда над горизонтом уже показался краешек солнца, на борт поднялся шкипер со своими бумагами и переводчиком.

– Вы говорите по-английски, сэр? – спросил капитан Пуллингс.

– Очень мало, сеньор, – ответил шкипер с иностранным акцентом. – Он переводить.

– А по-испански, полагаю, говорите? – спросил его Стивен на этом языке.

– О, си, си, сеньор, – ответил тот, пытаясь придать себе непринужденный вид.

Они обменялись несколькими фразами. Стивен протянул руку за паспортом шкипера и, мельком взглянув на него, выбросил за борт. Мужчина вскрикнул и сделал движение, как будто хотел броситься за ним, но остановился, взглянув на полное акул море.

– Он самозванец, – сказал Стивен. – Англичанин. Не знает он испанского. И бумаги у него фальшивые. Вы можете спокойно захватить судно, – и добавил, обращаясь к Джеку: – Давайте поднимемся к ним на борт.

Джек кивнул и окликнул Хьюэлла.

– Для таких открытий нет ничего лучше рассвета, – сказал он, когда они спускали на воду его шлюпку. – Я много раз обнаруживал призовые суда, причем с подветренной стороны, как раз перед первыми лучами солнца.

Но его голос совершенно изменился, когда они приблизились к работорговцу: вонь усилилась, вода стала еще более грязной, и он внезапно замолчал, увидев, как за борт сбросили уже посеревшие тела двух мертвых маленьких девочек. Какое-то мгновение за них дрались акулы, которые были едва ли длиннее их самих, пока более крупный хищник, выскользнувший из-под киля судна, не разорвал их на части.

Негры не понимали, что происходит; они думали не о спасении, а только о каком-то новом плене, вероятно, еще более худшем; они были напуганы и очень страдали от голода и жажды. Хьюэлл пытался их успокоить на разных языках и на лингва-франка побережья, но за исключением нескольких детей, они ему не верили.

Мужчин пока не выпустили, но вот люки подняли, и первая группа, пошатываясь, поднималась по трапу, все еще корчась и сгибаясь после того, как они всю ночь просидели на корточках в пространстве высотой, в лучшем случае, семьдесят сантиметров. Джек, Стивен, Хьюэлл и Бонден спустились вниз, в удушливый смрад, а за ними нервно наблюдали члены экипажа судна, которые теперь не знали, куда девать свои кнуты. Рабы, сидевшие дальше всех на корме, выходили, едва взглянув на них, потирая колени, локти и ушибленные головы; они были скованы цепями попарно; выражение их лиц в целом было нечеловеческим, – какая-то апатия с затаенным страхом, но ни одной явной эмоции нельзя было выделить.

Их ряды казались бесконечными: десятки и десятки согбенных, худых, жалких людей, голых и черных, как ночной мрак. Но вот их поток почти прекратился, и Хьюэлл сказал:

– Несомненно, там остались только больные. Их всегда держат на носу, где через якорные клюзы поступает немного воздуха. Может быть, вы хотите взглянуть, доктор?

У Стивена, повидавшего немало ужасных тюремных лазаретов, сумасшедших домов и богаделен, была профессиональная привычка; у Хьюэлла, из-за его плаваний на работорговых судах, тоже; но у Джека ее не было: даже орудийная палуба в средней части корабля во время ожесточенных сражений флотов, которую называли бойней, никак не могла его подготовить к такому, и у него закружилась голова. Он упрямо шел за ними, пригибаясь под низкими балками; он слышал, как Стивен отдавал распоряжения снять кандалы, видел, как он осматривал нескольких человек, которые были слишком слабы, чтобы двигаться, в тусклом свете и духоте, слышал, как он говорил, что здесь дизентерия, что нужны матросы, вода и швабры.

Он поднялся на палубу, где матросы работорговца посмотрели на него с ужасом, и сдавленным, не своим, лающим голосом приказал шестерым спуститься вниз с ведрами и швабрами, шестерым встать к насосам, еще четверым пошевеливаться на камбузе, а все кнуты выбросить за борт. Некоторые рабы поглядывали на него, но без особого любопытства; некоторые уже мылись; большинство сидело на палубе, все еще сгорбившись.

– Эй, на "Беллоне"! – крикнул он.

– Сэр?

– Отправьте этого человека сюда с его людьми. Взвод морских пехотинцев с офицером, оружейника с помощником. И ассистентов хирурга.

Он позвал корабельного стюарда, велел ему расстелить на палубе все постельные принадлежности из каюты, и, когда больные поднимались наверх, он приказывал укладывать их туда. На борт поднялся шкипер "Нэнси".

– Возьми эту швабру, – произнес Джек, наклоняясь к его искаженному от страха лицу, когда тот поднимался по борту. – Возьми эту швабру и прибери там, внизу, прибери сейчас же.

Среди матросов работорговца не возникло и намека на неповиновение; напротив, все матросы проявляли непонятное, отвратительное рвение. И вот теперь, когда морские пехотинцы заняли свои посты, выстроившись в две шеренги на корме, с ружьями наготове, с камбуза принесли еду в подносах на десять человек, а рабы собрались в привычные группы, почти заполнившие палубу: их было не менее пятисот человек.

– Мистер Хьюэлл, – сказал Джек. – не могли бы вы сказать им, что им не причинят вреда и не продадут, а освободят, когда мы прибудем в Сьерра-Леоне через пару дней?

– Постараюсь, сэр, насколько позволят мои скудные знания, – И он обратился к рабам, громко и на разных языках. Несколько чернокожих проявили некоторый интерес и определенное понимание, но остальные жадно поглощали пищу, устремив глаза в пустоту, как будто окружающий мир для них был лишен смысла.

– Мистер Хьюэлл, – снова заговорил Джек. – вы считаете, что было бы безопасно снять с них кандалы?

– Да, сэр, пока морские пехотинцы остаются здесь. Но я считаю, что матросов стоит снять до наступления темноты, а сильная призовая команда, хорошо вооруженная, предотвратит любые неприятности, которые могут возникнуть ночью.

Джек кивнул.

– Если доктору что-нибудь понадобится, – лодки, койки, носилки или что-нибудь в этом роде, – Стивен устроил в разгромленной каюте лазарет. – немедленно сообщите капитану Пуллингсу. Вас сменят до конца вахты. Дэвис, – обратился он к одному из своих гребцов, здоровенному, уродливому, жестокому матросу, который переходил за ним с корабля на корабль. – проследи, чтобы эти парни у насосов и внизу были заняты делом. Будут волочить ноги, можешь им врезать.

Он вернулся на "Беллону", снял с себя всю одежду, долго мылся пресной водой, потом удалился в свою каюту и долго там сидел, размышляя, перебирая в уме открывающиеся перед ним возможности, тщательно обдумывая, делая заметки и написав два письма капитану Вуду в Сьерра-Леоне, одно официальное, другое личное.

В течение этого времени, или его части, Стивен с Хьюэллом сидели на кабестане работоргового судна, дыша свежим воздухом. Ветер дул в корму, а эскадра дрейфовала на юго-востоке. Доктор был вполне доволен своими пациентами: он наложил мазь и чистые повязки на множество натертых железом запястий, и хорошо накормленные люди на палубе стали выглядеть немного более по-человечески.

– Исходя из вашего опыта, можете ли вы сказать, что на этом судне все было очень плохо? – спросил он.

– О, нет, вовсе нет, – ответил Хьюэлл. – Для корабля, который две недели как вышел из Уайды, я бы сказал, что дела у них шли неплохо. Нет. Это, конечно, отвратительно, и я полагаю, что коммодор был глубоко потрясен; но случаев дизентерии было немного, да и то на ранней стадии. Бывает значительно, намного хуже. Пожалуй, самое страшное зрелище из всего, что я когда-либо видел, было на бриге под названием "Гонгора", за которым мы гнались три дня от побережья. Все это время рабов, конечно, держали внизу, – без еды, с очень небольшим количеством воздуха, пока судно летело на всех парусах, – и когда, наконец, мы захватили его и открыли люки, там, внизу, было двести трупов: дизентерия, голод, удушье, отчаяние, а главное, драки, прежде чем они слишком ослабели, чтобы забивать друг друга до смерти своим железом. На этом проклятом бриге находилось почти равное количество людей из племен фантис и ашантис, смертельных врагов, которые находились в состоянии войны, причем каждая сторона продавала своих пленников на одном и том же рынке, и всех их набили вместе.

– Прошу прощения, сэр, – сказал высокий помощник штурмана, голова которого появилась над бортом, – но я должен сменить мистера Хьюэлла. Коммодор желает видеть его, когда он умоется и переоденется.

– Мистер Хьюэлл, – сказал Джек. – поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, в Сьерра-Леоне принято пускать захваченные и конфискованные суда работорговцев на слом, а предполагаемая аукционная цена груза распределяется в качестве призовых денег.

– Да, сэр. Раньше действительно быстрые суда просто выкупались и снова использовались в работорговле.

– Отлично. Вы как-то рассказывали доктору и мне о людях из племени кру, описывая их как отличных моряков, лоцманов для различных участков побережья, умных и надежных.

– Да, сэр. У них всегда была такая репутация, и я убедился, что они полностью ее заслуживают. Я много раз имел с ними дело, с тех пор как был еще мальчишкой. Более того, большинство из них хорошо говорят на варианте английского, распространенном на побережье, и еще лучше понимают его.

– Рад это слышать. Вот два письма для капитана Вуда, губернатора. Я прошу его, чтобы этот корабль, "Нэнси", немедленно был официально конфискован и чтобы его поставили на якорь на рейде, как только он опустеет. И я прошу его подготовить для меня полную пороховую баржу, когда прибудет эскадра. Если он согласится на это, а я в этом почти не сомневаюсь, я хочу, чтобы вы приложили все усилия и наняли по крайней мере по одному хорошему туземцу из народа кру на каждую лодку нашей эскадры, начиная с шестивесельного катера, чтобы они могли провести шлюпки во время ночного рейда на остров Шербро и обратно, и, возможно, на реку Галлинас. Как вы думаете, это осуществимо, мистер Хьюэлл?

– При таком устойчивом попутном ветре – вполне осуществимо, сэр. И я не сомневаюсь насчет кру. В Сьерра-Леоне есть городок кру, где проживает несколько сотен таких людей, многих из которых я знаю вот уже двадцать пять лет. Они ненавидят рабство и не желают иметь с ним ничего общего.

– Очень рад это слышать. Мистер Адамс передаст вам письменный приказ и ту сумму, которую вы посчитаете нужной для оплаты за помощь кру. Вы подниметесь на борт "Рингла" как можно скорее и отправитесь в Сьерра-Леоне, не теряя ни минуты. Возьмите с собой мистера Рида: он великолепно управляется с шхуной. И можете не жалеть парусов, мистер Хьюэлл. Всего вам доброго.

----------