Коммодор

ГЛАВА IX

Только через несколько дней после того, как они покинули остров Филиппа, Стивен смог провести спокойный вечер в своей каюте, чтобы разобрать сделанные в спешке заметки и некоторые ботанические образцы и начать писать подробный отчет о своем путешествии вверх по реке Синон. Он, конечно, рассказал Джеку о карликовом гиппопотаме, красной лесной свинье, свирепом слоне, который загнал его на баобаб, мартышках, шимпанзе (спокойных, любопытных, хотя и робких), орхидее выше человеческого роста с розовыми цветами, питоне кру, к которому Квадратный Джон обратился нараспев и который, повернув голову, наблюдал, как они смиренно проходят мимо, семи видах птиц-носорогов, двух панголинах, большом разнообразии жуков и скорпионе двадцать сантиметров длиной, а также нектарницах и ткачиках.

– А как же ваш потто? – спросил Джек. – Надеюсь, вы его увидели?

– Конечно, я его видел, – сказал Стивен. – Он сидел на длинной голой ветке, освещенный луной, и смотрел вниз своими большими круглыми глазами. Осмелюсь сказать, что пока я наблюдал за ним, он продвинулся сантиметров на тридцать или даже больше.

– Вы его подстрелили?

– Нет. Я все же не такой натуралист. Вы бы тоже этого не сделали. Но я подстрелил стервятника-рыболова, которого я считаю очень ценным, и если, как я надеюсь, окажется, что этот вид не описан, я назову его в честь корабля.

Те первые дни на острове и на противоположном берегу были полны забот. Среди тех, кто совершил набег на Шербро, уже было несколько случаев малярийной лихорадки, и хотя захваченные работорговцы – они уверенно, без малейших предосторожностей вошли в гавань, – были загружены только наполовину, многие негры находились на борту еще со Старого Калабара, и некоторые из них были в тяжелом состоянии. Однако теперь одно датское и два голландских судна были отправлены с призовыми командами во Фритаун, и двухдечные корабли, вместе с "Авророй" и медленной, плохо маневрирующей "Темзой", под покровом ночи снялись с якоря и ушли в открытое море, далеко за горизонт, где они не были видны даже с самого высокого дерева, чтобы направиться на восток, к Бенинскому заливу, тем самым выполняя план коммодора. Утром те, кто находился на шканцах "Беллоны", могли разглядеть скромные брамсели "Лавра" на траверзе левого борта, а "Лавр" держал связь с бригами у побережья; все были на своих местах, корабль вернулся к обычной повседневной жизни, и Стивен смог привести хоть в какой-то порядок образцы, препарировать собранных птиц и наклеить на все находки ярлыки, пока их огромное количество (это была на редкость удачная экспедиция) не перегрузило его память. Со всем этим ему очень помогли знания Квадратного Джона; но теперь, после обеда, он сел в одиночестве, чтобы все записать. Обычно, как только он приходил в нужное настроение и приводил все факты в порядок, он писал довольно быстро; но сейчас, хотя образы этой благословенной реки, чистого берега между водой и лесом и стервятника-рыболова над головой стояли у него перед глазами, как живые, имена, время суток и последовательность событий казались гораздо менее ясными, и они не сразу поддавались тем усилиям ума, которые он сейчас был в состоянии приложить. Его охватили вялость, мышечная и головная боль, отупение.

За обедом он выпил пару бокалов вина, а после – чашку кофе, и, предположив, что одной чашки было недостаточно, чтобы сохранить бодрость после обеда, отправился в капитанскую каюту, где Джек Обри писал за своим столом, поставив рядом кофейник.

После еще двух чашек ему удалось вымучить пару абзацев, но это было совсем не похоже на тот счастливый спонтанный поток слов, который возникал у него в голове накануне. Скромных размеров шарик листьев коки (он экономил свои запасы) не помог его прозе обрести легкость, но через некоторое время побудил его подойти к зеркалу и высунуть язык. Увы, как он и подозревал, он был ярко-красным, как и губы, а глаза, хотя и блестели, казались запавшими. Он пощупал свой пульс: сильный и учащенный. Он измерил температуру: около тридцати восьми, почти как и в окружающем воздухе. Он немного подумал, а затем спустился вниз, где нашел мистера Смита, который в аптечном уголке делал пилюли.

– Мистер Смит, – сказал он. – я не сомневаюсь, что в Бриджтауне вы видели много случаев желтой лихорадки.

– О, да, сэр, – ответил Смит. – От нее у нас больше всего потерь было. Молодые офицеры на нее надеялись, чтобы получить повышение. Ее называли "черной рвотой", а иногда и "желтым Джеком".

– Могли бы вы сказать, что для этого заболевания было характерно лицо лихорадочного больного?

– Да, сэр, в большей степени, чем с любой другой болезнью.

– Тогда будьте так добры, когда покончите с этой порцией пилюль, пойдемте со мной туда, где хорошее освещение.

Нигде освещение не было бы лучше, чем у открытого орудийного порта, у которого они стояли, и ни один молодой врач не смог бы быть убедительнее мистера Смита. После того как он тщательно осмотрел Стивена с самым пристальным вниманием, он, что было вполне естественно, позволил себе другие вольности врача: приподнял ему веки, попросил открыть рот, пощупал пульс на сонной артерии и задал соответствующие вопросы. Наконец, с очень серьезным видом он сказал:

– Даже учитывая мою склонность к ошибкам и относительную неопытность, сэр, я должен сказать, что, за одним исключением, у вас есть все признаки пациента на первой стадии желтой лихорадки; молю Бога, чтобы я ошибался.

– Благодарю вас за откровенность, мистер Смит. А какое это исключение?

– Очевидное чувство тревоги и заметно ощущаемое стеснение в прекордиальной области, которые присутствовали во всех случаях, с которыми я сталкивался, и которые на Барбадосе считаются наиболее значимыми симптомами.

"Возможно, вы никогда не осматривали пациентов, употреблявших коку, это целебное растение", сказал про себя Стивен, а вслух произнес:

– Несмотря на это, мистер Смит, мы будем рассматривать мое недомогание как случай начинающейся желтой лихорадки, и я начну принимать соответствующие препараты. У нас еще остался цейлонский корень?

– Сомневаюсь, сэр.

– Тогда хорошо подойдет корень девичьего винограда. Я также приму большое количество хинина. И если болезнь проявится, мистер Смит, я официально заявляю, что в этом случае не должно быть ни кровопускания, ни каких-либо клизм: я не страдаю полнокровием. Из питья как можно больше теплой воды с небольшим количеством кофе – настолько много, насколько это возможно без сильного дискомфорта. И обтирание, просто обтирание губкой, без глупых обливаний, было бы полезно в разгаре стадии лихорадки. Вы обещаете следовать моим указаниям, Уильям Смит?

– Да, сэр, – Он собирался что-то добавить, но передумал.

– В остальном все, чего я желаю, – это полумрак и тишина, насколько это возможно на военном корабле в море, и мой мешочек с листьями коки под рукой. Несмотря на мнение уважаемого доктора Линда и некоторых других, я не верю, что желтая лихорадка заразна. Но чтобы не нервировать своих товарищей по кораблю, я пока поживу в своей каюте на нижней палубе. Там относительный порядок, но я был бы вам признателен, если бы ее немного подмели, – не протерли и не вытерли досуха, а именно подмели, потому что огромный блестящий коричневый западноафриканский таракан, хотя и интересен как отдельная особь, в больших количествах становится утомительным; и я боюсь, что они уже размножаются.

– Будет сделано, сэр. Я вернусь, как только каюту уберут и проветрят.

Оставшись один, Стивен медленно прошел в пустую кают-компанию и уселся там у баллера руля, глядя за корму; хотя на этой палубе и не было балкона, на ней был великолепный ряд окон, выходящих прямо на белую, бурлящую кильватерную струю "Беллоны", вид которой был завораживающим, и на какое-то время его разум погрузился в знакомую мечтательную задумчивость, прежде чем вернуться к четким последовательным мыслям.

Желтая лихорадка действительно часто убивала; трудно было назвать сколько-нибудь убедительную цифру, хотя он слышал достоверные сообщения о восьмидесяти случаях летального исхода из ста. Что касается материальной стороны вопроса, то, по словам мистера Лоуренса, перед отъездом из Англии он составил "железное завещание", поручив нескольким очень надежным джентльменам в качестве попечителей заботиться о Диане, Бригите, Клариссе и других, а что касается менее осязаемой стороны дела, то его опыт врача подсказывал ему, что при прочих равных условиях те пациенты, которые сдавались либо от ужаса, либо от боли, либо из-за упадка духа и отсутствия интереса к жизни, не выживали, в то время как те, у кого было острое желание жить, не теряя и часа, – те, у кого очаровательная дочь, солидное состояние и коллекция почти наверняка неизвестных семенных растений...

– Что такое? – воскликнул он.

– Коммодор передает свои наилучшие пожелания, сэр, – сказал рыжеволосый юнга, у которого еще не выпали все молочные зубы. – и был бы рад увидеть доктора в удобное для него время.

– Мое почтение коммодору, – машинально ответил Стивен. – и сообщите, что я тотчас же к нему приду.

Он посидел несколько минут, затем встал, отряхнулся, поправил парик и шейный платок и медленно поднялся по трапу на шканцы и далее на корму, чувствуя странную слабость в коленях.

– А, вот и вы, Стивен, – воскликнул Джек, в то время как Том Пуллингс вскочил и придвинул ему стул. – Как хорошо, что вы пришли так быстро. Мы с Томом хотели, чтобы вы ознакомились с этим отчетом о действиях эскадры с момента прибытия. Может быть, вы нам подскажете пару изящных выражений. У мистера Адамса отличный почерк, но в вопросах стиля он ничем не лучше нас.

– Это только грубый черновик, доктор, – добавил Том.

Стивен некоторое время читал.

– Что вы имеете в виду под "надлежащим образом"? – спросил он. – "...проследовали надлежащим образом".

– То есть мы поплыли так быстро, как только могли, – сказал один.

– Ну, знаете, так, как и следует плыть, выполняя задание, – дополнил другой. – С наивозможнейшей быстротой.

– Ну, если вам не нравится "так быстро, как только могли"... – начал Стивен.

– Нет, – сказал Том. – "Так быстро, как только могли" слишком просто.

– Тогда напишите "с чрезвычайной стремительностью", – сказал Стивен.

– Стремительность. Да, вот это подходящее слово, – сказал Том, улыбаясь. – А как оно пишется, сэр? – Ответа не последовало. – Как оно пи... вы себя плохо чувствуете, сэр?

Пораженные, они оба с большим беспокойством посмотрели на него, а он сидел молча, тяжело дыша. Джек дернул за шнур звонка и, обращаясь к появившемуся Гримблу, сказал:

– Позвать помощника хирурга. Пусть Киллик подготовит койку, ночную рубашку, ночной горшок.

Оба ассистента хирурга прибыли в течение минуты, а через несколько секунд после них и Киллик, и в последовавшей за этим борьбе Стивен, ослабевший телом и волей, был побежден общей доброжелательной настойчивостью.

– К дьяволу эту инфекцию, – сказал коммодор. – Когда я был юнгой, я переболел "желтым Джеком" на Ямайке, мне он не страшен. К тому же, это вообще не заразно.

– Доктор, вы ужасно бледны, – сказал Том Пуллингс. – Свежий воздух – вот, что вам нужно, а не вонь трюма на нижней палубе.

Стивен был не в силах протестовать, и после некоторой суматохи и тщательно сдерживаемого шума он обнаружил, что лежит в своей знакомой койке, под затененным потолочным окном, выходящим на ют, а под рукой у него кувшин с чуть теплой водой, подкрашенной кофе, и листья коки. Его лихорадило все сильнее, пульс был стабильным, но высоким, дыхание учащенным; лицо овевало приятное дуновение морского воздуха; он собирался с силами для предстоящего испытания.

Первая стадия: в первый день болезни, самый легкий, больной много дремлет, хотя, несмотря на умеренно повышенную температуру тела, ощущение озноба возвращается. В это время язык влажный, шершавый. Кожа влажная, с частым обильным потоотделением.

– Прошу вас, мистер Смит, расскажите мне кратко о трех стадиях этого заболевания и их отдельных проявлениях. И было бы неплохо, если бы мистер Маколей тоже послушал и понаблюдал за симптомами, пока вы их называете, – сказал Стивен.

– Что ж, сэр, это второй день первой стадии, и мы можем ожидать, что жар спадет, а беспокойство и нервозность возрастут. Мы обнаружим, что моча нездоровая, мутная, возможно, с примесью крови – в любом случае, темная. И хотя наблюдавшиеся вчера мышечные боли и обильное потоотделение уменьшаются, пациент впадает во все большее уныние.

– Это очень полезно, очень ценно, что пациент может об этом узнать. Ибо, джентльмены, вы должны принять во внимание, что если он знает, что его мучения носят, как бы это сказать, механический характер, то есть они всего лишь часть болезни, общая для всех страдающих от нее, а не результат работы его собственного разума, и тем более не следствие приступа меланхолии или даже чувства вины, он гораздо лучше вооружен для борьбы с недугом.

– Да, сэр, – ответил Смит. – Пожалуйста, покажите язык. Я так и думал. Это второй день, и середина языка коричневая. Хотите, я подержу для вас зеркальце, сэр?

– Если это вас не затруднит.

– Завтра шершавость и нездоровый цвет исчезнут. Но я с сожалением вынужден сообщить, что завтра, на третий день первой стадии, у вас будет сильная рвота и слабость.

– Я уже ощущаю значительную слабость. Прошу вас, поднесите бокал к моим губам: я едва могу его поднять, не говоря уже о том, чтобы держать ровно...

Группа матросов, занятых натяжкой вант на фор-стеньге, ослабших из-за наступления сухого сезона, заметили, как их мичман ухватился за бакштаг и соскользнул на палубу, – вероятно, чтобы отправиться в гальюн. Они почувствовали себя свободнее, и один из недалеких матросов, снова возвращаясь к судовым сплетням, сказал:

– Итак, доктор не разрешил нам сойти на берег, опасаясь лихорадки, и у него самого теперь "желтый Джек", о-ха-ха-ха! Нас не отпускал, а теперь сам заболел: Бог его покарал.

– Смотри, как бы Баррет Бонден тебя не услышал, – сказал другой моряк. – а то он с тобой сделает то же, что и с Диком Роу, который теперь только половиной лица улыбается. А от второй немного осталось.

Вторая стадия: пульс становится реже и слабее, но температуры нет, более того, она даже ниже обычной. Крайнее беспокойство и желтый оттенок на коже и белках глаз. Черная рвота. Еще большее беспокойство, оцепенение, бред. Эта стадия продолжается неопределенное количество дней, прежде чем либо полностью прекратиться, либо перейти в третью.

Даже в этом оцепенении и бреду – довольно умеренном, по-видимому, смягченном листьями коки и более похожем на полусон, чем на горячечный бред, – Стивен постоянно ощущал успокаивающее присутствие Джека: тот тихо двигался по каюте, время от времени что-то говоря вполголоса, давал ему попить, поддерживал, пока его тошнило. В один из многочисленных моментов ясного сознания он услышал, как какой-то матрос на юте сказал:

– Не дыши рядом с потолочным окном, приятель: судовой хирург лежит прямо под ним, и воздух, который от него исходит, смертелен. Есть такое дерево на Яве, под которым если уснуть, то уже не проснешься. А это примерно то же самое.

– Киллик говорит, что это не заразно.

– Если это не заразно, то почему этот ублюдок приносит туда еду бегом, задерживая дыхание с куском угля во рту, потом бросается намазывать лицо уксусом и настойкой Грегори, а сам весь бледный и дрожит? Ага, не заразно, будь я проклят. Я видел, как они дохли в Кингстоне целыми палатами, пока даже сухопутным крабам не надоело их жрать.

Третья стадия: пульс становится чрезвычайно слабым и неравномерным; жар в прекордиальной области значительно усиливается, дыхание становится затрудненным, с частыми судорожными вздохами; пациент становится еще более тревожным и крайне беспокойным; пот течет по лицу, шее и груди; становится трудно глотать, появляются судороги, пациент постоянно теребит простыню. Кома может длиться восемь, десять или двенадцать часов, а потом наступает смерть.

А потом, на другой день – но сколько их прошло на самом деле? – он услышал голоса, громкие и ясные:

– Санитар помогал им обтирать его губкой; говорит, что никогда не видел такого желтого тела: все как у морской свинки, с фиолетовыми пятнами. Лекари сказали, что, если ему не станет лучше за пару дней, его спустят за борт в воскресенье, когда будет церковная служба.

Воскресенье прошло без похорон, а во вторник Смит и Маколей пришли и сказали ему:

– Сэр, теперь мы убеждены, что вы избежали третьей стадии. Щупать ваш пульс теперь – одно удовольствие, он все еще слабый, но ровный и четкий; вашими экскрементами мы тоже довольны. Внутренняя потеря крови с пятницы незначительна, и к вам уже возвращаются силы: вы почти можете поднять наполовину наполненный бокал, а ваш голос доносится до кормовой галереи. Пройдет еще много, очень много времени, прежде чем вы снова сможете бродить по лесу, но, несмотря на это, мы чувствуем, что теперь можем по-настоящему поздравить вас с выздоровлением.

– Поздравляю, сэр, очень рад, что вы поправились, – сказал Маколей, и оба осторожно пожали ему руку.

Прошло очень много времени, прежде чем Стивен смог бродить хотя бы по спальной каюте, но как только он научился ходить самостоятельно, да еще по качающейся палубе, на чужих, онемевших ногах, к нему быстро вернулись силы и появился замечательный аппетит. Но задолго до того, как он смог без посторонней помощи добраться до гальюна, ему стало противно от состояния собственной беспомощности.

– У болезни бесчисленное множество недостатков, многие из которых вам слишком хорошо известны, мой дорогой друг, – сказал он, когда они с Джеком сидели вдвоем в капитанской каюте. – и среди них, в некотором смысле, самым отвратительным является абсолютный эгоизм страдальца. Очевидно, что тело, делающее все возможное, чтобы выжить, естественным образом замыкается в себе; но разум, обитающий в этом теле, склонен наслаждаться поблажками со стороны окружающих, продолжая вести себя так же еще долго после того, как необходимость в этом отпадет. К моему горькому стыду, я почти ничего не знаю об успехе нашей экспедиции и даже о нашем местонахождении. Время от времени вы вскользь рассказывали мне о различных захватах судов, опасных ситуациях, штормах, об этом страшном харматтане, но я слишком мало слышал, чтобы составить связную историю. Будьте добры, передайте еще кусочек ананаса.

– Ну, мистер Смит сказал, чтобы вас не беспокоили, а главное, чтобы вы не волновались; и в целом, когда случалось что-то по-настоящему интересное, вроде того, как "Аврора" и Лавр" столкнулись с большой гаванской шхуной, вы всегда крепко спали.

– Господи, действительно, как я спал: это блаженное погружение в радужное забвение и выход из него, нет ничего более целебного. Но не могли бы вы рассказать мне, как продвигается эта часть нашей миссии, на каком мы сейчас этапе и оправдались ли ваши ожидания?

– Что касается этапа, то мы почти завершили плавание вдоль всего побережья. Мы зашли так далеко на восток, как я и планировал, – возможно, даже дальше, чем следовало, вплоть до самого Бенинского залива. Сейчас мы находимся недалеко от Невольничьего берега, и завтра или послезавтра, я надеюсь, бриги, действующие у побережья, подойдут к Уайде, где большой невольничий рынок. Как только мы разберемся с этим, я передам командование прибрежными судами Хенслоу, старшему по званию из командующих бригами, и отправлюсь к Сент-Томасу, чтобы поймать юго-восточные пассаты.

– Я помню, потом прощай, Фритаун, мы идем на север!

– Верно. Что касается наших успехов, то полагаю, что вряд ли кто-нибудь ожидал большего или даже таких результатов, каких мы достигли. Мы захватили восемнадцать работорговых судов и отправили их с призовыми командами: все или почти все будут конфискованы, особенно если учесть, что большинство из них были застигнуты врасплох, поскольку мы опередили новости о своем присутствии, и открыли по нам огонь, тем самым став пиратами.

– Великолепно, клянусь честью! Это составит не меньше пяти тысяч освобожденных чернокожих. Я и подумать не мог, что вы добьетесь таких успехов.

– Шесть тысяч сто двадцать человек, считая женщин; но было несколько португальских судов, которые нам пришлось отпустить, поскольку у них особый статус, если они грузятся в португальском поселении; и насчет нескольких есть сомнения, потому что любой командир, который захватывает судно, не нарушающее закон, несет ответственность за причиненный ущерб, а он огромен. Но даже и без них все прошло просто замечательно. На борту судов прибрежной флотилии было несколько прекрасных, энергичных офицеров. Одним из них был, конечно же, Хьюэлл; он прибудет завтра за распоряжениями по поводу Уайды, и, если вы почувствуете себя достаточно хорошо, я попрошу его прийти и зачитать вам журнал, рассказав о каждой стычке по очереди. Он был в самой гуще событий, а я сам почти ничего не видел, кроме того, как захватили шхуну из Гаваны.

– Мне бы это доставило огромное удовольствие. И все же, брат мой, несмотря на этот поразительный успех, вы выглядите печальным, измученным и встревоженным. Я не хочу навязывать вам ни малейшей откровенности, и если мои слова будут такими нескромными, как я подозреваю, я не стану возмущаться, если вы уклонитесь от этого разговора. Но ваша скрипка, которая поддерживала меня все эти недели, доносясь с кормового балкона, играет пианино-пианиссимо и всегда в ре-миноре. На бедном корабле что, какая-то течь, которую нельзя заделать? Ждет ли нас крушение?

Джек долго смотрел на него задумчивым взглядом, а потом сказал:

– Печальным – да, ведь мне никогда не нравилось руководить с расстояния, и смерть многих из тех молодых людей, которых я посылал в бой, глубоко огорчила меня. Измученным и встревоженным – да, потому что у меня есть две причины, две очень веские причины быть одновременно измученным и встревоженным. Первая заключается в том, что ветры, которые так долго были благоприятными, теперь стали очень нестабильными, и я очень боюсь, – как и Хьюэлл, – что это может продолжаться в том же духе еще несколько месяцев, что может помешать нам добраться до Сент-Томаса вовремя. А вторая причина в том, что, если мне удастся привести свою эскадру на место встречи вовремя, чтобы перехватить французов, я не уверен, как поведут себя все мои корабли. Мне горько говорить это, Стивен, хотя на корабле секретов нет, и я не думаю, что многое из этого станет для вас новостью. Дело в том, что два из них, на которых находится сорок процентов от числа всех наших орудий и около пятидесяти процентов от общей массы бортового залпа, управляются очень плохо. В результате всех наших учений они могут довольно хорошо стрелять и достаточно быстро спускать на воду шлюпки, но в целом эти корабли оставляют желать лучшего. Ни один из них никак нельзя назвать счастливым кораблем; и обоими командуют люди, которые совершенно не годятся для этой роли. Один из них – содомит, или, по крайней мере, все так думают, и он совершенно не ладит со своими офицерами, а дисциплина среди матросов совсем никуда; другой – кровавый тиран, который почем зря порет матросов, и никакой не моряк. Если бы я постоянно не одергивал его, у него на борту давно бы произошел мятеж, и самый кровавый, – Джек помолчал, рассеянно отрезал еще один ломтик ананаса и передал его Стивену. Стивен, кивнув, взял его, но ничего не сказал. Джек очень редко говорил таким образом, и этот монолог нельзя было прерывать. – Я терпеть не могу использовать обычное грубое слово в адрес Даффа, он отличный моряк, и он мне нравится, а на то, содомит он или нет, мне наплевать. Но я пытался донести до него, что на борту военного корабля надо себя сдерживать. Девка на борту – это плохо, а полдюжины девок превратят его в настоящий бедлам. Но если мужчина – мужеложец, которого ничто не сдерживает, то вся команда корабля становится для него добычей. Это неприемлемо. Я пытался заставить его это понять, но я не очень красноречив и, осмелюсь сказать, выражался неумело, чертовски пытаясь быть тактичным, потому что его беспокоило только то, что его храбрость, его мужество, его достойное поведение как морского офицера, так сказать, могут быть поставлены под сомнение. Пока он готов атаковать врага, каковы бы ни были шансы, остальное его не волнует. Все это очень сложно. Его офицеры хотят арестовать его и предать военному суду, так он их разозлил своими любимчиками. Говорят, что у них есть свидетели, доказательства, с которыми его точно осудят. А если его признают виновным, то повесят, ведь это единственный приговор. Ситуация крайне неприятная и опасная. Все это очень плохо для флота, вообще для всех. Я сделал все, что мог, сменив его офицеров, – из-за лихорадки и потерь было произведено несколько повышений, – но его корабль все еще... – Он покачал головой. – А что касается Пурпурного Императора, который, кстати, совсем не разговаривает с Даффом и едва ли со мной, то он ухитрился собрать группу офицеров, очень похожих на него самого: среди них нет ни одного стоящего моряка, и даже штурману нужны обе вахты, чтобы сделать поворот оверштаг надлежащим образом. Это обычная вест-индская дисциплина: целый день драить и полировать, пороть матроса, который последним с реи слезет, и при всем этом форма с иголочки, грубое незнание своей профессии и презрение к настоящим боевым капитанам. Я никогда не видел, чтобы на одном корабле, принадлежащем Его Величеству, собралось столько некомпетентных офицеров.

Джек молчал так долго, что Стивен отважился сказать:

– Возможно, в долгом плавании на север, при постоянных учениях и в холодных морях эти два больных корабля немного поправятся.

– Я очень на это надеюсь, – сказал Джек. – Но чтобы довести их до уровня, близкого к стандартам Нельсона, потребуется необычайно долгий путь, чтобы все матросы буквально стали другими людьми. А с таким человеком, как Пурпурный Император, это невозможно: в нем уже не осталось ничего человеческого, только набор напыщенных манер. Хотя тяжелая работа – а мы здесь, на кораблях вдали от берега, постоянно бездельничаем, – и холодное море способны творить чудеса. Стивен, если бы вас обложить подушками, как думаете, смогли бы вы удержать виолончель? Море спокойное. Если вас еще и веревкой привязать, вы будете довольно устойчивы к качке.

Когда Хьюэлл поднялся на борт с куттера "Сестос", он застал коммодора и капитана на шканцах, и они выглядели довольными; и когда после обычного вступления он спросил, как поживает доктор, коммодор кивнул головой в сторону кормы, и Хьюэлл, внимательно прислушавшись, различил глубокий, мелодичный, хотя и несколько неуверенный голос виолончели.

– Не родился еще тот "желтый Джек", который бы смог покончить с нашим доктором, – сказал коммодор. – Пойдемте со мной, и когда вы закончите свой доклад, я вас провожу. Ему не терпится узнать, как прошла вся наша кампания на побережье.

Они пошли на корму, и по дороге Хьюэлл сказал:

– Мой доклад очень краток, сэр. В Уайде пусто. Новости, наконец, нас опередили, и на рейде не осталось ни одного судна, к которому мы могли бы безопасно притронуться.

– Я искренне этому рад, – сказал Джек и прошел в капитанскую каюту, где Стивен сидел, привязанный к стулу с подлокотниками и похожий на огромного ребенка. – Доктор, – воскликнул Джек. – я привел к вам мистера Хьюэлла, который сообщил мне, что в Уайде пусто. Я так рад этому, потому что мы больше не можем выделять офицеров и матросов для призовых команд, – у нас и так большой некомплект личного состава, пока они там пьянствуют во Фритауне. Более того, это позволит нам сразу же покинуть это адское побережье, направляясь к Сент-Томасу и более пригодному для дыхания воздуху. Но поскольку ветер сейчас прямо противоположный и, вероятно, будет дуть до захода солнца, я зайду в гавань, попрощаюсь с бригами и шхунами, а затем задам этим негодяям в городе и в барракунах такой салют, который вселит в них страх Божий. Мистер Хьюэлл, я пришлю вам черновики журнала, чтобы вы могли рассказать доктору о каждой операции по очереди.

На палубе над головой послышались приказы и топот ног, когда готовили флажный сигнал; руль уже положили на борт, и корабль все поворачивал и поворачивал, и качка постепенно менялась с бортовой на килевую по мере того, как он направлялся к суше.

– Только гляньте на этих чертовых неумех! – воскликнул Хьюэлл, указывая на "Темзу" в двух кабельтовых за кормой в кильватере "Беллоны". Стивен мог различить, как там трепетали какие-то паруса и корабль отклонялся от невидимой линии, обозначенной флагманом, но со всем его морским опытом он не смог бы сказать, в чем заключалось преступление, каким бы отвратительным оно ни было.

Принесли черновики, но, прежде чем прочесть их, Хьюэлл спросил о путешествии Квадратного Джона и Стивена вверх по реке Синон.

– Джон – самый лучший проводник, которого можно было пожелать, – ответил Стивен. – Я очень благодарен вам за рекомендацию; и хотя моя маленькая экспедиция была прискорбно короткой, я увидел много чудес и привез множество образцов.

– Я гадал, удалось ли вам встретить потто. Я помню, что вам особенно хотелось увидеть местного потто.

– Да, одного я видел, и это было великолепное зрелище. Но я не смог привезти его с собой.

– В таком случае, у меня есть один на борту "Сестоса", если он вам нужен. Но, боюсь, это калабарский потто, без хвоста. Их еще зовут авантибо. Самка. Когда я увидел ее на рынке, то сразу подумал о вас.

– О, ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, – воскликнул Стивен. – Я бесконечно признателен вам, дорогой мистер Хьюэлл. Калабарский потто всего лишь в двух-трех часах плавания, а то и меньше, благодаря этому прекрасному, благоуханному бризу. Замечательно!

Рассказ о действиях прибрежной эскадры занял примерно час до обеда, который Хьюэлл съел вместе с коммодором, капитаном, первым лейтенантом и вымытым до блеска и потерявшим дар речи мичманом; они помогли Стивену подняться по трапу, чтобы вместе выпить кофе на юте; и к этому времени их взорам уже открылись обширные пространства Африки: лагуны, сверкающие у побережья, едва различимые, очень высокие пальмы и зеленые заросли, часто очень темные, простиравшиеся вглубь страны и вдали сливавшиеся с горизонтом и небом. Мичман, покраснев, едва слышно пролепетал слова благодарности и исчез; старшие офицеры последовали за ним, выпив не более чем по стакану бренди, и Хьюэлл сказал:

– Там, на дальнем берегу лагуны, примерно на полпути, находится Уайда. Хотите посмотреть в мою трубу?

– Если изволите. Так это и есть тот огромный невольничий рынок. Но я не вижу гавани или порта.

– Нет, сэр. В Уайде ничего подобного нет. Все это приходится доставлять на берег или привозить на борт через этот ужасный прибой, – смотрите, как разбиваются волны! – затем поднимать по пляжу и переправлять через лагуну. У племени мина, которое этим занимается, отличные лодки, но и то грузы тонут.

– Но это ведь довольно странное положение вещей для такого крупного торгового города?

– Да, сэр, но на всем этом побережье очень мало настоящих портов. И потом, Дагомея, то есть практически все, что мы видим, – это сухопутное королевство: их столица находится далеко в глубине континента. Они ничего не знают о море и не любят побережье, но это очень воинственная нация, постоянно совершающая набеги на соседей с целью захвата рабов, которых они обменивают на европейские товары. Поэтому они используют Уайду, которую более или менее контролируют, как ближайший порт, каким бы неудобным он ни был; а поскольку они ежегодно вывозят тысячи и тысячи негров, она превратилась в полноценный город с английским, французским и португальским кварталами, а также несколькими домами арабов и йоруба.

– Я вижу, что между домами очень много зелени.

– Апельсины, лаймы и лимоны там повсюду, сэр, и после долгого плавания это очень кстати. Я помню, как в первый раз, когда я здесь побывал, я выжал с десяток фруктов в миску и сразу же выпил. В те дни все было устроено не так хитро, и некоторые товары приходилось тащить на себе до самого Абомея, большого города короля, а в самую жаркую погоду – до Каны, его меньшей резиденции.

– Не думаю, что я когда-либо читал описание большого африканского города, – я имею в виду негритянский город, а не мавританский.

– А это зрелище очень любопытное, сэр. Абомей окружен стеной в десять километров длиной и высотой в семь метров, с шестью воротами. Там находится дом короля, огромное, гигантское здание, на удивление высокое, украшенное черепами: черепа на стенах, черепа на столбах, черепа повсюду, а еще челюсти. И, конечно же, там есть множество обычных домиков племени ю, – в тех краях все говорят на языке ю, – глиняных, с соломенными крышами, а также сооружения, которые можно назвать дворцами, рыночная площадь размером, возможно, в сорок или пятьдесят акров и огромные казармы.

– А как эти люди к вам относились?

– Дагомейцы – прекрасные, честные люди, вежливые, хотя и сдержанные; и все же у меня было впечатление, что они смотрят на меня свысока, что, конечно, так и было, поскольку они были намного выше, но я имею в виду из-за их гордости. И все же я не помню, чтобы кто-нибудь из них вел себя как-то недостойно; а поскольку я привез дюжину сундуков с отличными железными боевыми шлемами для его амазонок, король приказал выдать мне золотое украшение весом грамм в сто.

– Вы сказали "амазонок", мистер Хьюэлл?

– О, да, сэр. Дагомейские амазонки, – И, видя, что Стивен по-прежнему в недоумении, он продолжил: – Самую боеспособную часть королевской армии составляют молодые женщины, сэр, ужасно смелые и свирепые. Я никогда не видел больше тысячи человек одновременно, когда мимо маршировали какие-то их отряды, но меня уверяли, что их было гораздо больше. Это для них я привез железные шлемы.

– Они действительно воины? Не просто следуют за войсками?

– Они на самом деле воины, сэр, и, судя по всему, довольно грозные, бесстрашные и беспощадные. Они занимают почетное место в боевых порядках и идут в атаку первыми.

– Поразительно.

– Я тоже был поражен, сэр, когда несколько, как полагаю, их сержантов заставили меня зайти в их хижину и помочь им надеть боевые шлемы. Тогда я был моложе и не так уродлив, как сейчас, и они использовали меня в постыдных целях. Я до сих пор краснею при мысли об этом, – Он опустил голову, жалея, что завел об этом разговор. Стивен спросил:

– Эта потто, мистер Хьюэлл, за которую я вам бесконечно благодарен, она ведет такой же строго ночной образ жизни, как и ее кузен, обыкновенный потто?

– Не имею ни малейшего понятия, сэр. Там, на рынке, она свернулась клубочком под соломой на дне клетки из тонкой медной проволоки, и когда я спросил, что это, старуха сказала "потто". Конечно, нужно было немного поторговаться, и я договорился о скидке, эквивалентной четырем пенсам, за то, что у нее не было хвоста; но в конце концов она получила цену, которая заставила ее рассмеяться от удовольствия, и сказала, что в придачу я мог бы взять несколько книжек и картинок. Видите ли, она была экономкой у католического миссионера и продавала то, что он оставил. Уже все купили, кроме этих книг, бумаг и потто, которую представители всех племен в Уайде, даже хауса, считали каким-то чуждым тотемом, который мог оскорбить местных духов. Я отнес ее на борт "Сестоса" и перед тем, как лечь спать, заметил, что она смотрит на меня глазами, похожими на блюдца, но, похоже, это зрелище ей не понравилось, и она почти сразу же снова свернулась в соломе, хотя я и предложил ей кусочек банана. Это все, что я знаю, за исключением того, что на следующий день ее бы сварили, если бы не нашлось покупателя.

– Вы ведь не могли привезти ее с собой на этом изящном судне, любезный мистер Хьюэлл?

– О, нет. Движение, по-видимому, причиняет ей беспокойство, и нам пришлось идти против сильных волн, но я привез рисунки и книги.

Среди книг были "Описательная география" Помпония Мела[144], изношенный почти до дыр требник и толстая тетрадь, заполненная с одной стороны вариантами слов на различных африканских языках, а с другой – какими-то размышлениями и тем, что, по-видимому, было черновиками писем. Рисунки были выполнены кропотливо, но неумело, и изображали встревоженного бесхвостого потто в разных позах.

– Мне жаль вас разочаровывать, – сказал Хьюэлл. – но эскадра приближается со скоростью чуть больше восьми узлов, – вон там, по правому борту, вы можете увидеть наши бриги и шхуну, и через несколько минут я должен буду отбыть с приказами. Всем кораблям и судам приказано произвести королевский салют из двадцати одного орудия.

– А это еще в честь чего? Это же не день восстановления монархии или что-то в этом роде.

– Чтобы произвести впечатление на Уайду и короля Дагомеи, и это можно оправдать тем, что это день рождения члена королевской семьи – ну, почти. Мистер Адамс пролистал весь календарь и наткнулся на герцога Хабахтсталя, который родился сегодня: я полагаю, он близкий кузен короля. По крайней мере, достаточно близкий родственник королевской семьи для наших целей.

Это зловещее имя никогда полностью не покидало мыслей Стивена, но сегодня оно отступило дальше, чем обычно, и от его внезапного, совершенно неожиданного его упоминания ему стало как-то не по себе.

Хьюэлл отправился на рейд Уайды, оставив рисунки и остальное Стивену. Вскоре он взял блокнот и, открыв его с обратной стороны, сразу же наткнулся на уменьшенный рисунок потто и существа, очень похожего на него, которое он принял за Lemur tardigra du s[145], со следующим текстом, по-видимому, предназначенным для одного из членов Конгрегации Святого Духа[146]: "Ведет она себя по большей части кротко, за исключением холодного времени года, когда ее нрав, казалось, совершенно меняется; а Создатель, сделавший ее такой чувствительной к холоду, которому она, должно быть, часто подвергалась даже в своих родных лесах, наделил ее густым мехом, который мы редко видим у животных в этом тропическом климате; ко мне она всегда была благосклонна и отличала меня от других людей, ведь я не только постоянно кормил ее, но и купал два раза в неделю в воде, соответствующей сезону; но когда я беспокоил ее зимой, она обычно сердилась и, казалось, упрекала меня за то беспокойство, которое испытывала, хотя были приняты все возможные меры предосторожности, чтобы поддерживать ее в надлежащем тепле. Ей всегда нравилось, когда ее гладили по голове, и она часто позволяла мне потрогать ее чрезвычайно острые зубы; но характер у нее всегда был вспыльчивый, и когда ее беспокоили без причины, она выражала легкое негодование неясным бормотанием, похожим на писк белки.

С получаса после восхода солнца до получаса перед заходом солнца она спала без перерыва, свернувшись клубочком, как ежик, а как только просыпалась, начинала готовиться к трудам предстоящей ночи, вылизываясь и умываясь, как кошка, что благодаря гибкости ее шеи и конечностей можно было легко выполнить; затем она была готова к небольшому завтраку, после которого обычно еще немного дремала; но когда солнце совсем садилось, к ней возвращалась вся ее бодрость. Незадолго до рассвета, когда, вставая очень рано, я мог понаблюдать за ней, она, казалось, требовала моего внимания, и если я протягивал ей палец, она с большой нежностью облизывала или покусывала его, но с жадностью брала фрукты, когда я их предлагал, хотя она редко съедала много за утренней трапезой; когда наступление дня возвращало ей ночь, ее глаза теряли свой блеск и внимательность, и она готовилась вздремнуть часов десять-одиннадцать".

Неровный почерк миссионера было трудно разобрать, это была дрожащая рука очень больного или пожилого человека, и к тому времени, когда Стивен дочитал до конца страницы, "Беллона", ее эскадра и все суда прибрежной флотилии выстроились в линию и легли в дрейф при слабеющем бризе, совсем недалеко от огромной толпы, чернеющей на пляже. Он услышал обычные приказы, хриплые крики главного канонира Мирза и его помощника и понял, что сейчас будет дан салют. И все же ничто не могло подготовить его к тому оглушительному реву, который последовал за первым залпом "Беллоны". Люди на берегу были удивлены не меньше, а то и больше, и несколько тысяч пали ниц, прикрывая головы руками.

Шум был не таким сильным, а клубы дыма не такими плотными, как во Фритауне, но в целом атмосфера была более напряженной; и когда Стивен снова смог слышать свои мысли, он подумал, что Джек Обри, вероятно, прав и что работорговля в целом получила удар, который был в тысячу раз важнее, чем стоимость потраченного пороха (а ядра и вовсе сэкономили). Он не очень волновался за потто. Существа, живущие в зоне тропических гроз, где прямо над их головами раздаются оглушительные раскаты грома, могут вынести любой шум, который может создать Королевский военно-морской флот, – особенно те из них, кто весь день спит, уткнув голову в лапы.

По крайней мере, с этим конкретным зверем дело обстояло именно так. Когда Хьюэлл и Квадратный Джон подняли ее на борт и отнесли в маленькую каюту Мэтьюрина на нижней палубе, – он не доверял Джеку, который будет громко разговаривать и трепать ее за подбородок, чего нельзя было делать, пока она не привыкнет к жизни на борту, – он зажег огарок свечи и долго сидел с ней. Примерно на закате она вышла, выглядя, конечно, взволнованной, как любой потто в новой обстановке, но уверенно, без страха. Она не стала брать предложенный им банан, и тем более трогать его палец, но немного умылась, – очень красивое маленькое создание, – и незадолго до того, как доктор ушел, он увидел, как один из многочисленных местных тараканов забрался к ней в клетку. Ее огромные глаза загорелись необычным огнем, она замерла, пока он не оказался в пределах досягаемости, а затем схватила его обеими лапками. Однако для того, чтобы съесть добычу, что она сделала, судя по всему, с аппетитом, она использовала только одну, причем левую.

– Спокойной ночи, милая потто, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Путь его лежал через каюту мичманов, где в данный момент находилось с десяток молодых людей, которые поглощали свой ужин, бросая друг в друга кусками сухарей и перекрикиваясь. При виде доктора они все вскочили, спросили, как у него дела, сказали, что очень рады видеть его в полном порядке, но ему не следует усердствовать, особенно ходить так быстро, в его-то возрасте, он должен быть осторожен, с этим благословенным попутным ветром бризом с побережья корабль качается на волнах, как лебедь Леды. Два помощника штурмана, Апекс и Тиндалл, настояли на том, чтобы, поддерживая за локти, провести Стивена по трапу на орудийную палубу, а оттуда на шканцы, где, как считалось, он был в безопасности и мог, с помощью первого лейтенанта, пройти на корму и дальше в каюту.

– Боже мой, Стивен, – воскликнул Джек. – я думал, вы уже спите. А я тут ходил на цыпочках и старался пить свой херес как можно тише.

– Я сидел со своей потто на нижней палубе, – сказал Стивен. – она ведь ведет ночной образ жизни. Какие дружелюбные молодые люди обитают в каюте мичманов!

– Разумеется. Сейчас они остепеняются, становятся гораздо менее несносными, и пара из них может даже стать моряками, лет через пятьдесят. Но какой подвиг вы совершили, поднявшись с нижней палубы в таком состоянии. Надеюсь, они вам помогли?

– Пожалуй, мы скорее поддерживали друг друга, – сказал Стивен. – Силы возвращаются ко мне на всех парусах. На всех парусах, – повторил он морское выражение с некоторым самодовольством.

Хотя он бесстыдно преувеличил свою собственную роль в успешном подъеме с нижней палубы, в отношении остального доктор говорил чистую правду. День за днем дул этот прекрасный благословенный ветер, унося корабли из проклятого залива под всеми парусами; на "Темзе" однажды даже поднимали трюмсели, после того как им три раза подали сигнал прибавить парусов, причем третье повторение было подчеркнуто выстрелом из пушки с наветренной стороны; и день ото дня Стивен становился бодрее и проворнее, а аппетит у него (как и у потто) становился все лучше.

Многие больные с прибрежной флотилии теперь находились на борту "Беллоны" и других кораблей эскадры, у большинства из них была лихорадка того или иного рода, – трехдневная малярия, включая ее двойные варианты, перемежающаяся и четырехдневная малярия, хотя было и три случая желтой лихорадки, – и очень скоро доктор Мэтьюрин уже совершал, по крайней мере, утренний обход, сопровождаемый Квадратным Джоном, который после этого помогал ему подняться на палубу, где он простаивал примерно полсклянки, наслаждаясь с Джеком, Томом и всеми присутствовавшими матросами тем отличным ходом, который набирала эскадра, когда ветер забирал то с правого борта, то с левого; хоть теперь бриз уже не дул прямо в корму, как в первый день, когда берег скрылся из виду, но он и не был встречным, так что они неуклонно приближались к экватору, по целой вахте следуя одним галсом.

– Такого не припомнят и ветераны плаваний в Гвинейском заливе, – сказал штурман, мистер Вудбайн. – и некоторые матросы говорят, что ваш потто принес кораблю удачу.

Офицер морской пехоты на шканцах добавил:

– Мой слуга Джо Эндрюс рассказывал, что многие матросы, которые долго ходили в африканских водах, говорят, что нет ничего лучше потто, чтобы принести удачу; и, в конце концов, даже в Библии есть какая-то земля потто, не так ли[147]?

– Это правда, – спросил Джек Стивена за ужином. – что Баркер и Оверли идут на поправку?

– Да, можно так сказать, – ответил Стивен, который просидел с этими пациентами несколько часов, сначала убеждая их соседей, что желтая лихорадка не заразна, – ведь они больше не разговаривали с беднягами, старались не дышать с ними одним воздухом и все время отворачивались, – а потом объясняя самим больным, что у них были отличные шансы поправиться, если только они соберут все свои силы и не будут отчаиваться. В данном случае ни к чьим бы словам не могло быть больше доверия, и хотя третий пациент, чья болезнь зашла уже очень далеко, умер почти сразу, Баркер и Оверли, скорее всего, должны были умереть другой смертью.

– Ага, – сказал Джек, кивая головой. – это был отличный ход – привезти вашего потто на борт.

– Да пропадите вы пропадом, Джек Обри, раз вы такой мерзкий язычник и отъявленный суевер, – воскликнул глубоко оскорбленный Стивен.

– О, прошу прощения, – покраснев, сказал Джек. – Я вовсе не это имел в виду. Совсем не то хотел сказать. Я имел в виду, что матросов это очень подбодрило. Я уверен, что ваши лекарства им очень помогли. Совершенно в этом не сомневаюсь.

Они шли все дальше, лавируя круто к ветру, который дул в основном с юго-запада, часто менялся, но никогда не затихал, – ни одного из этих зловещих штилей, обычных в заливе, с густыми, несущими лихорадку туманами, наплывающими от берега, – и к тому времени, когда они увидели Сент-Томас, увенчанную облаками вершину, возвышающуюся над горизонтом примерно в ста километрах на юго-юго-востоке и полрумба к востоку, Стивен набрал шесть килограмм, и его бриджи уже не спадали, если их не заколоть булавкой.

– Вот наше спасение! – воскликнул он, когда его разбудили от мирного сна, чтобы взглянуть на вершину, о которой шла речь.

– Что вы имеете в виду под спасением? – подозрительно спросил Джек. Его часто отвлекали или пытались отвлечь от маршрута плавания ради отдаленных островов, где, по слухам, обитал двоюродный брат птицы феникса, очень любопытный крапивник или примечательные места обитания партеногенетических ящериц (это было в Эгейском море), и он не собирался высаживать доктора Мэтьюрина на острове Сент-Томас для очередной продолжительной прогулки; к тому же, опытный глаз моряка уже мог различить вдали по правому борту особые облака, образованные долгожданными юго-восточными пассатами.

– Мой дорогой коммодор, как вы можете быть таким непонятливым? Разве не я говорил вам всю эту неделю и даже раньше, что у меня в аптеке вообще не осталось коры хинного дерева? Разве мои пациенты с лихорадкой не поглощали ее день и ночь? Разве я не раздавал ее направо и налево на другие корабли? Разве один болван, которого я не буду называть, не разбил целую бутыль? И разве Сент-Томас не является островом, где можно найти лучшую в мире кору высочайшего качества, которая гарантированно очистит весь лазарет от больных? И не только кору, но и полезнейшие овощи и фрукты, недостаток которых уже становится очевидным.

– Нам придется потерять целый день, – заметил Джек. – Хотя, должен признать, я слышал несколько невнятных жалоб по поводу коры – как ее количества, так и качества.

– Кора хинного дерева – единственное средство от лихорадки, – заявил Стивен. – Нам она нужна.

При обстоятельствах, которые он уже не мог точно вспомнить, – вероятно, во время пира в "Голове Кеппела" в Портсмуте, – Джек однажды сказал, что "хинин, конечно, лучше, чем стрихнин", и это остроумнейшее замечание было воспринято окружающими с бесконечным весельем и искренним восхищением. Он улыбнулся при этом воспоминании и, глядя на серьезное, искреннее выражение на лице своего друга, – речь явно не шла ни о каких партеногенетических ящерицах, – сказал:

– Хорошо. Но только на самое короткое время, достаточное, чтобы купить дюжину бутылок коры, и сразу назад. И как бы я хотел, чтобы так оно и было, – добавил он про себя.

Конечно, все случилось не совсем так; другого и не следовало ожидать ни в одном британском порту. Во-первых, нужно было решить вопрос с салютом: ни один из кораблей Его величества не мог отдать честь иностранному форту, губернатору или местному сановнику, не убедившись предварительно, что им будет дан ответ с таким же количеством выстрелов. Для этого надо было отправить офицера в сопровождении переводчика, – к счастью, мистер Адамс немного говорил по-португальски. Затем возник вопрос с посещением берега: после того, как над заливом Чавес прогремели пятнадцать пушечных выстрелов, посланник от капитана порта подошел к ним на красивом вельботе и, услышав, что эскадра прибыла с Невольничего берега, принял серьезный вид и сказал, что с тех пор, как в Уайде три года назад была вспышка чумы, им пришлось ввести карантин, который должны пройти все выходящие на берег. Стивен поговорил с ним наедине, и так убедительно, что правила были немного смягчены: врач и шлюпка с каждого корабля могли провести на берегу несколько часов, но никто не должен был отходить более чем на сто шагов от границы прилива.

Как и ожидало большинство людей в эскадре, второй лейтенант "Темзы" и молодой офицер морской пехоты с "Великолепного", который был соседом Стивена за ужином, воспользовались этой возможностью, чтобы уладить свои разногласия. Они и их секунданты отошли от берега больше, чем на сто шагов, но не ненамного дальше, так как поблизости была удобная кокосовая роща. Здесь было отмерено нужное расстояние, и, когда уронили носовой платок, молодые люди выстрелили друг другу в живот. Каждого из них отнесли обратно в лодку, и вопрос о мужественности и боевых качествах "Великолепного" остался нерешенным.

– Вы знали об этом рандеву, Стивен? – спросил Джек в тот вечер, когда Сент-Томас уже почти скрылся далеко на юге, а "Беллона" наверстывала упущенное время, подняв верхние и нижние стаксели, чтобы лучше использовать юго-восточный пассат.

– Право, я же был свидетелем самой ссоры.

– Если бы вы мне сказали, я бы мог это предотвратить.

– Ерунда. Было нанесено прямое оскорбление, и у морского пехотинца с "Великолепного" было полное право требовать удовлетворения. Не было принесено никаких извинений, никто не отказался; и это был необходимый результат, как вы прекрасно знаете.

Джек не мог этого отрицать. Он покачал головой.

– Как я надеюсь, что молодой человек не умрет. В противном случае Дафф может повеситься. Как вы думаете, он выживет? Я имею в виду офицера с "Великолепного".

– Одному Богу известно. Я его еще не осматривал. Все закончилось до того, как я завершил свои дела с аптекарем, и я видел только кровь на песке. Но раны в живот часто бывают смертельны, если задеты внутренности.

В конце концов, оба молодых человека умерли, но не раньше, чем второй лейтенант, по настоянию капеллана "Темзы", признал, что был неправ, и отправил соответствующее сообщение Уиллоуби, морскому пехотинцу, который поблагодарил его и пожелал скорейшего выздоровления. Однако это примирение не распространилось на экипажи соответствующих кораблей. Враждебность между двумя кораблями усилилась, и это проявлялось при каждом удобном случае криками "Как дела, голубки?" или "Эй, вижу фрегат с педерастами!" с борта "Темзы" и "Опоздали с поворотом" или "Поднять больше парусов" с "Великолепного". Не то чтобы возможностей для оскорблений было много, потому что, хотя прекрасный пассат то усиливался, то утихал, он никогда не ослабевал настолько, чтобы привести к одному из тех штилей, которые так часты в этих водах, когда было возможно обычное посещение матросами других кораблей или взаимные визиты между офицерами; коммодор тоже никогда не создавал искусственных штилей, ложась в дрейф, даже по воскресеньям. Он очень боялся опоздать; и хотя в те дни, когда ветер был слабее, чем обычно, он вызывал "Рингл" и проходил вдоль колонны, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у его капитанов, он неизменно придерживался своего принципа "Не терять ни минуты – нельзя терять ни минуты" и сам подчинялся ему до такой степени, что запретил кораблям, которые он посещал, убавлять парусов, чтобы ему было легче подняться на борт.

Однажды он обедал на "Великолепном" и, хотя назначил ее первого лейтенанта, наиболее ярого противника капитана Даффа, который хотел его арестовать, командиром брига, с сожалением обнаружил за капитанским столом заметную напряженность: офицеры чувствовали себя не в своей тарелке, а Дафф, хотя и был радушным хозяином, был встревожен и явно не обладал нужным авторитетом.

– Он хороший, добрый человек и управляет своим кораблем как первоклассный моряк, но, похоже, не способен понять намеков, – сказал Джек, вернувшись.

И все же это был единственный неудачный день из десяти, – десяти, не больше, и если бы не неуклюжая "Темза", им потребовалось бы всего восемь, чтобы добраться до Фритауна; а в остальное время плавание было восхитительным, – таким же, к какому они так привыкли за то время, когда бороздили обширные просторы Тихого океана, и к которому они вернулись как к естественному образу жизни, со всеми корабельными церемониями и распорядком дня на борту, отмеченным звоном колокола, будто в монастыре. Восемь склянок утренней вахты, когда те, в чьи обязанности входило демонстрировать солнцу безупречно чистую палубу, должны были покинуть свои койки за два часа до его восхода; восемь склянок дневной вахты, когда офицеры определяют высоту солнца в полдень и раздается сигнал матросам к обеду; колокол и дудки слышны весь день, а также звучит музыка: барабан отбивает "Сердце из дуба"[148], возвещая время обеда в кают-компании (хотя на "Авроре", офицер морской пехоты которой организовал оркестр среди своих людей, исполняли это произведение в более изящном стиле); снова барабан, бьющий боевую тревогу и отбой, и почти каждый вечер скрипки, волынки или маленькая пронзительная флейта играли для матросов, когда они танцевали на баке; а потом колокол звонил и всю ночь напролет, хотя и несколько приглушенно. Этот формальный распорядок, конечно, существовал и во время утомительного плавания вдоль берегов залива, в котором "Беллона" часто лежала в дрейфе, ничего не делая; но только сейчас он обрел свою полную значимость, и через удивительно короткое время стало казаться, что эта часть путешествия уже длится вечно.

Для Джека и Стивена вечер тоже проходил по старой привычной схеме: ужин и музыка, иногда шахматы или карты, если волнение на море было настолько сильным, что Стивену было трудно удержать виолончель, или долгие разговоры об общих друзьях, о прежних плаваниях, но редко о будущем, о тревожных перспективах для обоих, о которых они избегали упоминать.

– Джек, – сказал Стивен, когда из-за сильной качки корабля ему пришлось положить смычок; он говорил довольно неуверенно, зная, как Джек не любит любые темы, которые могут дискредитировать флот. – вас не огорчит, если вы расскажете мне еще немного о содомии на флоте? О ней часто приходится слышать, а постоянное повторение военно-морского устава с его упоминанием "противоестественного и отвратительного греха педерастии” делает ее частью морской жизни. Но, кроме вашего первого корабля, брига "Софи"...

– Это был шлюп, – сказал Джек довольно резко.

– Но у нее же было две мачты. Я прекрасно помню их: одна впереди, а другая, если вы меня понимаете, сзади, тогда как на шлюпе, как вы не устаете повторять, есть только одна, более или менее посередине судна.

– Будь у нее вообще ни одной мачты или все пятьдесят, она все равно стала бы шлюпом с того момента, как на его борту зачитали приказ о моем назначении, потому что я был командиром, командиром и штурманом, а любое судно, которым руководит командир, мгновенно становится военным шлюпом.

– Так вот, на том судне был матрос, который не мог совладать со своей страстью – к козе, насколько я помню. Но, кроме этого, я не помню ни одного случая, а я ведь уже очень старый и опытный морской волк.

– Полагаю, что нет. Но если учесть, что на нижней палубе битком набиты три-четыре сотни человек, и есть облако свидетелей[149], когда натягивают койки, а также очень большую посещаемость отхожих мест, то трудно представить себе более неподходящее место для подобных выходок. И все же иногда такое случается в тех немногих уголках и закоулках, которые есть на военном корабле, а также в каютах. Я помню жуткий случай на Корсике в 96-м. "Бланш", капитан Сойер, и "Мелеагр", капитан Кокберн, Джордж Кокберн, – оба тридцатидвухпушечные фрегаты, с двенадцатифунтовыми, – они ходили там вместе годом ранее, и произошло нечто неприятное в этом роде, с участием Сойера. Вы же помните Джорджа Кокберна, Стивен?

– Разумеется, очень хороший человек и отличный моряк.

– Он вызвал с обоих кораблей всех тех, кто знал об этом, и заставил их поклясться, что они будут держать все это в секрете. Да, так вот. На следующий год Сойер опять начал вызывать матросов в свою каюту и гасить свет. И, конечно, он благоволил к этим парням и не позволял офицерам заставлять их выполнять свой долг, и, само собой, дисциплина начала рушиться. И это продолжалось, и наконец его первый лейтенант потребовал военного трибунала, который и провели, а Сойер стал защищаться, выдвинув обвинения почти против всего командного состава. Бедняга Джордж Кокберн оказался в ужасной ситуации. У него были определенные доказательства вины этого человека в частных письмах, которые Сойер писал Кокберну. Но они были частными, то есть конфиденциальными. Но, с другой стороны, если бы Сойера оправдали, карьера всех его офицеров была бы разрушена, и человек, который не должен был командовать, остался бы на своем посту. Так что ради пользы флота он их показал, и при этом был бледный, как смерть, и еще долго после этого не мог оправиться. Судьи долго крутили и вертели все эти улики и признали Сойера виновным не в самом деянии, а только в грубой непристойности, поэтому его не повесили, а уволили со службы. Д'Арси Престон, ваш соотечественник, полагаю...

– Из рода Горманстонов. Когда-нибудь я вам расскажу о том, как они умирали[150]. Прошу вас, продолжайте.

– Его на короткое время сменил Д'Арси Престон, а затем Нельсон, в то время бывший коммодором, назначил Генри Хотэма, настоящего сторонника строгой дисциплины, поскольку "Бланш" все еще находилась в самом плачевном состоянии. Действительно, ее матросы зашли так далеко в своем непослушании и любви к комфорту, что отказались повиноваться. Они сказали, что он проклятый изверг, и не пожелали ни принять его на борт, ни выслушать, как зачитывают приказ о его назначении; они развернули носовые орудия в сторону кормы и просто выгнали его с корабля. В конце концов, прибыл сам Нельсон, взяв с собой Хотэма; он сказал матросам с "Бланш", что у них лучшая репутация среди команд фрегатов во флоте, они же захватили два более сильных фрегата в честном бою, и что, теперь они собираются бунтовать? Если капитан Хотэм поступит с ними несправедливо, они должны написать ему письмо, и он поддержит их. После этого они трижды прокричали "ура" и вернулись к своим обязанностям, а он вернулся на флагман, оставив Хотэма командовать. Но это продолжалось недолго: ведь как команда они были безнадежны, настолько глубоко зашло разложение; и как только они добрались до Портсмута, они подали прошение, чтобы им дали другого капитана или другой корабль.

– И что, им дали то или другое?

– Конечно же, нет. Их раскидали малыми партиями по разным кораблям, где был некомплект. Что касается нашего дела, или того, что чем-то похоже на наше дело, я посоветуюсь с Джеймсом Вудом, когда мы доберемся до Фритауна, и посмотрю, что можно сделать, хорошенько перетряхнув экипажи и сделав несколько переводов. А пока давайте выпьем еще по бокалу вина – портвейн отлично пьется в такую жару, вы не находите? – и вернемся к нашему Боккерини.

Они так и сделали, но Джек играл равнодушно, музыка больше не была ему по душе, и Стивен недоумевал, как он мог быть таким недогадливым и поднять эту тему, зная преданность своего друга флоту и несмотря на собственные опасения. Он утешал себя мыслью, что соленая вода все смоет, что еще пара сотен километров этого прекрасного плавания поднимут Джеку настроение и что во Фритауне его трудности разрешатся.

Прекрасным ясным днем во Фритауне огромная гавань была усеяна кораблями Королевского военно-морского флота и несколькими торговыми судами, которые с подобающей расторопностью начали отдавать салюты вымпелу коммодора Обри. "Рингл" был послан вперед с сообщением губернатору, и как только "Беллона" удобно встала на якорь и вся эскадра привела себя в порядок, выровняв реи с помощью брасов и топенантов, Джек в сопровождении подчиненных ему командиров торжественно сошел на берег, чтобы посетить его превосходительство. На нем был парадный мундир, наградная шпага, шляпа с золотым шитьем и медаль за битву на Ниле, потому что как только корабль подал свой сигнал, дом губернатора ответил, пригласив его вместе с капитанами на обед. Адмиральский катер "Беллоны" являл собой прекрасное зрелище: свежевыкрашенная шлюпка, управляемая самой аккуратной командой гребцов на флоте, большинство из которых были товарищами Джека по многим плаваниям, а управлял ей Бонден, серьезный, полный подобающей случаю торжественности, в точно таком же наряде, как у Тома Аллена, рулевого Нельсона, на которого он был похож, а рядом с ним был мистер Уэзерби, мичман, которому нужно было показать, как вести себя на подобных церемониях.

Катер "Беллоны" (на самом деле это была обычная капитанская шлюпка, но, поскольку ею управляли гребцы Джека и она действовала как адмиральский катер, она получила более громкое название) имел четырнадцать весел, и когда эти четырнадцать матросов не были полностью поглощены равномерными гребками, они с некоторым неодобрением поглядывали на корму: их хирург и его проводник тоже были на борту, и они всех подвели – потрепанные, непричесанные, со старым зеленым зонтом, к тому же плохо сложенным.

– Ума не приложу, почему этот бездельник Киллик вообще выпустил его в таком виде, как какого-то бродягу, – прошептал матрос на носовом весле.

– Не беспокойся, – ответил его товарищ уголком рта. – Во дворец он не поедет.

Доктор с Квадратным Джоном действительно направлялись на рыночную площадь, чтобы при первой же возможности найти Хумузиоса, а затем поспешить на болото, чтобы посидеть там под тем самым зонтиком, разглядывая в трубу длинноногих болотных птиц и, возможно, даже стервятника-рыболова; и доктор был неожиданно сильно разочарован, когда, подойдя к киоску менялы, они застали там только Сократеса, который сказал, что мистер Хумузиос отправился вглубь страны и вернется в пятницу.

Стивен был как-то необычно поражен и растерян, услышав эту новость; но, поразмыслив немного, он велел Джону идти и побыть с семьей, а сам медленно побрел в направлении зловонного болота, – сильно уменьшившегося в размерах в этот сухой сезон, но все еще зловонного, все еще болота, где то же количество птиц собиралось на меньшей площади. А чего еще стоило желать? Адансон работал чрезвычайно усердно, но он был дальше к северу, на берегах Сенегала, и даже он не мог найти и описать все виды.

– Доктор, доктор! – послышались крики позади него.

– Кто-то там зовет доктора, бедняги, – заметил он. – И как бы им хотелось его найти. Интересно, залетает ли певчий ястреб так далеко на юг?

– Доктор, доктор! – крики продолжались уже довольно охрипшим и запыхавшимся голосом, и наконец он остановился.

– Коммодор просит вас прийти немедленно, – выдохнул мичман. – Его превосходительство приглашает вас на обед.

– Мои наилучшие пожелания и благодарности его превосходительству, – ответил Стивен. – но, к сожалению, я не могу принять его предложение, – И он двинулся дальше, к своему зловонному болоту.

– Послушайте, сэр, так не пойдет, – сказал высокий сержант. – Вы навлечете на нас серьезные неприятности. У нас приказ препроводить вас обратно, иначе нас привяжут к столбу и выпорют. Пожалуйста, пройдемте, сэр.

Стивен посмотрел на трех запыхавшихся, но решительных помощников штурмана и на могучего морского пехотинца и сдался.

– Мой дорогой сэр, – воскликнул губернатор. – я прошу вас не обижаться на столь позднее уведомление и бесцеремонное приглашение, но в прошлый раз, когда вы были здесь, я не имел ни удовольствия, ни чести встретиться с вами; и когда моя жена услышала, что доктор Мэтьюрин, сам доктор Стивен Мэтьюрин, был в Сьерра-Леоне и не пообедал у нас, она была бесконечно огорчена, расстроена и совершенно убита горем. Позвольте мне вас представить, – Он подвел Стивена к очень привлекательной молодой женщине, высокой, светловолосой, приятно пухленькой, которая улыбалась ему с предельной доброжелательностью.

– Прошу прощения, мэм, за то, что вынужден предстать перед вами в таком неприглядном...

– О, не стоит, – вскричала она, взяв его за руки. – Вы же с ног до головы покрыты лаврами. Я сестра Эдварда Хизерли, и я прочитала все ваши замечательные книги и статьи, включая ваш доклад Институту, который месье Кювье прислал Эдварду.

Эдвард Хизерли, очень застенчивый молодой человек, натуралист и член Королевского научного общества (хотя и редко посещавший заседания), владел небольшим поместьем на севере Англии, где он жил очень скромно со своей сестрой, и оба они занимались коллекционированием, ботаникой, рисованием, препарированием и, прежде всего, сравнением. У них были сочлененные скелеты всех британских млекопитающих, и Эдвард сказал Стивену, одному из своих немногих близких друзей, что его сестра разбирается в костях гораздо лучше, чем он, а по части летучих мышей ей нет равных. Это промелькнуло или, скорее, возникло в его сознании так быстро, что перед его ответом не возникло никакой заметной паузы:

– Мисс Кристина! Я так счастлив вас видеть, мэм, и теперь меня совсем не беспокоит мой внешний вид.

У капитана Джеймса Вуда, губернатора, была незамужняя сестра, которая до его женитьбы занималась всеми его официальными приемами, и это было к лучшему, потому что, хотя миссис губернатор помнила о своих обязанностях и выполняла их, немногие моряки могли по-настоящему привлечь ее внимание, когда рядом находился знаменитый ученый.

– Вы непременно должны прийти завтра, – сказала она, когда они расставались. – и я покажу вам сад и моих питомцев – у меня есть певчий ястреб и кистехвостый дикобраз! Возможно, вы захотите увидеть и мои кости.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – сказал Стивен, пожимая ей руку. – И, возможно, мы могли бы прогуляться к болоту.

– Что ж, Стивен, честное слово, вы везунчик, – сказал Джек, когда они шли к шлюпке. – Единственная хорошенькая женщина на приеме, и вы полностью завладели ее вниманием. А в гостиной она села рядом с вами и часами ни с кем больше не разговаривала.

– Нам было о чем поговорить. Она знает о костях и их вариациях от вида к виду больше, чем любая женщина, с которой я знаком, даже гораздо больше, чем большинство профессиональных анатомов-мужчин. Она сестра Эдварда Хизерли, которого вы могли видеть на заседаниях общества. Прекрасная молодая женщина.

– Вот это прелестно. Обожаю общаться с такими женщинами. Мы с Каролиной Гершель не раз до поздней ночи болтали о померанской глине и последних этапах шлифовки зеркала для телескопа. Но красивая и умная одновременно – что за удача! Хотя я ума не приложу, как она могла выйти за Джеймса Вуда. Он отличный, опытный моряк и прекрасный человек, но звезд с неба не хватает, и он по меньшей мере вдвое старше ее.

– Брачные союзы других людей не перестают нас удивлять, – отозвался Стивен.

Они пошли дальше, отказавшись сначала от паланкина, а затем от гамака, подвешенного на шесте и переносимого двумя мужчинами, обычного средства передвижения в тех краях.

– Кажется, вы тоже отлично провели время на своем конце стола, – сказал Стивен через некоторое время.

– Так и было. Там был кое-то из суда вице-адмиралтейства и секретарь администрации, и они говорили, как хорошо мы справились, насколько лучше, чем кто-либо другой, и насколько богаче мы станем, когда уладятся все процедуры, особенно если никто из так называемых американских или испанских судов не выиграет апелляцию против их решений, что крайне маловероятно, и какие большие нашим матросам достанутся призовые, которые уже лежат в холщовых мешочках в казначействе и готовы к выплате. И еще, Стивен, раз сейчас сухой сезон, вы ведь не будете держать их на борту всю ночь?

– Нет, не буду, хотя вы очень хорошо знаете, к чему это приведет. Но, брат мой, вы прямо светитесь от радости, которой никогда не вызывали призовые деньги, как бы вы их ни любили. Вы что, получили известия из Адмиралтейства?

– О, нет. Я пока ничего не ожидаю, если вообще что-либо ожидаю: на последнем этапе мы сэкономили много времени. Нет. У меня письма из дома, – он постучал по карману. – а у вас – из Испании.

Письмо Стивену было из Авилы. Кларисса сообщала, что они ведут спокойную, приятную жизнь, рассказывала о здоровом, ласковом и послушном ребенке, который теперь стал разговорчивым и сносно говорит по-английски, немного по-испански, но предпочитает ирландский, на котором она говорила с Падином. Она довольно хорошо выучила буквы, но пока не могла определиться, какой рукой их писать. Тетя Стивена, Петронилла, была очень добра к Бригите – к ним обеим. У некоторых женщин, живших в монастыре, были экипажи, и они ездили с ними на прогулки, закутавшись в меха: стояла суровая зима, и двое двоюродных братьев Стивена, один из которых приехал из Сеговии, а другой из Мадрида, в полдень слышали, как неподалеку от дороги завывали волки. Сама она чувствовала себя хорошо, в меру счастливой, читала столько, сколько не читала уже много лет, и ей нравилось пение монахинь: иногда она ходила с Падином (который посылал свое почтение) в бенедиктинскую церковь послушать молитвы.

К письму был приложен небольшой квадратный листок бумаги, не слишком чистый, с изображением зубастого волка и несколькими словами, которые Стивен не мог разобрать, пока не понял, что они написаны по-ирландски так, как слышатся: "О, мой отец, здравствуйте, Бригита".

Он долго сидел в каюте, наслаждаясь этим посланием и попивая сок лайма, пока с кормового балкона не появился Джек, выглядевший таким же счастливым. Он сказал:

– Я получил такие восхитительные письма от Софи, которая шлет вам привет, и я собираюсь ответить на них сию минуту: в Саутгемптон отправляется торговое судно. Стивен, как по-латыни пишется "грешен"?

Кристина Хизерли совершенно очаровала доктора Мэтьюрина: в ту ночь он лежал в своей койке, покачиваясь на длинных волнах Атлантического океана и размышляя о том, как провел день, и у него перед глазами возник поразительно четкий образ того, как она увлеченно рассказывает о ключицах у приматов, при этом особенно широко открыв глаза.

– Может ли быть так, что ее физическое присутствие пробудило давно дремлющие чувства в моей, как говорится, душе? – задался он вопросом. Ответ "Нет, мои мотивы совершенно чисты" пришел почти в тот же момент, когда другая часть его сознания размышляла о нежном пожатии ее руки: доброта? дружба с ее братом? определенная симпатия? – Нет, – снова ответил он. – поскольку мои мотивы совершенно чисты, она чувствует себя в полной безопасности со мной, человеком средних лет, плохо сложенным, изможденным от "желтого Джека", и может вести себя так же свободно, как со своим дедушкой или, по крайней мере, дядей. И все же, из уважения к ней и к дому губернатора, я попрошу Киллика распаковать, завить и припудрить мой лучший парик к завтрашнему визиту.

Утром, встав пораньше, он сказал:

– Я не буду бриться до тех пор, пока не закончу обход и завтрак, когда будет достаточно светло, чтобы побриться как следует.

Но когда его обход закончился, – а он был довольно долгим, с несколькими новыми случаями трудноизлечимой сыпи, которую он никогда раньше не видел, – освещение все еще было очень плохим. По пути наверх он встретил Киллика и, стараясь перекричать какой-то странный шум вокруг, попросил его позаботиться о парике и приготовить ему хорошие атласные бриджи и чистую рубашку, добавив, что собирается попросить первого лейтенанта прислать лодку до полудня.

– Ни до, ни после полудня, никак, сэр. Повис пыльный туман, на палубе почти нечем дышать, и никакие лодки никуда не поплывут. Харматтан, как его называют, настоящий африканский суховей. Не нужен вам никакой парик.

Это было правдой. И даже если бы он его надел, то его сразу сдуло бы. В тот момент, когда он поднял голову над палубой шканцев, его редкие локоны отбросило на юго-запад, и он понял, что шум, который он слышал, был звуком очень странного, чрезвычайно яростного северо-восточного ветра, горячего, необычайно иссушающего и несущего столько красно-коричневой пыли, что временами за бортом едва можно было что-либо разглядеть дальше, чем в двадцати метрах. Но и эти двадцать метров видимого моря превратились в сплошную пену на поверхности хаотических волн.

– Суховей, сэр, – сказал стоящий рядом Квадратный Джон. – Но небольшой, до завтра или до послезавтра.

– Как я надеюсь, что ты прав, – сказал Стивен. – Я особенно хочу увидеть мистера Хумузиоса, – Говоря это, он чувствовал, как красная пыль скрипит у него на зубах.

День выдался полным разочарований, и к тому же ужасно хотелось пить, но все же в нем были свои приятные моменты. Джек, который, как обычно, проводил все возможные измерения – температура на различных глубинах, соленость, влажность воздуха и так далее – для своего друга Гумбольдта[151], показал Стивену свой морской сундук, который был перенесен на палубу, чтобы столяр мог пристроить дополнительный ящик или поднос, – действительно, очень прочный сундук, который много повидал на своем веку и пережил почти все погодные условия, какие только мог предложить мир, но харматтан расколол его крышку, в которой была широкая щель от одного края до другого.

– Мы поливаем из пожарного шланга шлюпки, чтобы не треснули, – весело проревел он.

Однако Квадратный Джон оказался прав насчет продолжительности, и в четверг они увидели мир, в котором, хотя и был полон разрушений и покрыт рыжеватой пылью, слой которой в закрытых местах достигал метра, было, по крайней мере, довольно тихо, и гладко выбритого и опрятно одетого Стивена Мэтьюрина перевезли на берег по грязному, слегка волнующемуся морю. Поскольку он вез в подарок нектарниц, а вернее, их шкурки, уложенные перьями наружу, такие же красивые, как любой букет, и гораздо более долговечные, он отправился в дом губернатора в паланкине. Он собирался сообщить о своем визите, но миссис Вуд, вскрикнув, распахнула окно и окликнула его, спрашивая, как у него дела.

Она сказала, что спустится через минуту, и так и сделала, задержавшись только для того, чтобы переобуться и накинуть кашемировую шаль, которая ей удивительно шла.

– Я очень сожалею об этом отвратительном харматтане, – сказала она. – Он полностью уничтожил мой сад. Но, может быть, когда мы выпьем кофе, вы захотите взглянуть на несколько высушенных образцов и кости?

На кости действительно стоило посмотреть, они были красиво разложены и часто соединены с такой ловкостью, на которую были способны немногие.

– Когда мы были маленькими, – сказала она, и Стивен улыбнулся. – мы с Эдвардом относили летучую мышь к числу приматов. Но теперь мы знаем, что это не так.

– Я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – Они очень дружелюбные существа, но мне кажется, что их ближайшими родственниками являются насекомоядные.

– Вот именно! – воскликнула она. – Стоит только посмотреть на их зубы и подъязычную кость, что бы там ни говорил Линней. А приматы гораздо более интересны. Давайте сначала взглянем на них? Вон в тех выдвижных ящиках и высоком шкафу – все это приматы; давайте начнем с самых низших из них и дойдем до понго. Вот здесь, – Она открыла нижний ящик. – обыкновенный потто. Perodicticus potto.

– Ах, – сказал Стивен, осторожно взяв костяную лапку. – как я мечтал увидеть эти фаланги. Вы не помните, был ли при жизни ноготь на этом искалеченном указательном пальце?

– Нет, не было, и бедняжка, похоже, прекрасно это осознавал. Я часто видела, как он непонимающе смотрит на свою лапу.

– Он жил у вас, не так ли?

– Да. Почти полтора года, и как жаль, что его больше нет. К потто как-то необъяснимо тесно привязываешься.

Стивен довольно долго молча рассматривал кости, особенно очень любопытные передние спинные позвонки, и наконец сказал:

– Дорогая миссис Вуд, могу я попросить вас об одной любезности?

– Дорогой мистер Мэтьюрин, – ответила она, покраснев. – Вы можете меня просить, о чем угодно.

– Я тоже необъяснимо тесно привязался к одной потто, – сказал он. – Самке бесхвостого калабарского потто.

– Авантибо! – воскликнула она, оправившись от неожиданности.

Стивен поклонился.

– С тех пор как мы покинули те края, я постоянно думаю о ней. По совести говоря, я не могу увезти ее к северу от тропика; у меня не хватит решимости убить и препарировать ее; бросить ее на произвол судьбы на каком-то дереве в незнакомой местности тоже было бы мне не по душе.

– О, как хорошо я вас понимаю, – сказала она, ласково беря его за руку. – Оставьте ее у меня, и я буду заботиться о ней, как только смогу, ради нее и ради вас; и если она умрет, как умер мой дорогой потто, вы тоже получите ее кости.

Пятничный рынок был переполнен больше обычного, и Стивену не терпелось найти Хумузиоса: харматтан испортил не только сундук коммодора, но и множество других вещей на борту "Беллоны", включая коробку, в которой Стивен хранил небольшой запас листьев коки, и всеядные, ненасытные тараканы проникли внутрь, испортив то немногое, что они не смогли съесть; он уже чувствовал их нехватку. На площади было много матросов и морских пехотинцев, рассеянно бродивших вокруг, и целое племя высоких, крепких, очень черных мужчин из какого-то отдаленного региона, где было принято носить копья с широкими лезвиями и сверкающие трезубцы; они стояли, пораженные своим первым посещением города; Джон мягко отодвинул их в сторону, плечом расчищая дорогу, как в стаде быков, Стивен последовал за ним и наконец, рядом с киоском ловца змей, увидел знакомый навес, жуткого огромного лысого пса и, к своей радости, Хумузиоса. Сократес уже был там, поэтому Хумузиос оставил его присматривать за монетами и сразу же отвел Стивена в дом. После обмена приветствиями он сказал, что получил листья из Бразилии, но только когда за ними закрылась дверь, он упомянул о трех сообщениях, которые пришли для доктора Мэтьюрина.

Стивен искренне поблагодарил его за хлопоты, заплатил за листья, положил письма в карман и сказал:

– Вы были очень любезны; позвольте мне предложить вам приобрести акции Ост-Индской компании, как только они упадут ниже ста шестнадцати.

Они расстались, весьма довольные друг другом, и Стивен, сопровождаемый Квадратным Джоном, который нес маленький мешок, отправился на берег, к лодке, к кораблю, к уединению своей каюты и к своей дешифровальной книге; но не успели они пройти и нескольких шагов, как дорогу им преградила толпа матросов, многие из которых были уже пьяны, все дрались, или вот-вот собирались подраться, или подбадривали тех, кто дрался. Это были матросы с "Темзы" и "Великолепного", решавшие свои разногласия. К счастью, мимо проходила группа в меру трезвых матросов с "Беллоны", некоторые из которых были старыми товарищами Стивена по плаваниям, и они, тесно обступив доктора и его спутника и крича "Дайте пройти, эй, там", быстро провели их целыми и невредимыми.

Оказавшись на борту, Стивен поспешил вниз, запер дверь и вскрыл письма в порядке их отправки. Они все были, конечно, из конторы Блейна. Шифр был настолько знакомым, что он почти мог обойтись без ключа; первые два письма несли хорошие новости, хотя и ничего примечательного: план французов следовал своим чередом; произошли две незначительные смены командования на второстепенных судах, и один корабль был заменен другим, равным по силе. Однако в третьем послании говорилось, что проведенная в Нидерландах реквизиция позволила обеспечить более быстрые, подходящие и вместительные транспорты, что срок начала всей операции может быть ускорен на неделю или десять дней и что третий линейный корабль, "Сезар", семьдесят четыре орудия, идущий из Америки, может присоединиться к французской эскадре в 42°20 северной широты, 18°3 восточной долготы; при этом число французских фрегатов может сократиться. Письмо заканчивалось надеждой, что, возможно, оно дойдет до Стивена не слишком поздно, и к нему был приложен четвертый лист, написанный самим Блейном в соответствии с кодом, который они использовали для секретного личного общения. Стивен узнал почерк и последовательности символов, но совершенно не мог разобрать смысла, хотя был почти уверен, что в одном месте была комбинация, которую сэр Джозеф использовал для обозначения имени Дианы. Он внимательно просмотрел кодовую книгу, которую и так знал наизусть, но очевидного решения так и не нашел.

Он отложил личное послание в сторону для дальнейшего изучения и отправился на поиски Джека, который был в штурманской каюте. Они с Томом и штурманом с тревогой смотрели на хронометры, которые больше не совпадали: харматтан, засуха и пыль, по-видимому, вывели из строя один из них или даже оба. В определенных случаях Джек действовал очень быстро: бросив короткий взгляд на лицо Стивена, он тут же пригласил его в главную каюту, молча выслушал, а потом сказал:

– Слава Богу, что мы узнали вовремя. Мы сейчас же выйдем в море. Прошу вас, немедленно займитесь своими медицинскими запасами, – Он вызвал Тома: – Том, мы должны выйти в море через двенадцать часов, с первым отливом. У нас не хватает людей, и так много матросов сейчас на берегу, их трудно будет найти и забрать, так что нас ждут большие сложности; отправьте шлюпки к торговым судам, которые прибыли последними, и завербуйте всех, кого сможете. С запасами у нас все довольно хорошо, не считая канонира, но нужно сразу же начать погрузку воды. Разумеется, никаких увольнений. Подайте сигнал для сбора всех капитанов и вызовите пороховые баржи. Всех морских пехотинцев на берег, собирать матросов, и я попрошу губернатора прислать своих солдат.

Стивен, его помощники и потто в затемненной клетке отправились на берег, а вокруг уже царила лихорадочная деятельность; пока его ассистенты забирали все необходимое из аптеки, Стивен со своей подопечной поспешил к миссис Вуд попрощаться. Вынужденный уход, как он заметил, необычно сильно расстроил его. Он еще не встречал такой замечательной женщины.

Вернувшись на корабль, он увидел, что пороховые баржи уже отходят от борта, а на шкафуте распределяют по вахтам и постам новых матросов, только что насильно завербованных с торговых судов. Не прошло и одиннадцати с половиной часов после решительного приказа, отданного Джеком, как на фок-мачте взвился "Синий Питер"[152], последняя пара шлюпок и несколько отчаянных каноэ примчались к судам сквозь умеренный прибой, и в двенадцатом часу эскадра вышла в море в идеальной колонне, держа курс на вест-норд-вест по ветру прямо за траверзом, а оркестр на "Авроре" громко и чисто заиграл:

Бодрее, ребята, нас слава зовет,

Навеки запомнят чудесный наш год,

Не будьте рабами, глядите смелей,

Мы будем свободны, мы дети морей[153].