Коммодор

ГЛАВА III

– Папа ! – крикнула Фанни на бегу, когда до каретного сарая оставалось еще метров двести. – папа, ваша форма пришла!

– Фэн ! – закричала Шарлотта, более толстая из близнецов, отставшая на несколько шагов. – не надо так орать. А то мисс О'Хара тебя услышит. Подожди меня! Пожалуйста, подожди ! – Однако ее сестра понеслась дальше, а Шарлотта, остановившись, приложила правую руку к уху, как ее старый друг Амос Дрей, окликающий фор-марс во время сильного ветра, и изо всех сил закричала: – Папа! Эй, папа! Ваша адмиральская форма пришла! – Затем, охрипнув от напряжения, она добавила чуть громче обычного: – О, Джордж, как тебе не стыдно, – потому что в этот момент с дальнего конца на конюшенный двор вбежал ее младший брат. Лучше рассчитав время и дистанцию, он пересек огород, прорвался сквозь кусты крыжовника, не обращая внимания на колючки, и спрыгнул со стены на заднюю дорожку, а затем на полной скорости вбежал в каретный сарай, где выдохнул:

– Папа! Ох, сэр. Ваша форма уже готова. Дженнингс ее привез в собственной тележке.

– Спасибо, Джордж, – сказал его отец. – Дженнингс всегда пунктуален. Люблю людей, которые не опаздывают. Подержи, пожалуйста, этот ремень, – Он пробыл дома достаточно долго, чтобы дети успели к нему привыкнуть, и вот теперь дочери ворвались к нему без малейших церемоний, с жаром повторяя новость, как будто множество подробностей – кто первым увидел тележку и с какого расстояния, какого цвета были лошадь и свертки, сколько их было и какой формы, – сделают ее снова актуальной. – Да, мои дорогие, – сказал Джек, улыбаясь им. Они были милыми девчонками-сорванцами, в возрасте между детством и юностью, почти хорошенькими, а иногда грациозными, как молодые лошадки. – Джордж уже мне сказал. Застегни-ка пряжку, вот здесь.

Он был совершенно невозмутим, и Шарлотта с некоторым негодованием воскликнула:

– Ну, разве вы не собираетесь пойти и примерить ее? Мама сказала, что вы точно сразу захотите ее надеть.

– Незачем. На последней примерке все было в порядке, за исключением нескольких пуговиц, которые нужно было перешить, и эполетов. Но я, может быть, подойду, когда мы с Джорджем закончим с этой подпругой.

– Тогда можно мы откроем коробку с эполетами? Мы никогда не видели вблизи адмиральских эполет, но мисс О'Хара сказала, что мы не должны прикасаться к ним ни под каким предлогом без разрешения, а мама пошла за бабушкой и миссис Моррис.

– О, папа, может, вы подниметесь и наденете только повседневный сюртук?

– Пожалуйста, сэр, – воскликнул Джордж. – можно мне еще раз посмотреть наградную саблю? Вы же будете надевать наградную саблю с полной парадной формой? Это так здорово.

Джек взбежал по лестнице на чердак за шилом и мотком шорной бечевки.

– Ну, чертов Джордж, – пробормотала Фанни, глядя на его раны, нанесенные крыжовником. – весь в крови, тебе достанется, если мисс О'Хара тебя увидит. Стой спокойно, и я вытру тебя платком.

Шарлотта, обращаясь к чердаку, крикнула:

– Мама будет очень разочарована, если вы не подниметесь, сэр.

К тому времени, когда Софи вернулась с матерью и миссис Моррис, Джек был в синем зале, из которого можно было выйти в гардеробную, и там Киллик с фанатичным ликованием, не дожидаясь ничьего разрешения, разложил содержимое всех свертков, привезенных портным. Хотя сам по себе он был настолько грязен, неряшлив и лишен стеснения, насколько это вообще возможно на флоте, ему нравились церемонии (перед торжественным обедом он мог сидеть и полировать серебро до трех часов ночи), а еще больше – красивая форма. В его первой страсти Джек мог доставлять ему большое удовольствие, потому что у него было довольно много серебряной посуды, а обеденный сервиз, дар вест-индских купцов, был поистине великолепен; но до сих пор он почти всегда разочаровывал его во втором увлечении, когда чинил и перешивал старые сюртуки и бриджи, занашивая их до крайней степени (ведь на протяжении большей части службы Киллика мистер Обри был крайне беден и часто по уши в долгах.)

Но теперь все изменилось: повсюду тончайшее сукно; ослепительное изобилие золотых галунов; белые лацканы; новые сверкающие пуговицы с короной над якорем; традиционные треуголки; несколько великолепных парадных клинков и простая тяжелая абордажная сабля; две орденских ленты; звезда на роскошном эполете, украшенном золотым шитьем; белые жилеты и бриджи из кашемира; белые шелковые чулки; черные туфли с серебряными пряжками.

Миновав простую стадию примерки "повседневной" формы, – тем не менее, тоже роскошной, – Джек вышел из гардеробной во всем великолепии флагманского мундира: волосы напудрены, на кружевном воротнике поблескивает медаль за битву на Ниле, а шляпа украшена брошью с алмазами, подаренной ему турецким султаном, которая могла дрожать и искриться благодаря маленькому заводному механизму.

– Узрите королеву мая[35], – сказал он.

– О, как красиво! – воскликнули дамы, и даже миссис Уильямс и ее подруга, которые сидели, поджав губы и не одобряя таких расходов, были впечатлены и присоединились к общему восторгу, повторяя "Великолепно, просто чудесно".

– Ура-ура-ура! – закричал Джордж. – Как чудесно быть адмиралом!

– Как бы я хотела, чтобы Хелен Нидэм это увидела, – сказала Шарлотта. – Это положило бы конец ее болтовне о генерале и его плюмаже.

– Фэн, – сказала Софи, поправляя шейный платок мужа и разглаживая золотую бахрому на его эполетах. – сбегай и спроси мисс О'Хара, не хочет ли она прийти.

Пробили часы в коридоре, их бой повторили несколько других в разных частях дома, и последним из них был медленный низкий перезвон, донесшийся с конюшни.

– Боже милостивый! – воскликнул Джек, срывая сюртук и спеша в гардеробную. – Капитан Херви сейчас приедет.

– О, не бросай его на пол, – крикнула Софи. – И, пожалуйста, пожалуйста, снимай чулки осторожнее. Киллик, проследи, чтобы он брал чулки за ленту, когда будет их снимать.

Когда мужчины ушли, с грохотом спускаясь по лестнице, причем Джек уже был одет как простой деревенский джентльмен, а не как морской павлин, а Киллик, как обычно, выглядел как тощий, сварливый и безработный крысолов, дамы перешли в будуар Софи. Миссис Уильямс и ее подруга уселись вдвоем на изящном диванчике из атласного дерева с переплетенными сердечками на спинке, а Софи – в низком удобном кресле с подлокотниками, рядом с которым стояла корзинка с чулками для штопки.

Она позвонила, чтобы подали чай, но еще до того, как его принесли, ее мать и миссис Моррис снова смотрели на нее с обычным неодобрением.

– Что это мы слышим, что эти чрезвычайно дорогие предметы одежды являются неотъемлемой частью адмиральской формы? Не может же мистер Обри быть настолько легкомысленным и неосмотрительным, чтобы присвоить себе звание, превосходящее его собственное, – ни много ни мало, адмиральский чин? – При упоминании о высоких званиях на лице миссис Уильямс всегда появлялось благочестивое, уважительное выражение; и прежде чем оно совсем исчезло, она прервала ответ Софи словами: – Я помню, как давным-давно он называл себя капитаном, хотя на самом деле был всего лишь командиром судна.

– Мама, – сказала Софи более твердым, чем обычно, голосом. – я думаю, ты ошибаешься: на флоте мы всегда называем командира судна капитаном из вежливости, в то время как коммодор первого ранга, то есть коммодор, у которого в подчинении капитан, офицер в звании капитана, в данном случае, мистер Пуллингс...

– Да, да, честный Том Пуллингс, – сказала миссис Уильямс со снисходительной улыбкой.

– ...обязан носить форму контр-адмирала не только из вежливости, но и по уставу Адмиралтейства. Вот так, – добавила она вполголоса, но чтобы было слышно, когда внесли чайный поднос.

Даже в Эшгроуве, доме, в котором были крепкие традиции расторопности и порядка, чаепитие сопровождалось изрядной суматохой; но, наконец, пожилые женщины угомонились, поглощенные размешиванием сахара, и Софи уже собиралась сделать какое-то замечание, когда миссис Уильямс, обладающая даром предвидения, иногда свойственным матерям, прервала ее словами:

– А что это за разговоры о том, что в деревне наводят справки о Бархэм-Дауне?

– Я ничего об этом не знаю, мама.

– Бриггс слышал, что в пивной один человек расспрашивал о Бархэм-Дауне и тех, кто там живет, – человек, похожий на клерка адвоката. И поскольку Бриггс сам собирался туда отправиться по каким-то делам, связанным с крысиным ядом, он спросил хозяина, в чем было дело, и оказалось, что большинство этих вопросов касались миссис Оукс, а не Дианы. Речь шла не о сборе улик для дела о прелюбодеянии или развода с Дианой в качестве виновной стороны, как я сразу подумала, а о чем-то, связанном с миссис Оукс, – о долгах, я уверена. Но также вероятно, что у мистера Уилсона, управлявшего конезаводом, где-то была жена...

Софи воспитывалась в такой строгости, что у нее не было четкого представления о том, как вообще делаются дети и как они рождаются, пока она не узнала об этом на личном, ошеломляющем опыте. Поэтому одной из перемен в матери, которая удивляла ее больше всего, был этот сильный, почти навязчивый, а иногда и совершенно особый интерес – неодобрительный, конечно, – к тому, кто с кем лег или хотел лечь в постель. Этот интерес полностью разделяла миссис Моррис, так что они вдвоем часами могли обсуждать детали любого нового судебного процесса по прелюбодеянию. Она как раз думала об этом, когда услышала, как ее мать сказала:

– ...поэтому, конечно, я взяла двуколку и поехала с Бриггсом, который правил весь путь по этой крутой каменистой дороге до Бархэма. Она пыталась мне отказать, но я настояла на своем: сказала, что хочу увидеть ребенка, в конце концов, собственную внучатую племянницу, мою плоть и кровь. Поэтому она меня впустила. Мне показалось, что для вдовы простого лейтенанта она была одета слишком дорого, да и чепчик у нее был вызывающий: по-моему, у нее есть некоторые претензии на шикарный внешний вид. Ну, так вот, скажу я вам, хорошенько я ее расспросила: какая была ее девичья фамилия? У кого она работала в Новом Южном Уэльсе? Учила ли она игре на арфе? Игра на арфе – это же так благородно. Когда именно состоялась эта странная – я не сказала "предполагаемая", – свадьба? Она была уклончива и давала короткие, неудовлетворительные ответы, и когда я сказала ей об этом, заметив, что ожидала большей открытости, она просто выставила меня за дверь. Но я не позволю, чтобы меня так унижала девчонка с доходом не более пятидесяти фунтов в год, а то меньше, и я сказала, что вернусь. В отсутствие Дианы я имею право следить за воспитанием и благополучием этого ребенка. И если окажется, что она неблагонадежна, я ее удалю из этого дома. Я поговорю со своим поверенным, и я скажу, что...

– Ты забываешь, мама, – сказала Софи, когда этот поток слов иссяк. – ты забываешь, что доктор Мэтьюрин является законным опекуном своей дочери.

– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин – ох, ох, – сегодня здесь, а завтра там; его не было по меньшей мере шесть недель. Он не может следить за благополучием своего ребенка, – сказала миссис Уильямс. – Я устрою так, чтобы меня назначили опекуншей.

– Мы ожидаем его завтра днем, – сказала Софи. – Его комната готова, и он останется здесь, а не в Бархэме, чтобы быть поближе к эскадре в эти последние важные дни.

Стивен ехал в сторону Эшгроува, мрачный после долгой и безуспешной поездки на cевер и рассерженный после остановки в Бархэме, где он услышал о варварском поведении миссис Уильямс. Но все же в его душе светил яркий луч надежды. В Бархэме, в маленькой квадратной комнате наверху, выходившей окнами на теперь уже почти пустые конюшни, Диана хранила многие из его бумаг и образцов; это была небольшая, сухая комната, где для них были хорошие условия. По другую сторону коридора, в комнате, иногда называемой детской, хранилось множество неиспользованных кукол, лошадка-качалка, обручи, большие цветные мячи и тому подобное; и пока он сидел, перебирая эти бумаги и листки гербария, собранного в Ост-Индии и отправленного домой из Сиднея, он услышал голос Падина, доносившийся из комнаты напротив.

Когда Падин говорил по-ирландски, он заикался гораздо меньше – почти совсем не заикался, если не нервничал, – и теперь говорил настолько бегло, насколько это было возможно:

– Вот так-то лучше, благослови Господь удачный бросок, чуть выше, о, проклятый вор, он пропустил, а вот и четыре, а теперь давай пять, славный святой Кевин, у меня самого пятерка...

Само по себе это было вполне обычным делом. Будучи один, Падин часто разговаривал сам с собой, когда бросал кости или бабки или починял сеть. Стивен не столько прислушивался к его голосу, сколько осознавал присутствие этого привычного, приятного звука, но внезапно он замер, вздрогнув и выронив лист бумаги. Он был готов поклясться, что услышал слабый детский голосок, крикнувший "Двенадцать!" или что-то очень похожее. "Двенадцать", конечно же, по-ирландски. С величайшей осторожностью он встал и приоткрыл дверь, подперев ее с обеих сторон книгами.

– Ну, как тебе не стыдно, Бригги, милая, – сказал Падин. – Нужно говорить "do dhéag". Послушай еще раз, хорошо? A haon, a do, a tri a ceathir, a cuig, a sé, a seacht, a hocht, a naoi, a deich, a haon déag, a do dhéag[36] – звучит как "йиа, йиа". Ну, давай, a haon, a do...

Тоненький голосок пропел "‘A haon, a do..." и так до "a do dheag", которое она произнесла с манстерской интонацией Падина.

– Вот золотой ягненочек, да благословят тебя Бог, Мария и Патрик, – сказал Падин, целуя ее. – А теперь давай ты бросишь обруч на четверку, и будет двенадцать, так и будет, потому что восемь плюс четыре – двенадцать во веки веков.

Звонок к обеду ударил по напряженному слуху Стивена с самой шокирующей неожиданностью, так что он чуть не подпрыгнул. Этот звук странным образом привел его в полное замешательство, и он не успел полностью прийти в себя, как коридор снаружи заскрипел под шагами Падина: он был крупным мужчиной, таким же высоким, хотя, возможно, и не таким широкоплечим, как Джек Обри; было ясно, что он несет ребенка, и они разговаривали, шепча что-то друг другу на ухо.

Обед прошел в молчании, и через некоторое время Кларисса сказала:

– Мне не следовало рассказывать вам о миссис Уильямс: у вас пропал аппетит. Но она ворвалась в комнату Бригиты, крича, что хорошая встряска излечит от такого рода болезни, и ее вопли испугали ребенка.

– Конечно, меня очень разозлило поведение этой наглой, своенравной, неуправляемой мегеры, но вы были совершенно правы, поставив меня в известность. Если бы вы этого не сделали, она, возможно, повторила бы вторжение, со всеми вытекающими последствиями; а теперь я могу с ней разобраться, – Он некоторое время помешивал вилкой вино, потом опомнился, внимательно посмотрел на вилку, вытер ее о салфетку и аккуратно положил на стол, а затем сказал: – Нет. Аппетит у меня пропал не от гнева, а от радости. Я слышал, как Бригита говорила, четко и ясно, разговаривая с Падином.

– О, как я рада. Но... – она помедлила. – Был ли в ее словах смысл?

– Несомненно.

– Я тоже слышала, как они разговаривают. И Нелли тоже. Но только когда они бывали совсем одни, – вы же знаете, они все время проводили вместе, – в сенном сарае или с курами и черной свиньей. Мы думали, что это всего лишь бессмыслица, вроде того языка, который придумывают дети.

– Они говорят на чистом ирландском.

– Ах, как я рада! – повторила Кларисса.

– Послушайте, – сказал Стивен. – я думаю, что в данный момент баланс чрезвычайно хрупок, и я не осмеливаюсь что-либо предпринимать, боюсь все испортить. Я должен поразмыслить и проконсультироваться с коллегами, которые знают гораздо больше меня: в Портсмуте есть доктор Уиллис, а еще есть известный доктор Лиенс в Барселоне. А пока, умоляю вас, не обращайте на это никакого внимания, совсем никакого. Мы должны дать цветку раскрыться, – Через некоторое время он продолжил: – Я так рад, что вы рассказали мне о той женщине. В данный момент ее невежество и грубость могут все разрушить, испортить, осквернить... Я избавлюсь от нее.

– Как же вы это сделаете? – помолчав, спросила Кларисса.

– Я пока обдумываю, каким образом поступить, – сказал Стивен, но едва сдерживаемая ярость на его бледном лице полностью исчезла, когда появились Нелли с пудингом и Падин с Бригитой. Она сидела на своем стуле с высокой подушкой и, когда Стивен положил ей кусочек крыжовенного десерта, повернула лицо к нему. Ему показалось, что он ясно увидел симпатию в ее взгляде, но не осмелился заговорить. Только когда трапеза подходила к концу, он сказал по-ирландски:

– Падин, приведи маленькую кобылу через двенадцать минут, – и эти слова заставили маленькую белокурую головку, обычно неподвижную, погруженную в свой внутренний мир, быстро повернуться.

Маленькая кобыла несла доктора широким легким шагом по пустынной дороге среди холмов, затем некоторое время по шоссе, а потом по дорожке, ведущей через посадки Джека Обри к холму, на котором он построил свою обсерваторию, поскольку капитан Обри был не только офицером, профессионально занимавшимся навигацией, но и незаурядным астрономом и, хотя по его честному, открытому лицу этого никогда бы не заподозрили, математиком. Конечно, его математический талант начал развиваться довольно поздно, но он был достаточно известен, чтобы его статьи о колебаниях земной оси и спутниках Юпитера были опубликованы в "Записках" Королевского научного общества и переведены в нескольких научных журналах на континенте.

Джек только что закрыл дверь обсерватории и стоял на ступеньках, созерцая Ла-Манш, когда из-за последнего поворота показался Стивен.

– О, Стивен, – крикнул он громко, хотя доктор был не так и далеко. – Вы уже вернулись? Клянусь честью, вы просто молодец! В назначенный день и почти что в назначенный час. Спорю, что вам не терпелось увидеть эскадру, – действительно, потрясающее зрелище! Хотя она и не такая, как я вам поначалу обещал, но так всегда бывает с эскадрами. Я восхищался ее видом последние полчаса, с тех пор как появился "Пирам", – И действительно, отверстие вращающегося медного купола было направлено прямо вниз, на Портсмут, Спитхед[37] и Сент-Хеленс[38]. – Хотите взглянуть? Это не составит ни малейшего труда... – Он взглянул на лошадь Стивена, помолчал и совсем другим тоном продолжил: – Но, Господи, я болтаю только о своих собственных делах. Простите меня, Стивен. Как ваши дела? Надеюсь, ваша поездка была...

– Хорошо, благодарю вас, Джек, и я рад видеть, что с вашей головой все в порядке, хотя вы выглядите очень измотанным. Но моя поездка прошла не так, как хотелось бы. Я надеялся найти Диану, но не нашел ее... Однако я обнаружил некоторых из ее лошадей, вот одна из них.

– Я узнал ее, – сказал Джек, поглаживая кобылу. – И я тоже надеялся, что...

– Нет. Она продала двух кобыл и жеребца человеку, который разводит скаковых лошадей недалеко от Донкастера. Он очень любезно разрешил мне взять Лаллу, но почти ничего не мог сказать о передвижениях Дианы, кроме Рипона и Тирска[39], где у нее были друзья; она упоминала и об Ольстере[40], где живет Фрэнсис, – Он соскочил с седла, и они медленно направились к конюшням. – Но это не имеет большого значения. Вы помните Пратта, охотника на воров?

– Боже правый, еще бы не помнить! – воскликнул Джек. Действительно, на то были причины. Когда-то он был обвинен в махинациях на фондовой бирже, и Пратт, который, будучи сыном тюремщика, провел большую часть своего детства среди воров и приобрел обширные знания о преступном мире, а потом служил у сыщиков с Боу-стрит, прежде чем начать самостоятельную деятельность, действовал от имени Джека и его адвокатов и мастерски нашел важного свидетеля, – мастерски, но безрезультатно, поскольку лицо свидетеля, от которого зависело подтверждение его личности, было, можно сказать, стерто[41].

– Что ж, я нанял Пратта и его коллег, чтобы они нашли ее, и почти не сомневаюсь в их конечном успехе. Я не собираюсь преследовать ее, вы же понимаете, брат мой. Она страдает из-за двух разных недоразумений, оба из которых я хочу устранить, а это можно сделать, только поговорив с ней лично.

– Разумеется. Ну, конечно, – сказал Джек, чтобы заполнить наступившую паузу, а кобыла, повернув голову, посмотрела на них своими блестящими арабскими глазами, слегка подув на них при этом.

– Вы, само собой, знаете о Бригите. Ее называют умственно отсталой, что совершенно не так: у нее особая форма развития, более медленная, чем у большинства детей, но Диана этого не знает. Она считает ребенка неполноценным, чего не может вынести... – Джек тоже испытывал ужас перед чем-либо, похожим на безумие, и не находил слов. – ...и, считая, что ее вынужденное присутствие не только бесполезно, но и определенно вредно, она ушла. Она считает, что я буду винить ее за это: это первое недоразумение. Во-вторых, как я уже сказал, она верит в эту умственную отсталость ребенка, и я хочу сказать ей, что она ошибается. Дети такого типа встречаются реже, чем настоящие умственно отсталые, которых, я бы сказал, можно распознать с первого взгляда, ведь они встречаются не так уж редко. В родной деревне Падина в графстве Керри двое таких детей, – в Ирландии их называют leanai sidhe[42], – и не скажу, что они полностью излечились, но все же живут, как нормальные люди. Их удалось спасти в самый критический момент. Падин – из тех людей, кто на это способен. У него есть этот странный дар.

– Я помню попавшую в ловушку кошку, которой он разжал челюсти, не получив ни царапины, а еще того дикого жеребца, которого мы взяли для султана.

– Верно, и есть много других примеров. Но в данном случае, в конкретном случае с Бригитой, баланс сейчас чрезвычайно хрупок и может качнуться в любую сторону. Обстоятельства – ее окружение – действительно исключительные. Я должен проконсультироваться с доктором Уиллисом и написать доктору Лиенсу в Барселону, большому специалисту в этих вопросах. Но, в любом случае, миссис Уильямс необходимо держать подальше. Она приезжала к Клариссе и задавала ей дерзкие вопросы, а затем настояла на встрече с девочкой, своей внучатой племянницей; она напугала ее, пригрозив хорошенько встряхнуть, если та не будет говорить. Хорошо, что Кларисса сразу выставила ее из дома.

– Я очень уважаю Клариссу Оукс.

– Я тоже. Но эта женщина не должна больше появляться в Бархэме. Я должен с ней поговорить.

Они уже почти дошли до конного двора, когда Джек сказал:

– На самом деле она и миссис Моррис ждут вас: я им сказал, что вы будете сегодня, и они ждут вас. Они очень обеспокоены.

– А что случилось?

– Их человек Бриггс слишком часто стал доносить, и матросы поймали его на Трамп-лейн, когда он возвращался из пивной, и избили. Ночь была темная, били молча, только стоны доносились, будто кто-то собаку порол.

– О, доктор Мэтьюрин! – воскликнули трое детей почти хором, выбежав из боковой аллеи. – Вот и вы. Вы приехали! Бабушка оставила нас у беседки, чтобы мы высматривали вас. Она и миссис Моррис просят вас скорее прийти. На Бриггса напали и ужасно избили бандиты из "Хэмптон-блэкс".

– Мистер Оуэн, аптекарь, наложил ему пластыри и говорит, что он может выжить, но мы в этом сомневаемся.

– Прошу, пойдемте поскорее! Нам обещали по четыре пенса, если мы вас сразу приведем. А папа присмотрит за лошадью, да, папочка?

– Это кобыла, дурочка. Арабская, сэр, не так ли?

Стивен вошел и, некоторое время послушав их негодующие крики и подробные объяснения, попросил дам оставить его с пациентом. Он произвел осмотр: лицо сильно опухло и раздулось, а на спине и ягодицах было полно следов от линька и дощечки[43]; но ни сломанных костей, ни резаных или рваных ран не было. Стивен был удивлен, что человек, долго имевший дело со скачками, может быть так поражен этим вполне умеренным проявлением насилия, однако Бриггс был совершенно раздавлен: его испуг почти переходил в ужас, достоинство было подорвано, и его охватили чувства возмущения и, возможно, чего-то очень похожего на крайнюю степень трусости. Стивен одобрил перевязки, наложенные мистером Оуэном, прописал несколько безвредных успокоительных средств и вышел в коридор, где сидели встревоженные дамы.

– Ему нужна тишина, приглушенный свет и нетребовательная компания, – сказал он. – Если миссис Моррис будет так любезна посидеть с ним, я объясню моей тете Уильямс, какое необходимо лечение, поскольку наши отношения позволяют мне использовать медицинские термины и выражения, которые я постеснялся бы употреблять в присутствии любой другой дамы.

– Они ведь ему ничего не отрезали, правда? – воскликнула миссис Уильямс, когда они остались одни. – Я надеюсь, вы не это имели в виду, когда говорили о стеснении.

– Нет, мэм, – ответил Стивен. – Вам не придется иметь дело с евнухом.

– Я так рада, – сказала миссис Уильямс. – Я слышала, что грабители часто так делают с теми, кто им сопротивляется. Они делают это нарочно, зная, как джентльмены дорожат своим... ну, вы понимаете.

– А известно, кто были эти грабители?

– Мы вполне в этом уверены, и я собираюсь подать заявление сэру Джону Рисли, мировому судье. Сначала мы подозревали моряков, которых очень правильно наказывали из-за полученных от него сообщений, однако мистер Обри, коммодор Обри, категорически отрицал это, а ведь он практически адмирал. Но потом выяснилось, что у них были черные лица, так что, очевидно, это банда под названием "Хэмптон-блэкс", которые всегда чернят свои лица, когда выходят разбойничать на большой дороге. Они, возможно, прекрасно знали, что он часто возит для нас значительные суммы в Бат и обратно.

– Они что-нибудь забрали?

– Нет. Он так храбро держался за свои часы и деньги, что они вообще ничего не смогли взять.

– Отлично. Ему нужен покой и регулярный прием лекарств, и я думаю, можно быть уверенным, что через неделю он будет так же здоров, как и всегда.

– Значит, ему ничего не угрожает? – воскликнула миссис Уильямс. – Значит, я могу отменить приглашение священника? Он не будет взимать плату, если ему сообщить заранее. Ведь, как вы знаете, мистер Бриггс – католик, – Стивен поклонился. – Какое облегчение, – сказала сказала миссис Уильямс и позвонила, чтобы доктору принесли мадеры.

Пока он пил вино, – у Джека всегда была превосходная мадера, – она задумчиво произнесла:

– Я ничего не имею против католиков. Вы знаете миссис Трэйл? – Стивен снова поклонился. – Ну вот, после смерти мужа она вышла замуж за человека несколько более низкого положения, к тому же иностранца; но теперь, насколько я понимаю, ее везде принимают.

– Несомненно. Вот краткий список и дозировка необходимых лекарств, которые, я надеюсь, будут приниматься с максимально возможной регулярностью. А теперь, мэм, я хотел бы поговорить с вами о моей дочери, Бригите. Как вам известно, у нее слабое душевное здоровье, но вы, вероятно, не знаете, что сейчас настал критический момент, когда любое потрясение или волнение могут иметь катастрофические последствия. В связи с этим я вынужден просить вас на некоторое время прекратить ваши визиты в Бархэм, несмотря на то, что за ними, несомненно, стоят благие намерения.

– Я что, не могу увидеть мою родную плоть и кровь? Мою собственную внучатую племянницу? Поверьте мне, доктор Мэтьюрин, – воскликнула миссис Уильямс, и в ее голосе зазвучали металлические нотки. – с этими своевольными, упрямыми детскими фантазиями лучше всего бороться решительно: хорошая встряска, темная каморка, хлеб и вода, а возможно, и розга – все это очень действенно и бесплатно; хотя, конечно, вы же врач, и в данном случае все бесплатно.

– Я бы не хотел отказывать вам от своего дома, – сказал Стивен. Но миссис Уильямс уже не могла остановиться:

– И позвольте мне сказать вам, сэр, что я совершенно не могу одобрить молодую особу, на попечении которой ребенок сейчас находится. Естественно, моим долгом было задать ей несколько вопросов, чтобы убедиться в ее благонадежности, но все, что я получила, – это короткие, совершенно неудовлетворительные ответы. Ее отталкивающая холодность, самоуверенность и надменность, а также отсутствие покорного уважения, меня просто потрясли. А еще ходят слухи о долгах, расспросах в деревне, сомнительных моральных качествах...

– Я прекрасно осведомлен о прошлом этой леди, – сказал Стивен более решительным тоном. – и я полностью удовлетворен квалификацией миссис Оукс, позволяющей ей заботиться о моей дочери, поэтому, прошу вас, давайте больше не будем об этом.

– Меня следовало бы назначить опекуном с правом проведения проверок, пока вы находитесь в этих бесконечных плаваниях. У меня, конечно, есть моральное право ее навещать, да и юридическое тоже, я уверена.

– Я с вами не согласен. И поэтому, хотя я считаю это невозможным теперь, когда я ясно изложил свою точку зрения, если вы окажетесь настолько неразумны, что попытаетесь проникнуть в мой дом, вы не только будете изгнаны оттуда моим очень сильным и опасным слугой-ирландцем, но и подвергнетесь самому решительному преследованию, преследованию не только за незаконное проникновение, но также и за содержание нелегальной букмекерской конторы. Более того, малейший намек на подобную неосмотрительность неизбежно приведет к тому, что вашего человека Бриггса насильно завербуют в военный флот и отправят на борт корабля, полного грубых и часто жестоких матросов, ни у одного из которых не будет причин любить его, и направляющегося в славящуюся дурным климатом Вест-Индию или, возможно, в сам Ботани-Бей.

– Сэр, – крикнул Джордж, найдя доктора в саду. – папа спрашивает, не хотите ли вы взглянуть на эскадру, пока еще светло?

– С большим удовольствием, – сказал Стивен. – Джордж, вот тебе три шиллинга.

– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Мы так и не получили по четыре пенса, а Эймос как раз собирается в Хэмптон, и я поеду с ним и наемся вкуснятины... – Его слова потерялись где-то позади.

– Входите, Стивен, – позвал Джек из глубины, хотя и не очень большой, обсерватории. – У меня как раз настроен телескоп. Осторожнее с кронштейном. О, никогда не трогайте эту звездочку. Аккуратнее с коробкой для объективов... ладно, не обращайте внимания: я потом подниму их и почищу. А теперь подвиньтесь сюда и сядьте прямо на табурет: прямо на табурет, вот сюда... Ради Бога, оставьте этот винт в покое. Держитесь за корпус турели, если нужно. Будет легче, когда ваши глаза привыкнут к полумраку: полумрак нужен для контраста, как вы понимаете. Вот так: сидите ровно. Я установил перекрестье, как вы видите... Нет, смотрите прямо в окуляр, Стивен, ну какой же вы неуклюжий... На самом деле это натянутые нити паутины, точно расположенные в нужных местах. Остроумно, не правда ли? Сестра Гершеля[44] показала мне, как это делается. Телескоп настроен для моего здорового глаза, но если вам покажется, что изображение размыто, поворачивайте этот винт, – Он направил пальцы доктора в нужное место. – пока оно не станет четким. Сейчас почти нет сотрясения воздуха. Телескоп направлен точно, поэтому больше не прикасайтесь ни к чему другому, что бы вы ни делали.

Стивен еще больше напрягся, сильнее приник глазом к окуляру, несколько раз глубоко вздохнул и осторожно повернул винт. Через секунду перекрестные линии визира стали ясно видны, и в них, повернутый к нему бортом, появился линейный корабль, – реальный, отчетливый, в другом мире, в другом, хотя и знакомом измерении; его марсели были развешены для просушки, и многие из матросов были за бортом на подмостках, занятые покраской, но это не умаляло ни красоты судна, ни ощущения скрытой в нем сосредоточенной силы. Это был живой корабль, корабль без коллективного смущения и беспокойства, которое бывает в ожидании адмиральского осмотра, когда всем приходится затаить дыхание, как будто позируя для портрета.

– Однако какой это прекрасный линейный корабль, – сказал Стивен. –Семидесятичетырехпушечный, я полагаю?

– Браво, Стивен, – воскликнул Джек, и если бы он обращался к любому другому мужчине, то хлопнул бы его по спине. – Это действительно великолепный семидесятичетырехпушечный корабль. А этот длинный красный треугольный флаг – мой брейд-вымпел. Адмирал прислал своего флаг-лейтенанта с особым поручением поднять его, что было очень любезно с его стороны. Ведь чтобы его поднять, надо получить разрешение, знаете ли.

– Так это и есть "Беллона", флагман вашей эскадры! Ура, ура! Поздравляю вас, Джек. А у нее есть ютовая надстройка, что делает ее еще более впечатляющей.

– И не только впечатляющей, но и более безопасной. Когда вы находитесь на шканцах в жарком бою с по-настоящему злобным врагом, который во всю стреляет из пушек и стрелкового оружия, это замечательное утешение – иметь за спиной надежную надстройку.

– Я предпочитаю быть где-нибудь пониже, под одной или даже двумя палубами. Прошу вас, покажите мне остальные корабли эскадры.

– Вот "Пирам", – сказал Джек, слегка повернув телескоп, пока в перекрестье не возник прекрасный тридцативосьмипушечный фрегат. – Он такой же, как французский "Белль Пуль", понимаете ли. Сейчас им командует Фрэнк Холден, – отличный, отважный офицер, – но я сомневаюсь, что нам его оставят. Ходят неприятные слухи о том, что его отправят в самостоятельный круиз и заменят каким-то меньшим, более старым и медлительным судном. Боюсь, воздух над гаванью и Госпортом начинает темнеть, – продолжал он, поворачивая телескоп. – но если вы снова настроите резкость, я думаю, вы различите корабль, проплывающий мимо пристани Придди. Это "Великолепный", шестьдесят четыре орудия; его нам дали, когда "Грозный", наш второй семидесятичетырехпушечный корабль, внезапно и очень несправедливо отобрали, и я боюсь, что нам непременно придется оставить его себе. Шестидесятичетырехпушечный корабль – очень нелепое судно, Стивен: в некотором смысле он хуже, чем ужасный старый "Леопард", у которого было всего пятьдесят орудий. На нем мы могли, не краснея, убегать от того семидесятичетырехпушечного голландца, мчаться во всю прыть куда подальше[45]; но такому кораблю пришлось бы развернуться и сражаться, иначе они почувствовали бы себя обесчещенными. "Великолепным" командует Уильям Дафф, – помните Билли Даффа на Мальте, Стивен? – и он делает все, что в его силах, но... Увы, уже темнеет. Солнце совсем низко. Я различаю "Аврору", двадцать восемь пушек, и бриг "Орест", но еле-еле, и я вам о них расскажу, когда мы что-нибудь съедим. Вы, наверное, проголодались.

– С Божьим благословением я всех их увижу завтра. Я должен быть на борту пораньше, чтобы поговорить со своими помощниками и позаботиться о медикаментах. Сколько всего будет кораблей?

– Сказать по правде, Стивен, я не знаю. Постоянно все меняется. У нас все еще не хватает одного фрегата, и вполне возможно, что мы потеряем "Пирам", шлюпы и бриги приходят и уходят, а дата выхода постоянно откладывается. Не стоило мне настаивать на вашем скором возвращении. В конце концов, я всю жизнь служу на флоте, и никогда ни одна эскадра не выходила в море в тот день, который адмиралу порта или коммодору называли в самом начале. И состав кораблей никогда не оставался неизменным. Но сейчас, клянусь честью, пора вас кормить. Софи жалуется, что совсем не видела вас из-за кори у детей, и постоянно упоминает об этом. Мы оторвем ее от счетов и усядемся поудобнее с блюдом маффинов. Вы увидите эскадру рано утром, перед завтраком, если не пойдет дождь, а потом мы сможем отправиться в Помпи.

Стивена уложили спать в его обычной комнате, вдали от детей и шума, в той части дома, которая выходила окнами во фруктовый сад и на площадку для игры в кегли, и, несмотря на долгое отсутствие, это место было ему так знакомо, что, проснувшись около трех, он подошел к окну почти так же быстро, как если бы уже забрезжил рассвет, открыл окно и вышел на балкон. Луна уже зашла, и звезд не было видно. Неподвижный воздух был восхитительно свеж от падающей росы, и запоздалый соловей безразличным голосом выводил свое обычное "джа-джа" где-то далеко внизу, в рощах Джека; ближе, но гораздо приятнее, в саду верещали козодои, – два или, может быть, три, – и звуки их пения становились то громче, то тише, переплетаясь так, что невозможно было точно определить их источник. Мало было птиц, которых он любил больше козодоев, но не они подняли его с постели. Он стоял, облокотившись на перила балкона, и вскоре Джек Обри в беседке на лужайке для игры в кегли снова начал играть в темноте: очень тихо, импровизируя исключительно для себя, погруженный в мечты. Он играл на скрипке с таким мастерством, которого Стивен никогда не слышал, хотя они играли вместе много лет.

Как и многие другие моряки, Джек Обри давно мечтал провести всю ночь в теплой постели; и хотя теперь он мог делать это с чистой совестью, он часто вставал в совершенно неподобающее время, особенно если им овладевали сильные чувства, и выбирался из своей спальни в халате, чтобы прогуляться в дом, или в конюшню, или пройтись по лужайке для игры в кегли. Иногда он брал с собой скрипку. На самом деле он играл лучше, чем Стивен, и теперь, когда он использовал своего драгоценного Гварнери[46], а не грубую скрипку, которую брал в плавания, разница была еще более очевидной. Но дело было не только и не столько в Гварнери. Джек, конечно, скрывал свое превосходство, когда они играли вместе, оставаясь на посредственном уровне Стивена; это стало совершенно ясно, когда руки Стивена, наконец, восстановились от травм, полученных от тисков и других приспособлений, применявшихся офицерами французской контрразведки на Менорке[47]; но, поразмыслив, Стивен подумал, что это происходило и гораздо раньше, поскольку, кроме этой деликатности, к которой всегда стремился Джек, он терпеть не мог подчеркивать свои таланты.

Теперь, в эту теплую ночь, не было никого, кого нужно было бы утешать, сохраняя видимость равенства, никого, кто мог бы осудить его за излишнюю виртуозность, и он мог полностью отдаться своему любимому делу; и по мере того, как серьезная и утонченная музыка звучала все громче и громче, Стивен снова подумал о том явном противоречии между большим, жизнерадостным, румяным морским офицером, который большинству людей нравился с первого взгляда, но которого никто из них никогда бы не назвал деликатным или способным на деликатность (за исключением, возможно, его выживших в бою противников), и той замысловатой, задумчивой музыкой, которую он сейчас играл. Она была так непохожа на его ограниченный словарный запас, временами граничивший с косноязычием.

– Мои руки теперь обрели ту умеренную подвижность, которой они обладали до того, как я попал в плен, – заметил Мэтьюрин. – но он достиг того, во что я бы никогда не поверил, – и в части замысла, и в части исполнения. Я поражен. По-своему, он – очень загадочный человек, но я бы хотел, чтобы его музыка была счастливее.

Однако в свете раннего утра он снова стал просто Джеком Обри, который, когда они шли по росе к обсерватории, сказал:

– Если бы я уже официально не назначил Адамса своим секретарем, я бы попросил его остаться здесь и помочь Софи с бумагами. Поместье Вулкомб не представляет собой ничего особенного, – по большей части бедная, болотистая земля, – но с ним на удивление много проблем: на редкость злые арендаторы, браконьеры все до единого, и она пытается сама за всем этим присматривать, не говоря уже об этом доме и чертовом подоходном налоге, сборе в пользу бедных, десятине... что это за птица?

– Это сорокопут, большой серый сорокопут. Некоторые называют его балабан.

– Да. Кузен Эдвардс их так зовет: в детстве он однажды показывал мне его гнездо. К слову о десятине: у нас новый священник, мистер Хинкси. Вы его помните?

– Нет. Если только это не тот джентльмен, которого я раз или два встречал в книжной лавке и который был настолько любезен, что передал Софи несколько писем с корабля.

– Это тот самый человек, который ухаживал за ней, когда мы везли бедного мистера Стэнхоупа в Ост-Индию, в Кампонг[48]. Миссис Уильямс была о нем высокого мнения: настоящий джентльмен, священник с хорошим доходом в пять, а то и шесть сотен фунтов в год. Он там был кем-то в Оксфорде – математиком, что ли. В Оксфорде есть математики, Стивен?

– Думаю, это в другом университете[49]. Впрочем, даже там все достойные студенты изучают медицину. Но, может, я и ошибаюсь.

– Ну, в любом случае, он там как-то отличился. И она заявляет, что причина, по которой он так и не женился, заключается в том, что Софи разбила ему сердце, сбежав, чтобы выйти за меня замуж. Но вот он здесь, живет в нашем приходском доме по меньшей мере уже восемнадцать месяцев. Разве это не удивительно?

– Поистине поразительно.

– Конечно, я был уже готов возненавидеть его, но оказалось, что он открытый, дружелюбный, приятный человек, очень хороший наездник и отлично играет в крикет, и у меня ничего не получилось. Крупный, хорошо сложенный мужчина, высокого роста; в колледже он занимался боксом, и у него сломан нос.

– А это уже неплохая рекомендация.

– Ну, это лишь означает, что он не может так благочестиво разглагольствовать в духе евангельских притч, как некоторые пасторы и кое-кто из наших чересчур набожных офицеров с их богословскими трактатами. И он приходил время от времени, когда мама Софи или она сама были в затруднении с расчетами, что я счел очень любезным. Господи, я уже так отошел от темы: я же говорил об Адамсе. Как вам прекрасно известно, между секретарем командира эскадры и клерком капитана огромная разница, и, назначив его, я не могу теперь просить его остаться на берегу и помогать Софи; но я, безусловно, хотел бы, чтобы он поискал кого-нибудь среди своих друзей в Плимуте и Госпорте. Вот мы и на месте. Осторожнее, Стивен, здесь канава. Ступайте прямо на середину доски. Я привел вас сюда окольным путем, чтобы показать вам вьющееся растение, которое, я надеялся, оплетет одно дерево с подрезанной кроной, но, похоже, его поглотила крапива. Я сначала войду сам и перенастрою фокусировку, – разумеется, есть огромная разница между утренним и вечерним зеркалами, – и тогда вы увидите всю эскадру, которую только можно увидеть. Некоторые из бригов и одна-две шхуны присоединятся к нам возле Лиссабона. Вы не увидите их во всех подробностях из-за того, что свет сейчас с востока, но я надеюсь, что вы получите хотя бы некоторое представление.

Обычно никто бы не подумал, что Джек Обри может суетиться, но это был особый случай. Он сам изготовил этот телескоп, отшлифовав семь зеркал, прежде чем получился настоящий шедевр; он изобрел усовершенствованное крепление, а также исключительно точный видоискатель; и поэтому в этом единственном случае он действительно суетился, пытаясь заставить телескоп творить чудеса, призывая солнце давать рассеянный и равномерный свет и бормоча излишние объяснения.

Стивен не обращал внимания на взволнованную болтовню своего друга, – по большей части чисто техническую, касающуюся дифракции, аберраций и виртуальных изображений, – и пристально наблюдал за сменяющими друг друга далекими и безмолвными образами, появлявшимися в окуляре.

Сначала он увидел великолепную "Беллону", в профиль: несколько матросов все еще мыли бак и ту часть палубы, которую он мог видеть, пока ютовая команда и нестроевики досуха вытирали шканцы и кормовую надстройку.

– Семьдесят четыре орудия, разумеется, – сказал Джек. – вес бортового залпа девятьсот двадцать шесть фунтов: двадцать восемь тридцатишестифунтовых орудий на нижней орудийной палубе, двадцать восемь восемнадцатифунтовых на верхней, две длинных двенадцатифунтовых носовых пушки и шесть коротких, плюс десять тридцатидвухфунтовых карронад и четыре штуки поменьше на юте.

– Но тогда получается семьдесят восемь орудий.

– Как вы не понимаете, Стивен? Конечно, вы должны помнить, что мы считаем карронады только условно, если вообще их учитываем.

– Прошу прощения.

– Построена на Чатэмской верфи; водоизмещение тысяча шестьсот пятнадцать тонн, длина по орудийной палубе пятьдесят один метр, ширина четырнадцать метров, а глубина трюма восемь метров. Вот что я называю по-настоящему удобным судном. С шестимесячным запасом на борту ее осадка в корме достигает почти семи метров. В носу немного меньше, разумеется.

– Когда ее построили?

– В 1760, – сказал Джек несколько неохотно, словно обидевшись. – Но старым кораблем ее не назовешь. "Виктори"[50] была заложена на год раньше, и она еще в отличной форме. Говорят, при Трафальгаре она проявила себя хорошо. К тому же, в пятом году на "Беллоне" установили двойные шпангоуты и диагональные распорки, и она, пожалуй, даже лучше, чем новый корабль. Намного лучше – после того, как все притерлось и встало на свои места.

– Прошу прощения.

– Это судно всегда было на редкость хорошо на ходу, – я хорошо помню его в Вест-Индии, когда я был юнгой, – идет легко, делает девять и даже десять узлов круто к ветру, хорошо слушается руля, быстро поворачивает, идеально лежит в дрейфе под грот- и бизань-стакселями, великолепно выходит на ветер, – потрясающий корабль.

– Очень рад это слышать. Скажите, какой у нее экипаж?

– Команда пятьсот девяносто человек: я думаю, у нас не хватает пары десятков матросов, и я возлагаю большие надежды на набор из Нора[51] в понедельник. Но это, знаете ли, забота Тома, а мне остается иметь дело только с бумажной работой, Адмиралтейством, военно-морским советом, адмиралом порта и другими капитанами эскадры. А теперь позвольте мне показать вам другой наш линейный корабль. – Он повернул маленькое колесико, и перед Стивеном промелькнули мачты, реи, обвисшие паруса, такелаж и полосы бледно поблескивающей воды, затем изображение внезапно остановилось, и он увидел – так отчетливо, как Джек или любой другой изготовитель телескопов мог только пожелать, – еще один двухдечный корабль, на этот раз не боком, а в три четверти, румба в четыре с носа по правому борту, отчего особенно хорошо можно было разглядеть его идеально выровненные реи. Борта корабля были выкрашены в черный цвет, орудийные порты – в красивый оттенок голубого, а над ними была полоса того же цвета, и от этого сочетания у Стивена странно защемило сердце, поскольку его очень любила Диана.

– Это "Великолепный", шестьдесят четыре орудия, – сказал Джек. – Он достался нам, когда они забрали "Грозного" – самый отвратительный пример фаворитизма и коррупции, какой когда-либо видели на флоте.

– Однако у его капитана, похоже, есть вкус, – заметил Стивен.

– Ну, я не знаток вкусов и всего лишь дилетант. Но если черные и желтые полосы были по душе самому Нельсону, то меня они тем более устраивают, – Джек помолчал. – И вот что я вам скажу, Стивен: я не люблю говорить о чем-либо у кого-то за спиной, но вы врач, и это все меняет, вы понимаете. Как вы знаете, я терпеть не могу, когда на флоте вешают или прогоняют сквозь строй содомитов, и мне нравится Дафф, но нельзя этого делать с молодыми матросами, иначе вся дисциплина пойдет к черту. Дафф – довольно хороший моряк, и он делает все, что в его силах, но "Великолепный" всю ночь потратил, чтобы встать к своему причалу. И в любом случае, этот корабль действительно можно назвать старым: может, он и был спущен на воду в восемьдесят втором году, но долгие годы провел на блокаде Бреста, что износило его раньше времени, – эти ужасные юго-западные ветры, длящиеся неделями, и жестокие волны, – и на нем не ставили двойные шпангоуты и диагональные распорки. Теперь он почти так же пригоден к плаванию, как Ковчег после того, как Ной оставил его сушиться на вершине Арарата: возможно, это самый медлительный из кораблей этого жалкого класса, и он так валится под ветер, что это заметит даже простой пахарь. И все же, поскольку нам придется смириться с присутствием этого корабля, я скажу вам, что его водоизмещение составляет тысячу триста семьдесят тонн, длина по орудийной палубе сорок восемь, а ширина тринадцать метров; он несет двадцать шесть двадцатичетырехфунтовых орудий, двадцать шесть восемнадцатифунтовых, шесть девятифунтовых и шестнадцать различных карронад, имея бортовой залп всего в семьсот девяносто два фунта против тысячи с лишним у "Грозного", и если ему удается сделать два залпа за пять минут, это можно считать чудом. Давайте взглянем на что-нибудь более веселое, – Изображение в окуляре снова изменилось. – О, – воскликнул Джек гораздо более радостным голосом. – я не ожидал его так скоро. Вы, конечно, узнаете его? – Стивен ничего не ответил. – Тендер "Проворный", на котором этот славный молодой человек Майкл Фиттон привез нас домой из Гройна[52]. Но не стоит на нем останавливаться. А вот, смотрите, наше главное сокровище, "Пирам", по-настоящему современный фрегат, тридцать шесть восемнадцатифунтовых орудий, водоизмещением девятьсот двадцать тонн, длина сорок три метра по орудийной палубе, ширина одиннадцать метров, вес залпа четыреста шестьдесят семь фунтов, отличная команда в двести пятьдесят девять матросов, давно служат вместе и привыкли к своему капитану, этому прекрасному, подтянутому, энергичному парню Фрэнку Холдену, и к своим офицерам, некоторые из которых плавали с нами, – Он окинул корабль одобрительным взглядом и повернул телескоп дальше. – А это "Аврора", наш второй фрегат, – сказал он. – Боюсь, это еще один образец антиквариата: ее спустили на воду в 1771 году, и она несет всего двадцать четыре девятифунтовых пушки, как это было принято в те времена, но я питаю к ней определенную симпатию из-за схожести с "Сюрпризом", хотя она совсем не такая быстрая, маневренная или удобная. Пятьсот девяносто шесть тонн, длина тридцать шесть метров по орудийной палубе, и сейчас на ней примерно сто пятьдесят человек из полагающихся ста девяноста шести человек экипажа; ей командует Фрэнсис Ховард, знаток греческого, но вы его прекрасно помните: мы встречались у Лесбоса. А за ней, по направлению к Сент-Хеленсу, стоят "Камилла", двадцать пушек, совсем небольшой фрегат, "Орест", шлюп с парусным вооружением брига, и несколько других судов. Я расскажу вам о них, пока мы будем ехать туда, и покажу на месте. Похоже, я вас уже немного утомил.

– Вовсе нет, – сказал Стивен, поднимаясь из своего невыносимо стесненного положения. – Это гораздо более внушительная эскадра, чем я себе представлял, и гораздо более красивая.

– Просто великолепная, не правда ли? – сказал Джек, выводя его из обсерватории. – Даже без "Грозного" и со всеми старыми кораблями это очень хорошая эскадра. Я горжусь ей, как сам Понтийский Пилат. Но, знаете ли, это огромная ответственность На Маврикии надо мной был адмирал, хотя и довольно далеко, а здесь я буду совершенно один.

Софи встретила их на полпути к дому. Она выглядела поразительно красивой, но в то же время выражение ее лица было встревоженным, и она назвала одну из причин этого, когда они были еще на некотором расстоянии: мама и миссис Моррис вернулись в Бат, забрав с собой Бриггса; она дала им карету, но Бентли пригонит ее обратно, как только лошади отдохнут. Это был самый решительный ее поступок, что Стивен мог припомнить, но, похоже, она не придавала ему особого значения. Ее тревожила не судьба кареты и пары лошадей, и уж тем более не отсутствие матери.

– А, – только и сказал Джек, едва заметно кивнув в ответ на эту новость. – О, как вкусно пахнет беконом и кофе и даже, – Он открыл дверь. – поджаренным свежим хлебом. Лучший способ начать день. Еще и копченая селедка!

Они уселись втроем в столовой для завтраков, самой приятной комнате в доме, которая была частью первоначального дома в Эшгроуве, каким он был до того, как Джек Обри, во время тех золотых дождей, которые иногда обрушивались на особо удачливых капитанов в этой войне за призовые суда, пристроил крылья, конюшни, каретный сарай на два экипажа, кое-где эркерные окна, угловой балкон и несколько домиков для старых товарищей по плаваниям. Они были только втроем, потому что, хотя детей очень любили и лелеяли, они ели вместе с мисс О'Хара, сидя очень прямо и не касаясь спинок стульев, и разговаривали только тогда, когда к ним обращались.

Вскоре с аппетитной копченой рыбой было покончено, первый кофейник опустел, и Джек молча принялся за яичницу с беконом, вполуха слушая подробный рассказ Стивена о мадрасском способе приготовления кеджери[53], когда осторожно вошел Киллик, дернул подбородком в сторону коммодора и сказал:

– Там прибыл флаг-лейтенант от адмирала порта и просит его принять. Я велел Неуклюжему Дэвису отвести его лошадь в конюшню, а его самого в бархатный салон.

Бархат ассоциировался у Киллика с богатством, как и слово "салон", а поскольку в приемной стояло одно обтянутое бархатом кресло и было несколько таких же подушек, ничто не могло заставить его назвать ее как-то иначе, и туда допускались только офицеры.

– О, – сказал Джек, допивая кофе. – Прости, милая. Я ненадолго. Скорее всего, он привез еженедельный отчет.

Но время шло, и тосты остывали: очевидно, речь шла о чем-то более сложном, чем еженедельный отчет. Софи пощупала второй кофейник, проверяя, не остыл ли он, кивнула и налила Стивену еще одну чашку.

– Как приятно снова видеть вас за этим столом, – сказала она. – Мы еще не поговорили наедине и пяти минут, даже после всей этой ужасно долгой разлуки, после тысяч, тысяч и тысяч километров. Как и с Джеком: все время какие-то сообщения от адмирала, или кто-то приходит получить распоряжения, или просят взять на судно своего сына. И потом, хотя он так восхищен этим великолепным назначением, – это ведь должно потом привести к получению адмиральского звания, Стивен, не так ли? – он, к сожалению, обеспокоен, прежде всего, этими постоянными отменами и заменами кораблей. Кроме того, есть заботы, связанные с парламентом и с поместьем Вулкомб... О, Стивен, мы были намного счастливее, когда были бедны. А теперь так много дел и проблем, – а еще отвратительный банк, который не отвечает на письма, – что нет времени даже просто поговорить, как раньше. И в следующий четверг состоится ужин для всех капитанов, хотя у нас самих годовщина, и кто-нибудь обязательно напьется. Скажите, каким он вам показался, после этих нескольких недель?

– Более вымотанным, чем я ожидал, – сказал Стивен, взглянув на нее.

– Да, – сказала Софи и помолчала, прежде чем продолжить. – И его что-то беспокоит. Он стал другим. Это не только корабли и все эти дела, ведь бесценный мистер Адамс берет на себя большую часть бумажной работы. Нет. В нем какая-то сдержанность... не то, чтобы он был каким-то недобрым... но, можно сказать, в нем появилась холодность. Нет, это было бы нелепым преувеличением. Но он часто спит в своем кабинете из-за бумажной работы или из-за того, что задерживается допоздна на улице. И даже если и нет, он встает ночью и бродит до утра.

В этом очень бесперспективном разговоре Стивен не нашел ничего лучшего, как ляпнуть:

– Возможно, он станет счастливее, когда выйдет в море, – за что получил укоризненный взгляд. Оба уже были готовы сказать друг другу что-то почти наверняка неприятное, когда Джек, проводив флаг-лейтенанта, вернулся с остатками прощальной улыбки на лице. Она полностью исчезла, когда он сказал:

– Боюсь, я был прав насчет "Пирама". Его у нас забирают, а вместо этого дают "Темзу", фрегат с тридцатью двумя двенадцатифунтовками.

– Это ведь всего на четыре орудия меньше, чем на "Пираме", – заметила Софи в одной из неудачных попыток его утешить.

– Разумеется. Но ее тридцать две пушки всего лишь двенадцатифунтовые, по сравнению с восемнадцатифунтовыми у "Пирама", а вес бортового залпа составляет всего триста фунтов против четырехсот шестидесяти семи. Но нет смысла ныть. Пойдемте, Стивен, пора ехать. Там еще осталось кофе?

– Прости, дорогой, – воскликнула Софи. – Боюсь, что нет. Но через пять минут сделают новый, – Она позвонила в колокольчик, но было поздно. Джек уже был на крыльце, подталкивая Стивена в дверь перед собой. – Ты не забыл, что Фэншоу, мисс Лиза и мистер Хинкси придут на обед? – крикнула она.

– Я постараюсь вернуться вовремя, – ответил Джек. – Но если адмирал задержит меня, передай, пожалуйста, мои извинения. Фэншоу точно поймет.

Они ехали через рощу, которая теперь уже была вполне респектабельным лесом: Стивен на своей аккуратной маленькой кобыле, Джек на новом, сильном гнедом мерине. Нарушив затянувшееся молчание, он сказал:

– Вчера я рассказывал вам об этом пасторе, Хинкси.

– Я помню, вы сказали, что не смогли испытывать к нему неприязнь.

– Верно. Но хотя я не смог бы испытывать к нему настоящую ненависть, теперь, когда я так чертовски раздосадован потерей "Пирама", скажу вам, что нравиться он мне тоже вряд ли будет. По-моему, он приходит слишком часто и ходит по дому так, как будто... Однажды я застал его сидящим в моем собственном кресле, и, хотя он тут же вскочил под вполне благовидным предлогом, это меня ужасно покоробило. И они с Софи обсуждают то, что происходило, пока я был в море. Вон ваш балабан летит, да еще и с мышью в когтях, клянусь честью.

Стивен довольно подробно рассказал об известных ему сорокопутах, особенно о красноголовом сорокопуте, которого он видел в детстве, и предложил показать Джеку разницу между пеночкой и крапивником, которые порхали в листве прямо у них над головой. Но, обнаружив, что коммодор погрузился в мрачные размышления, – вероятно, о фрегатах, устаревших линейных кораблях и преступном легкомыслии тех, кто отправлял несколько тысяч человек в море без тщательно продуманного плана, без необходимой подготовки, без надлежащего предупреждения, – он решил воздержаться.

Они молча доехали до моста на остров Портси, где Джек воскликнул:

– Боже правый, мы уже на мосту. Стивен, вы будто язык проглотили, где-то витаете всю дорогу, а мы уже на мосту.

Это открытие доставило ему неизмеримое удовольствие, как и удивительно легкая поступь мерина. Его дурное настроение прошло, и они довольно весело проехали по знакомым убогим окраинам городка, по еще более неприглядным улицам и добрались до "Головы Кеппела", любимой гостиницы Джека в те дни, когда он был мичманом. Здесь они привязали своих лошадей и прибыли на пристань Хард, когда часы пробили десять. Там их уже ждал Бонден, и среди гребцов шлюпки Джека они увидели много хорошо знакомых улыбающихся лиц. Они гребли, ровно опуская и поднимая весла, как и подобает величавой флагманской шлюпке, презрительно посмеиваясь над другими суденышками, курсировавшими по большой гавани во всех направлениях.

Плыть пришлось довольно долго, поскольку "Беллона" находилась прямо у Хаслара[54], и мысли Стивена, убаюкиваемого ровным ходом шлюпки, снова унеслись далеко-далеко назад, к красноголовым сорокопутам, к иссушенной солнцем Каталонии его детства. Он уже думал на каталанском, когда Джек, к разочарованию своего рулевого, сказал:

– Левый борт.

Сейчас не стоило беспокоить команду корабля, все еще принимающего припасы и испытывающего некоторую нехватку людей, церемониальным прибытием капитана с правого борта; но это огорчило Бондена, который, как и Киллик, очень любил пышность и церемонии, когда дело касалось его командира, и наслаждался торжественностью салютовавших лязгающим оружием морских пехотинцев, когда под звуки боцманских дудок Джек поднимался на шканцы, полные внимательных офицеров и мичманов, которые надеялись, что Стивену покажут коммодора во всем его нынешнем блеске. Но поскольку у него не было выбора, он развернул шлюпку, чтобы Джек мог тихо подняться на свой корабль.

Тихо, но не незаметно. Конечно же, все видели, как шлюпка отчаливала, и, само собой, капитан Пуллингс его встретил, и, разумеется, там были до блеска намытые юнги, подававшие фалрепы, пока он проворно поднимался, что было и к лучшему, поскольку за ним немедленно последовал доктор Мэтьюрин, такой же непривычный к некоторым аспектам морской жизни, как мистер Обри к изящной литературе, и даже менее того, поскольку совсем недавно Джек читал вслух "Макбета", очаровав своих дочерей, в то время как Стивен не думал ни о кораблях, ни о море с тех пор, как ступил на берег, и ухитрился забыть почти все из того немногого, что он когда-либо знал; более того, он успел впасть в какое-то задумчивое оцепенение и очнулся за мгновение до того, когда шлюпка стала к борту и ее равномерное движение прекратилось. Бонден и большинство гребцов были хорошо знакомы с его периодической рассеянностью и прекрасно знали о его слабых морских навыках; и хотя море было спокойным, как пруд с утками, они заботливо подталкивали его сзади, умоляя "хвататься за эти веревки, сэр, за эти мягкие штуки", и поочередно ставили его ноги на ступеньки, в конце концов доставив его на борт сухим, что само по себе было немалым достижением.

И все же, оказавшись на корабле, он продолжал оглядываться по сторонам с несколько туповатым, ошеломленным видом. Долгое время и тысячи километров морей и океанов он провел на маленьком фрегате; и хотя много лет назад он недолго плавал на линейном корабле, воспоминания об этом совершенно стерлись, и теперь "Беллона" поразила привыкшего к "Сюрпризу" доктора своей необъятностью, и он, совершенно сбитый с толку, с изумлением смотрел на ютовую надстройку и всех этих многочисленных матросов. Он почувствовал себя уязвимым, и лицо его приняло холодное, замкнутое выражение; но его старый друг Том Пуллингс, подошедший пожать ему руку и поприветствовать на борту, был знаком с причудами доктора даже лучше, чем матросы, и, говоря очень громко и внятно, сказал ему, что двое из его ассистентов прибыли на борт вчера вечером и теперь ждали его в лазарете; возможно, он хотел бы повидаться с ними, прежде чем Том представит ему офицеров.

– Мистер Уэзерби, – обратился он к румяному парнишке в новенькой форме. – будьте добры, проводите доктора в лазарет.

Они спустились вниз, на верхнюю орудийную палубу с ее длинными рядами восемнадцатифунтовых орудий по обоим бортам, потом еще ниже на главную орудийную палубу, сейчас полутемную из-за того, что орудийные порты закрыты для покраски.

– Вот где я обитаю, сэр, – сказал юноша, указывая на оружейную. Стивен был в штатском и не проявлял никаких признаков того, что когда-либо путешествовал по морям, и парнишка все ему объяснял. – Знаете, сэр, я еще не получил звания мичмана, так что я обедаю с канониром и полудюжиной других ребят, и жена канонира очень добра к нам. Она нас учит, как починять одежду. А теперь, сэр, – Он повел Стивена вперед. – вот сюда, пожалуйста, смотрите под ноги, за этой ширмой спят матросы, набившись битком, когда койки спускают вниз. А вот здесь, за этими ширмами, – то, что мы называем лазаретом.

В темноте показались две фигуры, едва различимые, но явно нервничающие.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал Стивен. – Я судовой врач, Мэтьюрин.

– Доброе утро, сэр, – ответили они, и первый ассистент сказал: – Меня зовут Смит, сэр, Уильям Смит, ранее я работал на "Сераписе" и больнице в Бриджтауне.

Второй, покраснев, сказал, что его зовут Александр Маколей, что после окончания учебы он работал в больнице Гайс, где почти пять месяцев делал перевязки у мистера Финдлея, и это его первое назначение на корабль.

– Мы что, действительно находимся в лазарете "Беллоны"? – потрясенно спросил Стивен. – Мистер Уэзерби, будьте так добры, поднимитесь на шканцы и спросите вахтенного офицера, можно ли открыть орудийный порт.

Не успел он договорить, как раздался скрип и скрежет, и крышка ближайшего порта поднялась, впустив квадратный луч света и показав два дружелюбных лица – Джо Плейса и Майкла Келли, сопровождавших Джека Обри еще со времен его первого брига "Софи" и бывших очень старыми друзьями Стивена.

– Джо Плейс и Майкл Келли, – сказал Стивен, пожимая им руки через порт. – Очень рад вас видеть. Джо, как заплата на твоем черепе поживает?

Матросы резко подняли головы, услышав какой-то приказ сверху.

– Есть, сэр, – крикнули они невидимому отсюда офицеру, незаметно подмигнули Стивену и исчезли.

Стивен повернулся к окружавшему его безобразию.

– Неужели такое возможно? – воскликнул он, глядя на кое-как сложенную парусиновую ширму, несколько пустых коек, еще немного свисающей парусины с оборванными краями, а затем на обширное пространство нижней палубы, сейчас пустое, если не считать рядов тридцатидвухфунтовых пушек и столов для матросов, висящих между ними, но по ночам забитое сотнями моряков и морских пехотинцев, за исключением вахты на палубе, храпящих и тяжело дышащих во сне, страдающих от недостатка воздуха, опасного для них самих и губительного для пациентов лазарета. – Я глазам своим не верю. Это же настоящее варварство, Средние века. Это самая нездоровая часть корабля: воздух непригоден для дыхания, больному невозможно сходить по нужде, матросы топчутся взад и вперед, крики и вопли при каждом приеме пищи, при каждой смене вахты, и жуткая вонь, хотя палубу вымыли, потому что она все еще влажная, что тоже само по себе вредно, – Он принюхался, потом еще раз, и узнал и запах, и смутно видные перегородки: это был хлев для корабельных свиней. Он слышал об этом раньше и видел однажды, в самом начале своей карьеры. – Быть такого не может. Кто сейчас в лазарете?

– Я думаю, их всех перевели в Хаслар, когда умер прошлый хирург, – как говорят, от алкогольного отравления.

– Просто безобразие какое-то, – сказал Стивен, имея в виду не столько алкогольное отравление, сколько окружавший его ужасный лазарет. – Давайте посмотрим на аптечный склад, а потом я сделаю свой доклад. Мистер Уэзерби, прошу вас, проводите меня.

Юнга повел их дальше, к трапу, где хлев был виден еще отчетливее, а запах был еще сильнее, – свиньи смотрели на них маленькими умными глазки, полными любопытства, – и ниже, в темноту нижней палубы, под ватерлинией, где при слабых отблесках отраженного света, который просачивался сквозь несколько решеток между палубами и исходил от немногочисленных фонарей, они почти ощупью добрались до того места в корме, где была каюта мичманов – шумное, беспокойное место. В данный момент там находились только четверо молодых джентльменов, одна обезьяна и бульдог, но их было слышно издалека, и парнишка сказал:

– Я бы не осмелился войти, сэр, если бы вас не было со мной. Прошу вас, смотрите под ноги.

– А что бы случилось, войди вы туда один? – спросил Стивен.

– Более старшие ребята и помощники штурмана начали бы меня шпынять, сэр, и натравили бы бульдога, – Он открыл дверь и отступил в сторону.

– Добрый день, джентльмены, – сказал Стивен во внезапно наступившей тишине. Перед ним были несколько совершенно разных существ: один смуглый, свирепого вида парень, сидевший на палубе и пытавшийся читать с помощью огарка свечи; двое долговязых юношей, одежда которых уже не закрывала запястья и лодыжки; и подросток лет четырнадцати, низкого роста, настоящий бесенок, который пытался научить обезьяну стоять на голове. Но они сразу поняли, что с этим посетителем шутить не стоит, и ответили на его приветствие, встав со всем изяществом, на которое были способны, в то время как бесенок совершенно без всякой необходимости придушил бульдога, который попытался подойти к доктору, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Стивен оглядел помещение, которое должно было стать его боевым постом и операционной в случае сражения, – довольно просторное, поскольку в нем обычно размещалось около десятка молодых людей, – и прошел дальше к корме.

– О, сэр, – снова воскликнул мистер Уэзерби. – пожалуйста, смотрите под ноги.

И вполне вовремя: люк в кормовую крюйт-камеру был открыт, и в нем, на высоте полуметра над палубой, виднелась голова канонира. Лицо его, обычно серьезное, расплылось в улыбке, и он протянул правую руку.

– О, доктор, – воскликнул он. – мы узнали, что вы прибываете, и были очень рады. Роули, я служил помощником канонира на старом "Ворчестере".

– А, ну, конечно, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Серьезная рана осколком в большой ягодичной мышце. Как она поживает?

– Вы ни за что не поверите, сэр. Я показал ее своей старухе, когда вернулся домой. Я показал ей шрам – то, что от него осталось, – и сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", ха-ха-ха! – С этими словами он исчез, как чертик обратно в табакерку, захлопнув за собой люк.

Смит открыл дверь аптечного склада, и оттуда хлынул яркий свет, исходивший от висевшего внутри фонаря для операций.

– Надеюсь, вы не сочтете меня слишком суетливым, сэр, – сказал он. – Но вчера вечером казначей сказал мне, что со склада отдела здравоохранения флота доставили кое-какие припасы, и, чтобы не оставлять их на попечение стюарда, я решил сложить их в аптечные шкафы. Я был как раз этим занят, когда ваша шлюпка подошла к борту, поэтому все оставил, как было. Боюсь, что все не влезет.

Люк внезапно открылся, и снова появилось сияющее лицо канонира.

– Я сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", – И люк снова захлопнулся, заглушая его хохот.

– Вы отлично справились, мистер Смит, – сказал Стивен, оглядывая крошечный закуток с выдвижными ящиками, полками для бутылок и нишами. – Но, боюсь, вы правы. Это все, – Он кивнул на порошки, сушеные корни, лекарства, мази, бинты, перевязочные материалы, жгуты и тому подобное, разложенное на полу. – никогда сюда не влезет. Нам придется это перенести – набить – в аптечный склад правого борта.

– Прошу прощения, сэр, – сказал нерешительно Смит. – но по правому борту нет аптечного склада.

– Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен. – Пятьсот девяносто душ, которых я должен лечить с помощью одного жалкого уголка размером два на три метра! Всех до одного, из этого закутка. Очень хорошо, господа, будьте так добры, перенесите это все пока сюда, в мою каюту, – Он открыл дверь комнатушки размером полтора на два метра. – а я пойду и доложу капитану. Богом клянусь, мой отчет ему не понравится.

– Дорогой доктор, что случилось? – вскричал Том Пуллингс, когда доктор ворвался к ним.

– Стивен, вы что, упали? – спросил Джек, вскакивая и беря его за руку, потому что тот был неестественно бледен, а в глазах у него был недобрый блеск.

Он холодно оглядел каждого по очереди, а затем, тщательно сдерживаясь, сказал:

– Я только что обнаружил, что на этом... этом судне, ибо я не хотел бы называть его мерзкой посудиной, такой отвратительный лазарет, который опозорил бы даже турок, за который покраснело бы даже племя готтентотов, будь я проклят. Это настолько отвратительное помещение, что я отказываюсь в нем работать, и, – Теперь его голос уже дрожал от волнения. – если его нельзя будет превратить в нечто, менее похожее на Голгофу, предназначенную скорее для убийства, чем для спасения, то я умываю руки, – И он в самом деле начал мыть руки, глядя на их потрясенные лица. – Я умываю руки и говорю: стыд и позор.

– Прошу вас, Стивен, садитесь, – мягко сказал Джек, подводя его к стулу. – Пожалуйста, сядьте и выпейте бокал вина. Прошу, давайте не будем ссориться.

Пуллингс был слишком расстроен, чтобы что-либо сказать, но он налил им мадеры, и они оба посмотрели на Стивена с бесконечным беспокойством. Он был по-прежнему бледен и все еще взбешен.

– Кто-нибудь из вас хоть раз был в этом отвратительном лазарете? – спросил он, пронзая взглядом сначала одного, потом другого. О, какова нравственная сила этого совершенно неподдельного, абсолютно бескорыстного и праведного гнева!

Джек медленно покачал головой: по крайней мере, в этом вопросе его совесть была чиста. Том Пуллингс сказал:

– Полагаю, я, должно быть, проходил мимо, направляясь посмотреть на хлев для свиней; но поскольку всех больных выписали на берег еще до того, как я поднялся на борт, там никого не было, поэтому я не заметил, что там все было так плохо.

Стивен сказал им, что лазарет, где нет ни покоя, ни света, ни воздуха, не может быть хорошим ни в каком отношении; он рассказал им все в мельчайших подробностях; и, когда его волнение немного поутихло, доктор сказал, что единственный лазарет на этом линейном корабле, в котором он согласится работать, должен изгнать свиней в пользу больных христиан, должен находиться на носу, прямо под баком, и в нем должен быть свет, свежий воздух и доступ к гальюну в соответствии с планом, разработанным в высшей степени изобретательным и по-настоящему доброжелательным адмиралом Маркхэмом[55].

– Доктор, – воскликнул Том. – только скажите, и я немедленно пошлю за плотником и всей его командой. Если вы дадите им нужные указания, ваш образцовый лазарет по проекту Маркхэма будет готов к вечеру.

Напряжение спало, и Стивен выпил немного вина; его лицо, все еще неприятно желтоватое, приобрело естественный оттенок, потеряв бледность ярости; он улыбнулся им, и капитан Пуллингс послал за плотником.

– Стивен, – робко сказал Джек. – я думал провезти вас по другим кораблям, чтобы вы познакомились с их капитанами и офицерами, но, осмелюсь сказать, обустройство подходящего лазарета отнимет у вас большую часть времени.

– Вы правы, – ответил Стивен. – Времени и энергии. Том, у вас же есть на борту столяры, не так ли? Я хотел бы оборудовать полноценную аптеку там, где раньше свиньи резвились в свое удовольствие, а не посылать на корму каждый раз, когда мне нужно сделать микстуру. Джек, прошу вас извинить меня, если я отложу встречу со всеми этими джентльменами до совместного обеда у вас.