Коммодор

ГЛАВА IV

Когда капитан Обри, его стюард и рулевой были в море, дом в Эшгроуве во многом сохранял свой по-морскому опрятный вид благодаря их бывшим товарищам по кораблю, которые жили в нем и поблизости и выполняли свои обычные обязанности по мытью, чистке и покраске всего, что попадалось на глаза, настолько прилежно, насколько позволяли их возраст и отсутствие конечностей, к восхищению всех домохозяек, живших в окрестностях. Но семейный дом в Вулкомбе, который Джек недавно унаследовал, всегда превращался обратно в жилище обычного сухопутного землевладельца. Миссис Обри проводила большую часть своего времени в Эшгроуве, а Вулкомб был оставлен на попечение Мэнсона, потомственного дворецкого, и нескольких слуг, получавших жилье и харчи.

И все же, когда Джек был дома и устраивались приемы, особенно с участием гражданских, Мэнсона вызывали в Хэмпшир, где ему приходилось несладко. Он действительно превосходно понимал основные обязанности дворецкого: присматривал за вином в бочках, разливал его по бутылкам, аккуратно расставлял бутылки по полкам и, в конце концов, разливал их содержимое в графины, подавая вино к столу в надлежащем виде и нужной температуры. При этом он выполнял свои обязанности по подаче вина хозяевам и гостям с должным достоинством. Но моряки нисколько не ценили все эти его навыки; они презирали его за то, что он запустил Вулкомб, где генеральная уборка проводилась только раз в год, весной, а не каждый день на рассвете, и их возмущали малейшие намеки на какое-либо ущемление их прав, привилегий или морских обычаев.

В день званого обеда для капитанов шум, вызванный одним из таких разногласий, заставил Софи поспешить в столовую. Когда она открыла дверь, звуки стали еще громче: Киллик, чье неприятное желтоватое лицо стало почти белым от ярости, загнал Мэнсона в угол и, угрожая ему ножом для рыбы и пронзительно крича, объяснял ему, что он нехороший человек, с таким множеством красочных и непристойных подробностей, что Софи тут же захлопнула за собой дверь на случай, если дети услышат.

– Как тебе не стыдно, Киллик, как не стыдно! – воскликнула она.

– Он мое столовое серебро трогал, – ответил Киллик, указывая дрожащей рукой с ножом на прекрасное, сверкающее блюдо на обеденном столе. – Он переложил три ложки своими большими жирными пальцами, и я видел, как дыхнул на этот нож.

– Я всего лишь хотел его протереть.

– Я тебя сейчас самого протру... – начал Киллик со вновь вспыхнувшей яростью.

– Тише, Киллик, – сказала Софи. – Коммодор сказал, что ты должен стоять за его стулом в своем лучшем синем сюртуке, а Мэнсон – у него за спиной в фиолетовой ливрее, а Бондену следует позаботиться о приличных перчатках. Поторопись-ка. Нельзя терять ни минуты.

Действительно, нужно было спешить. Приглашения были разосланы на время с половины четвертого до четырех, и по многолетнему опыту Софи знала о флотской пунктуальности, так что между половиной и тридцатью пятью минутами четвертого обязательно начнется внезапный наплыв гостей. Она окинула взглядом сверкающий стол, на котором все было аккуратно разложено, переставила одну вазу с розами и поспешила надеть великолепное платье из алого шелка, подаренного Джеком и почти невредимым пережившего невыносимо трудное путешествие из Батавии.

Она сидела в гостиной, стараясь прекрасно выглядеть и, как она надеялась, убедительно изображая спокойствие и предвкушение приятного события, когда Джек ввел первого из своих капитанов, Уильяма Даффа с "Великолепного", – высокого, атлетически сложенного, исключительно привлекательного мужчину лет тридцати пяти. За ним последовали Том Пуллингс и Ховард с "Авроры", Томас с нежеланной "Темзы", Фиттон с "Проворного", и вскоре все были в сборе – или почти все.

– А где же доктор? – прошептала она Киллику, когда он проходил мимо с подносом, уставленным бокалами. Он быстро огляделся по сторонам, и неестественное для него дружелюбное, с застывшей ухмылкой, выражение лица сменилось на более привычную оскорбленную суровость, и, незаметно кивнув ей, он поспешил выйти.

На флоте с незапамятных времен установилось правило, что чем выше моряк в звании, тем позже его кормят. Будучи мичманом, Джек Обри, как и простые матросы, обедал в полдень. Когда его произвели в лейтенанты, он и его товарищи по кают-компании обедали в час дня, а когда он командовал кораблем, он ел на еще полчаса или даже на целый час позже. А теперь, когда он на какое-то время стал командующим эскадрой, было решено, что ему следует обедать еще позже, подобно настоящим адмиралам. Но желудок у него, как и у его гостей, по-прежнему был капитанским. Он проголодался еще до трех, а в половине четвертого он уже зевал и разевал рот от голода. Беседа, хотя и поддерживаемая настойчивыми усилиями Софи, оливками и маленькими бисквитами, которые разносили на подносах матросы в синих куртках, плимутским джином, мадерой и хересом, уже начала затухать или становиться несколько натянутой, когда дверь открылась и вошел Стивен – на удивление стремительно, словно его подтолкнули сзади. На нем был приличный черный костюм, напудренный парик плотно лежал на голове, а белый шейный платок был повязан идеально аккуратно и так туго, что он едва мог дышать. Он все еще выглядел несколько ошеломленным, но, быстро придя в себя, поклонился присутствущим и поспешил извиниться перед Софи, объяснив, что "размышлял о балабанах и совсем позабыл про время".

– Бедный Стивен, – сказала она, ласково улыбнувшись. – вы, должно быть, ужасно проголодались. Джентльмены, – позвала она, вставая, к облегчению всей компании. – не пройти ли нам в дом, оставив представления на потом? – и шепотом добавила: – Стивен, налегайте на суп и хлеб: пирог с олениной, возможно, не совсем получился.

После надлежащих церемоний и попыток пропустить друг друга вперед в дверях стол быстро заполнился: Софи сидела на одном конце, Джек – на другом. Стивен, как ему и было велено, с энтузиазмом набросился на суп, необыкновенно вкусный, приготовленный главным образом из омаров c тщательно очищенными клешнями, плавающих в розоватой гуще, и, когда первый голод был утолен, он оглядел стол. Поскольку это было, по сути, светское мероприятие, организованное Софи, рассадка гостей была необычной с точки зрения флотских званий, хотя она учла старшинство и усадила Уильяма Даффа справа от своего мужа, в то время как слева от него сидел юный Майкл Фиттон, сын бывшего сослуживца и близкого друга Джека. Что касается ее самой, то соседями у нее были два исключительно застенчивых офицера: Том Пуллингс, лицо которого было изуродовано раной, а голос больше напоминал фермера, чем моряка, из-за чего он чувствовал себя в обществе неуютно, и Карлоу с "Ореста", у которого вообще не было причин для робости, поскольку у него были хорошие связи и отличное образование, но который, тем не менее, ненавидел обедать в гостях, поэтому ей казалось, что за ним нужно присматривать.

Стивен оглядывался по сторонам. Он не был особенно общительным человеком, – скорее наблюдателем, чем участником, – но ему нравилось смотреть на своих товарищей и довольно часто нравилось их слушать. Слева от него сидел капитан Дафф, оживленно обсуждавший с Джеком разрубные ванты, и Стивен не мог различить никаких признаков тех наклонностей, какие ему приписывались. Более того, он бы поклялся, что Дафф должен был пользоваться большим успехом у женщин. Хотя то же самое, подумал он, можно было сказать и об Ахиллесе. Его мысли обратились к разнообразию этого аспекта сексуальности: относительно прямолинейный средиземноморский подход; весьма своеобразные заведения, расположенным рядом с адвокатским кварталом в Лондоне; чувства скрытой вины и одержимости, которые, казалось, усиливались с каждым пятым или десятым градусом северной широты. По другую сторону стола, не прямо напротив Стивена, а по диагонали, сидел Фрэнсис Ховард с "Авроры" – возможно, лучший знаток греческого языка на флоте: он провел три счастливых года в восточной части Средиземного моря, собирая древние надписи, и Стивен надеялся, что будет сидеть рядом с ним. Справа от Ховарда он увидел Смита с "Камиллы" и Майкла Фиттона – смуглолицых, круглоголовых, веселых, сообразительных на вид молодых людей, которых часто можно было встретить на флоте. Их никогда нельзя было бы принять за солдат. Почему служба в военном флоте так привлекала круглоголовых людей? Что, интересно, сказал бы об этом френолог Галль[56]? Сосед Стивена справа, капитан Томас, тоже был круглоголовым и сильно загорелым, но его нельзя было назвать ни молодым, ни жизнерадостным. После очень долгой службы в качестве командира судна, главным образом в Вест-Индии, он получил звание капитана и 32-пушечный фрегат "Эусебио", который был уничтожен ураганом в 1809 году; а теперь он командовал "Темзой". Он был самым старшим из присутствующих, и на его властном лице застыло выражение неодобрения и постоянного недовольства. На флоте его прозвали "Пурпурным Императором".

– Сэр, – прошептал Стивену на ухо знакомый голос. – у вас рукав в тарелке, – Это был Джо Плейс, старый баковый матрос, в белых перчатках и куртке столового слуги.

– Спасибо, Джо, – сказал Стивен, поднял руку и поспешно вытер рукав, с тревогой взглянув на Киллика.

– Великолепный суп, сэр, – сказал Дафф, улыбнувшись ему.

– Настоящая амброзия, сэр, и в самый подходящий момент, – сказал Стивен. – но может оставить жирное пятно на черном сукне. Не могли бы вы передать кусок хлеба? Он должен помочь лучше, чем моя салфетка.

Они продолжили разговор, очень хорошо поладив друг с другом, и когда после первого блюда перед Стивеном поставили запеченную телячью вырезку, он сказал:

– Сэр, позвольте мне отрезать вам кусочек.

– Вы очень любезны, сэр. Я очень не люблю что-либо резать.

– А вам, сэр? – спросил Стивен, повернувшись к Томасу.

– С вашего позволения, – сказал Пурпурный Император. – Вы режете мясо так аккуратно, как хирург.

– Дело в том, что я и самом деле хирург, так что гордиться тут нечем. Я корабельный врач на флагмане коммодора, если можно так выразиться. Меня зовут Мэтьюрин.

Джо Плейс издал громкий, грубый смешок, пытаясь заглушить его белой лайковой перчаткой, и Стивен с Даффом, улыбаясь, оглянулись на него. Томас выглядел взбешенным.

– А, вот как, – произнес он. – я думал, что это обед для офицеров, для командиров кораблей, – и больше ничего не сказал.

– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен на следующее утро. – вы устроили нам роскошный пир. Когда я в следующий раз увижу отца Джорджа, мне придется признаться в грехе жадности – сознательной, намеренной алчности. Я брал добавку пирога с олениной не один, а целых три раза. И капитан Дафф тоже, мы друг другу накладывали куски.

– Я так рада, что вам понравилось, – сказала она, с нежностью взглянув на него. – Но как же я сожалею, что вам пришлось сидеть рядом с этим сердитым старым брюзгой. Джек говорит, что он всегда чем-то недоволен, всегда против чего-то возражает; и, как многие из этих вест-индских капитанов, больше всего озабоченных внешним лоском, он думает, что если может так загонять своих матросов, чтобы они были способны менять брам-стеньги за тринадцать минут и заставлять всю медь сиять, как золото, днем и ночью, то они обязательно смогут победить любой из тяжелых американских фрегатов, не говоря уже о французах. Он собирается попросить адмирала заменить его.

– Если позволите, сэр, капитан Том в двуколке уже у дверей, – сказал Джордж.

– Но он же сказал, что в девять! – воскликнул Стивен, доставая свой любимый брегет. Хотя эти часы были с автоматическим заводом и более надежными, чем сам Банк Англии, он дважды встряхнул их. Платиновый сердечник, благодаря которому они всегда были заведены, отозвался приглушенным звуком, но стрелки по-прежнему показывали десять минут десятого. – Боже правый, – сказал он. – Уже десять минут десятого. Простите, Софи, мне надо бежать.

Пока он был командиром судна и капитаном, Джек Обри никогда не обсуждал со Стивеном офицеров своего корабля; будучи коммодором, он рассказал ему о Даффе, но скорее просто как медику, а не в каких-либо других целях. Он мог бы рассказать ему и о недостатках Пурпурного Императора, поскольку предыдущее правило не действовало, ведь Стивен и Император не были товарищами по кают-компании, более или менее связанными лояльностью общества офицеров, но вряд ли он стал бы сразу заводить об этом разговор.

Том Пуллингс не был связан такими формальностями. Он знал Стивена с тех пор, как был еще мичманом, и всегда разговаривал с ним без малейшей стеснительности.

– Этот человек никогда не должен был стать больше, чем помощником штурмана, – сказал он, когда они чудесным утром ехали в Портсмут, обсуждая вчерашний обед и присутствовавших на нем гостей. – Ему никогда не следовало давать власть: он не знает, что с ней делать, поэтому постоянно отдает приказы, чтобы скрыть это. Он всегда считает себя несправедливо обойденным, всегда на кого-то злится. Иногда можно встретить таких отцов в больших семействах. Они всегда кого-нибудь хотят выпороть, или посадить на хлеб и воду, или оставить без ужина за то, что они открыли рот в неподходящий момент. Он превращает жизнь для всех остальных на корабле в ад, и, судя по его кислой роже, ему самому немногим лучше. Ох уж эта его гордость! Даже лорд Нельсон никогда так не возносился. Если вы испустите газы на шканцах корабля этого человека, даже в подветренную сторону, как это и положено, вы оскорбите представителя короля. Подумаешь! А ведь он никогда и в бою не был.

– По правде сказать, в бою не были многие из морских офицеров.

– Верно. Но он думает, что те, кто были, матросы и все остальные, презирают его за это и смеются у него за спиной; вот он и вымещает это на них, как и на всех остальных. Как я надеюсь, что коммодор от него избавится. В этой эскадре нам нужен боевой капитан, а не первый лейтенант королевской яхты с двойным чернением рей, – шкипер, чьи матросы умеют стрелять из пушек и которые будут следовать за ним, как экипаж "Софи" следовал за нами. Боже мой, вот это был денек! – Том рассмеялся, вспомнив высокий борт испанского тридцатидвухпушечного фрегата и то, как он и пятьдесят три его товарища с четырнадцатипушечного шлюпа "Софи" взобрались на него вслед за Джеком Обри, победили триста девятнадцать испанцев, находившихся на борту, и доставили этот корабль в качестве приза в Порт-Маон[57].

– Действительно, то было удивительное дело, – отозвался Стивен.

– Более того, – сказал Том. – канонир с "Темзы" сказал нашему канониру, что за последние восемь месяцев они не израсходовали даже своего запаса на учебные стрельбы; время от времени пушки выкатывали из портов и возвращали назад, но не стреляли; и он сильно сомневался, – бедняга чуть не плакал, когда говорил об этом, – что они могут дать два бортовых залпа за пять минут. Они ведь только палубу драили да краску обновляли.

– Вы имеете что-нибудь лично против капитана Томаса, коммодор? – спросил адмирал. – Вы подозреваете, что он может проявить себя недостойно?

– О, нет, сэр, что вы. Я не сомневаюсь, что он смел, как...

– Лев?

– Верно. Благодарю вас, сэр. Смел, как лев. Но я твердо убежден, что в этой эскадре артиллерийская подготовка имеет первостепенное значение, а команду корабля, способную дать по крайней мере три прицельных бортовых залпа за пять минут, нельзя натренировать за короткое время.

– Почему вы думаете, что "Темза" на это не способна?

– Сам капитан подтвердил, что они никогда не засекали время, а отчеты канонира показывают, что даже мизерный официальный запас пороха и ядер не был израсходован.

– Тогда вам придется с ними поработать. Нет, Обри, я не могу заменить "Темзу", и вам придется обходиться тем, что есть. Это очень даже неплохая эскадра для молодого человека вашего возраста. Я никогда не видел корабля в лучшем состоянии, чем "Темза", и герцог Кларенс сказал то же самое, когда поднимался на борт в Норе. В любом случае, теперь мы не будем ничего менять. Учитывая, что ветер с таким зловещим упрямством дует с юго-востока, у вас, вероятно, будет в запасе несколько недель, прежде чем вы окажетесь в назначенном месте. С другой стороны, в качестве компенсации за то, что мы забрали у вас "Пирам", я собираюсь передать вам "Лавр" и, более того, наконец-то сообщить дату вашего отплытия. Если позволят ветер и погода, вы отправитесь в место встречи у островов Берленгаш[58], указанное в ваших приказах, в среду, четырнадцатого числа.

– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Я вам чрезвычайно признателен, и, если позволите, я сейчас же откланяюсь и поспешу на борт, чтобы подготовить все к среде четырнадцатого.

– Нельзя терять ни минуты, – сказал адмирал, пожимая ему руку.

– Позовите доктора Мэтьюрина, – сказал коммодор, и этот приказ пронесся по кораблю, отдаваясь эхом между палубами.

– Они с коммодором уже много лет корешатся, – заметил один из моряков на нижней палубе.

– А что значит "корешиться", парень? – спросил его один из недавно завербованных новичков, никогда не видевший моря.

– Ты не знаешь, что такое корешиться, сухофрукт? – сказал моряк со сдержанным презрением. Недавний фермер покачал своей тяжелой головой: он уже насчитал семнадцать тысяч вещей, о которых не знал, и с каждым днем их число увеличивалось. – Ну, а ты знаешь, что такое косица? – спросил матрос, показывая свою собственную, густую косу, доходившую ему до ягодиц, и говоря громко, как с дураком или иностранцем. Тот кивнул, и вид у него стал чуть более осмысленный. – Ну, так вот, перед смотром ее нужно расплести, вымыть, чтобы вши не заводились, расчесать и снова заплести. А ты это сам не сможешь сделать, так ведь? По крайней мере, к смотру точно не успеешь, приятель. Ты до второго пришествия провозишься. И вот, ты просишь друга, например, как я и Билли Питт, который переплетает твою косицу, а ты спокойно сидишь на стопке пыжей или, может быть, на ведре, перевернутом вверх дном; а потом ты то же самое делаешь для него: все по-честному, смекаешь? Вот вы и становитесь корешами.

– Слышал я про твоего Билли Питта, – ответил новичок, прищурившись.

Вскоре Стивен поднялся по правильному трапу – на корабле было по крайней мере на одну палубу больше, чем он думал, – и обнаружил коммодора и капитана "Беллоны" в большой каюте. Они улыбались, и Джек сказал:

– Отличные новости, Стивен. У нас будет "Лавр", двадцать два орудия, один из новых легких фрегатов, удивительно быстрый, и командует им Дик Ричардс. Вы же его помните, Стивен?

– Несчастный парень, так сильно страдавший от прыщей, что его прозвали Пятнистый Дик? Разумеется, помню. Довольно сложный был случай, но добрый молодой человек.

– Он самый. Я учил его артиллерийскому делу: он был отличным командиром носового орудия, а его орудийные расчеты были лучшими на корабле, и это на лучшем корабле во всем океане. Я уже весь извелся. Я видел так много эскадр, которые уже были сформированы, но потом задерживались в порту, задерживались бесконечно, дата отплытия откладывалась снова и снова, а затем, когда офицеры уже погрузили на борт все припасы, скажем, на шесть месяцев плавания, эскадры распускали, от всего плана отказывались, а коммодора отправляли обратно в ряды обычных капитанов, и он был вынужден просить милостыню на улице, потратив последние гинеи на золотые галуны для контр-адмиральского мундира.

– Так когда же мы отплываем?

– Стивен, прошу вас, не будьте так неосторожны. Французские шпионы могут увидеть всю эту суматоху и сообщить об этом с помощью бесчисленных контрабандистов, но пока никто вслух не называет точную дату, министерство чувствует себя в полной безопасности. Я могу только сказать, что нельзя терять ни минуты. Вам следует тотчас заняться медицинскими припасами, и да хранит вас Бог.

– Господа, – обратился Стивен к своим помощникам в их великолепном новом лазарете, светлом, хорошо проветриваемом, с вместительными аптечными кабинетами по левому и правому борту. – я полагаю, мы закончили принимать сурьму, ипомею и камфару, восемь метров валлийских льняных бинтов и двенадцать метров более тонких, которых нам хватит на первый месяц; остались жгуты, ртуть и небольшой список противоядий, которые Бил пришлет завтра. Это наши официальные запасы. Но я от себя добавил кое-какие успокоительные, – они находятся в ящичках слева, – а также коробку с сухим бульоном, который несравненно лучше того просроченного столярного клея, который поставляет отдел снабжения флота, и упаковку моей особенной асафетиды[59]. Ее привозит для меня один турецкий купец; и, как вы, возможно, заметили, несмотря на то, что она хранится в мочевом пузыре осетра, это, безусловно, сорт с самым острым и по-настоящему зловонным запахом, известным человеку. Ибо вы должны знать, господа, что, когда моряк принимает дозу лекарства, ему приятно сознавать, что его действительно лечат; если вы добавите пятнадцать гран или даже меньше этого ценного вещества, то матрос в полной мере ощутит этот лечебный запах, и никаких сомнений не останется: природа человеческого разума такова, что в этом случае пациент получает гораздо большую пользу, чем могло бы принести само лекарство, если бы оно было лишено этого зловония.

– Позвольте спросить, сэр, где мы ее будем хранить?

– Ну, мистер Смит, – ответил Стивен. – Я думаю, в каюте мичманов ее едва ли кто-то заметит.

– Но мы же сами там живем, – воскликнул Маколей. – Мы там живем и спим, сэр.

– Вы будете удивлены, обнаружив, как быстро перестанете замечать эту вонь, как быстро привыкнете к тому, что слабые умы называют неприятным запахом: точно так же, как вы привыкаете к качке. А вот этот второй сверток, коллеги, представляет собой вещество гораздо более ценное, чем самая тошнотворная асафетида, или даже, возможно, чем хинин, ртуть или опиум. Его пока нет ни в лондонской, ни даже в дублинской фармакопее, но скоро оно будет вписано золотыми буквами в обе, а также и в фармакопею Эдинбурга, – Он открыл маленькую плетеную корзинку из тростника, cнял оберточную бумагу, а затем два слоя бледно-зеленого шелка. Его помощники внимательно посмотрели на сухие коричневые листья, лежавшие внутри. – Эти высушенные коричневые листья, господа, – продолжил Стивен. – собраны с перуанского куста Erythroxylon coca. Я не считаю, что это панацея, но утверждаю, что они обладают очень большой эффективностью в случаях меланхолии, болезненной подавленности духа, рациональной или иррациональной, и беспокойного состояния ума, которое так часто сопровождает лихорадку. Они приносят эйфорию и чувство благополучия, во всех отношениях намного превосходящие те, которые дает опиум, и при этом не вызывают той неприятной зависимости, с которой мы все так хорошо знакомы. Следует признать, что они не способствуют сну, в отличие от опиума, – хотя могу добавить, что это самый нездоровый сон, – но, с другой стороны, пациент не нуждается во сне, ведь его разум остается поразительно спокойным и ясным.

– Они совершенно не опасны? – спросил Смит.

– Расспрашивая врачей, я не слышал ни о каких побочных эффектах, – ответил Стивен. – хотя это средство широко известно и успешно используется по всему Перу. Конечно, человеку свойственно злоупотребление, как это происходит среди нас с чаем, кофе, табаком, вином и, конечно, горячительными напитками, но я никогда не слышал о таких случаях за несколько недель или даже месяцев проживания среди перуанцев.

– Их назначают как специфическое средство от какого-то перуанского заболевания, как тонизирующее или как укрепляющее? – спросил Маколей.

– Они, безусловно, используются как жаропонижающее и лекарство от большинства болезней, – сказал Стивен. – но в первую очередь их принимают как средство, улучшающее качество повседневной жизни, особенно среди населения, занятого тяжелой физической работой, поскольку, помимо эйфории, о которой я говорил, кока также дает, или, возможно, мне следовало бы сказать, высвобождает огромные запасы энергии, в то же время избавляя от чувства голода на целые дни. Я видел на вид щуплых, худощавых людей, ростом не больше меня, которые от восхода до заката шли по горной местности, в очень холодную погоду и на большой высоте, неся тяжелую ношу без усталости и без еды. Тем не менее, хотя польза листьев коки наиболее очевидна среди бедняков, полевых рабочих, шахтеров и носильщиков, она еще более ярко проявляется у тех, кто занимается умственным трудом. Я, например, писал всю ночь, исписав сорок три страницы в 1/8 листа, не испытывая умственного истощения или даже усталости после очень тяжелого дня в пути; и я слышал достоверные рассказы о хирургах, оперировавших в течение двадцати четырех часов подряд после очень тяжелой битвы, причем оперировавших с неизменной точностью. Но с чисто медицинской точки зрения, мне кажется, что наиболее очевидным и логичным случаем применения коки является обычное подавленное состояние духа. Я возлагал большие надежды доказать его ценность во время моего последнего путешествия, но, к несчастью, – хотя, что я говорю, конечно же, к счастью, – все наши офицеры и матросы были настроены исключительно жизнерадостно. Несколько обмороженных у мыса Горн, первые признаки цинги к северу от острова Вознесения, но ни настоящей депрессии, ни хандры, ни печали, ни раздражительности, вызывающей ссоры, ни одного грубого слова. Правда, все они были воодушевлены мыслями о возвращении домой, и нам очень повезло с призовыми судами; но их жизнерадостность среди южных льдов, их веселость во время тошнотворной качки в полосе штилей, когда паруса изо дня в день безжизненно свисали с рей, огорчили бы даже святого. А у нас сейчас есть какие-то случаи, похожие на меланхолию?

– Ну, сэр, – с сомнением произнес Смит. – конечно, многие из тех, кого завербовали насильно, пребывают в подавленном настроении, но что касается прямо-таки клинической меланхолии... Боюсь, что должен вас разочаровать, сэр.

Молодые люди, склонившиеся над листьями, вскочили на ноги, и Стивен, обернувшись, увидел, как капитан Обри входит в лазарет.

– Вот это славно, честное слово! – воскликнул он. – Света и воздуха в избытке. В таком месте и болеть было бы приятно. Хотя скажите, – продолжил он, принюхиваясь. – здесь что, умерло какое-то животное?

– Нет, – ответил Стивен. – Это запах асафетиды из Смирны, самой вонючей на свете. В древние времена ее перевозили, подвесив на верхушку самой высокой мачты. Может быть, мне удастся получить немного промасленного шелка и коробку, обитую свинцом, в которой основной объем можно будет спрятать в трюме, а здесь я буду держать только маленькую баночку для ежедневного употребления.

– Разумеется, доктор, – сказал Джек. – Пройдемте со мной, и мы сразу поговорим с плотником. А в каюте вас ждет джентльмен из отдела здравоохранения флота.

На самом деле этот джентльмен был не из отдела охраны здоровья моряков, хотя у него были при себе некоторые из их официальных бумаг, а из самого Адмиралтейства, – один из самых незаметных чиновников в департаменте военно-морской разведки, джентльмен, которому его глава, сэр Джозеф Блейн, часто поручал самые деликатные миссии. Ни один из них не подал и виду, что они знакомы, даже когда Джек оставил их одних. Мистер Джадд четко и уверенно высказался по некоторым неясным вопросам медицинского администрирования, передал доктору соответствующие документы, сделав едва уловимые намеки, и вежливо, но сдержанно откланялся.

Стивен прошел прямо в кормовую галерею и там, удобно устроившись на стульчаке, вскрыл пакет. Бумаги были простыми, лишенными всякого интереса, а их единственной функцией было скрыть записку, в которой его просили быть в "лесу жуков" во второй половине дня, если это возможно, или перехватить предъявителя документов, который должен был пробыть в "Петухе" полчаса, и назначить встречу как можно раньше.

На этом этапе подготовки "Беллоны" к походу Стивен был вполне свободен. Он заглянул в "Петуха", поговорил с посланником, взял экипаж обратно в Эшгроув, там оседлал кобылу и проехал несколько километров по направлению к Лайзе, прежде чем свернуть в лабиринт тропинок, одна из которых привела бы его на ферму, принадлежащую сэру Джозефу, если бы, не добравшись до нее, он не свернул на дорожку, ведущую по крайне неровному и песчаному пастбищу к одному заброшенному лесу, одному из немногих в Англии, где у энтомолога был реальный шанс найти это замечательное создание, Calosoma sycophanta[60], а также не менее трех видов жуков-скакунов.

– Как я рад, что вы смогли приехать, – воскликнул Блейн, протягивая ему руку. Он подвел лошадь и всадника к скамейке в тени, где Стивен спешился, на всякий случай привязал Лаллу длинной веревкой и сел, вглядываясь в бледное и встревоженное лицо своего друга.

– Я так взволнован и обепокоен, что даже не знаю, с чего начать, – сказал сэр Джозеф. – Когда мы встречались в последний раз, я сказал вам, что Хабахтсталь продолжал работу Ледварда по передаче информации французам и что ему была передана угроза возмездия – угроза, которая сдерживала его, пока он не осознал, насколько бессильной она была. Я также сказал вам, что он был исключительно мстительным человеком и что у меня были основания подозревать, что он видел во мне главный источник угрозы. Эти подозрения оправдались, и меня безмерно огорчает, Стивен, что он также узнал, что именно вы убили его друзей Ледварда и Рэя, а Кларисса предоставила вам, а, следовательно, и мне, информацию о нем.

– Известно ли вам, как ему удалось это узнать?

– Что касается первого, то это было достаточно ясно из всем известной ненависти Рэя к вам и Джеку Обри и вашего присутствия в Пуло Прабанге в то время, когда они были убиты. Второй случай более запутанный... но здесь я должен прерваться и вернуться к тому отвратительному, очень позорному делу, которое привело к обвинению капитана Обри в махинациях на фондовой бирже. Это, конечно, было подстроено преступниками, – фартовыми людьми, как их называют, – теми же людьми, которые убили, а потом изуродовали свидетеля, чьи показания могли бы опровергнуть обвинение. Вы можете подумать, что от заместителя министра юстиции и давно зарекомендовавшей себя, в высшей степени респектабельной адвокатской конторы довольно далеко до банды преступников; но в высшей степени респектабельные люди знают менее респектабельных и так далее, вплоть до самых низов; и там, где дело идет о безопасности государства или того, что под ним понимается, я думаю, что даже вы были бы поражены тем, до чего может дойти. И я должен сказать вам, что тем же долгим и грязным путем адвокаты Хабахтсталя привели его к более или менее прямому контакту с группой таких же людей, если и не тех же самых. Пратт, который очень хорошо знаком с этим миром, утверждает, что по крайней мере трое принадлежали к первоначальной группе; и что один из них, человек по имени Беллерофон, убил сообщника, который в свою очередь убил и изувечил несчастного Палмера, на случай, если ваше богатство могло бы побудить его заговорить.

– Пратт? – спросил Стивен.

– Да. Его проницательность, честность и очень специфическая квалификация произвели на меня глубокое впечатление, когда мы с вами нанимали его, и с тех пор я поручил ему еще несколько расследований, всегда заканчивавшихся к полному удовлетворению департамента. Теперь у него есть подручные – такие же, как он сам, дети тюремщиков и часто бывшие сыщики с Боу-стрит.

– Он мне об этом говорил. Он, а скорее, двое или трое его подручных сейчас выполняют один мой заказ. Это семейное расследование, я расскажу вам о нем, когда мы закончим с этим делом.

Сэр Джозеф поклонился и сказал:

– Он, конечно, об этом не упоминал, но мы говорили о вас и капитане Обри. Он очень вас уважает, и я бы сказал, что вы ему симпатичны. Однако... – Он тревожно помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Эти люди, возможно, с каким-то участием официальных лиц, а также низшего слоя жуликоватых адвокатов, представили своему работодателю следующие факты: вы незаконно вернули двух не получивших прощения осужденных из Нового Южного Уэльса, Патрика Колмана и Клариссу Харвилл, ныне миссис Оукс; вы добивались, чтобы я выступил посредником в их помиловании; но поскольку помилование пока не получено, вы все еще можете быть привлечены к ответственности по неопровержимому обвинению, которое, возможно, приведет если не к смертной казни, то, по крайней мере, к тюремному заключению и потере всего имущества. Более того, они утверждают, что помилование, которого мы давным-давно добились для вас самих...

– Прошу вас, поясните, Джозеф.

– Простите, Стивен. Когда департамент впервые обратился к вам за советом по каталонским делам, нам было доложено, что вы и некоторые из ваших друзей и родственников были причастны к ирландскому восстанию 1798 года, что могло привести к тому, что вы бы попали под действие законодательства о "недонесении" и "связи со злоумышленниками". Чтобы защитить вас, мы включили ваше имя в один из более широких списков на помилование; признаю, что это была очень большая вольность, но она послужила нашему общему делу. Без этого я не смог бы показать вам ни одного конфиденциального документа, не совершив преступления, в то время как злонамеренное частное обвинение в любой момент могло лишить нас вашей неоценимой помощи, а частное обвинение обычно и применяется в таких случаях, – Стивен кивнул, и Блейн продолжил: – Но, к сожалению, эти люди, похоже, получили доступ к этому документу, и говорят, что он может оказаться не совсем надежным: если будут представлены новые доказательства, вас все равно могут привлечь за государственную измену. Похоже, что такие доказательства все еще можно раздобыть, даже сейчас, в Дублине, где по сей день обитают существа, подобные печально известному Серру[61], – раздобыть за совсем небольшую цену, – В волнении Блейн вытащил из кармана носовой платок, в котором был завернут кое-как сложенный, мятый конверт. – Я совсем забыл, – воскликнул он, протягивая его доктору. – Это следовало отправить вам. Это ваш отчет о сумме, причитающейся вам за аренду "Сюрприза" в этом недавнем плавании. Бухгалтер оспаривает ваше добавление на первой странице как завышенное на восемнадцать пенсов и отмечает, что в общей сумме вы забыли указать оговоренную стоимость в семнадцать с лишним тысяч фунтов стерлингов за аренду, обслуживание и ремонт.

Стивен вполголоса сказал:

– Как по-другому смотришь на жизнь, когда можешь забыть или даже выбросить на ветер семнадцать тысяч фунтов.

Блейн, не обратив на это внимания, продолжил:

– Поразмыслив, я пришел к выводу, что неверно изложил суть дела, создав у вас впечатление, что вся эта информация находится в распоряжении Хабахтсталя. Это не так: у него есть общее представление, но не конкретные доказательства. И из двух источников я узнал, что эти – как бы их назвать? – злоумышленники не только собираются заставить его заплатить за сведения очень большие деньги, но и затем шантажировать его за то, что он приобрел и использовал их. Мне совершенно безразлична его судьба, которая, вероятно, будет крайне незавидной, но не ваша, и я должен с бесконечной озабоченностью сообщить вам, что их более ближайший план – шантажировать и вас. Вы, как им известно, богаты; и мне очень жаль это говорить, но вы, как им тоже известно, чрезвычайно уязвимы, хотя бы из-за Клариссы и Падина и боязни их вынужденного возвращения в Новый Южный Уэльс. Эту информацию я получил из двух источников. Вы не удивитесь, если я скажу, что одним из них был Пратт, но вот второй станет для вас неожиданностью. Это Лоуренс, адвокат Джека Обри по делу о фондовой бирже. Хабахтсталь был настолько осторожен и осмотрителен, насколько возможно, но, как я подозреваю, начал понимать, что он гораздо глубже запутался в этой связи со преступниками, чем ожидал, что они не будут удовлетворены гонорарами, о которых договорились изначально, и что, в то время как суверенный правитель даже очень маленького немецкого государства может быстро разобраться с неудобными контрагентами в своей собственной стране, здесь это будет не так просто. Этот глупый человек поссорился со своим адвокатом и теперь консультируется направо и налево в поисках средств защиты; и именно так, прямо или косвенно, эта информация дошла до Лоуренса. Он прекрасно осведомлен о положении Клариссы и Падина и отлично понимает, что длительные задержки с их помилованием, которое в других обстоятельствах уже давно было бы получено, являются частью тщательно спланированного маневра против меня, а через меня и против вас. Поэтому он просит вас проявлять чрезвычайную осторожность.

– Я уже давно испытываю большое уважение и симпатию к Брендану Лоуренсу, – сказал Стивен. – и я благодарен ему за доброту. Он передал мне какие-то рекомендации?

– Передал, как раз сегодня утром. Они совпадают с мнением Пратта, который мне сообщил, что в понедельник один продажный адвокат, наконец, получит заверенные документы из Ньюгейта[62], с помощью которых будет доказана отправка Клариссы на каторгу. И с моим, если на то пошло.

– Тогда, прошу вас, скажите, в чем они состоят?

В наступившей тишине на дерево у них над головами, белый тополь, села сойка; она посмотрела вниз и, увидев их, снова взлетела с резким карканьем.

– Мне тяжело это говорить, – сказал Блейн, пристально глядя на Стивена. – Это звучит так дико и, я бы даже сказал, авантюрно, эксцентрично. Однако мы все согласны с тем, что вам следует немедленно бежать, взяв с собой своих протеже и все деньги, которые вы сможете захватить. Ведь как только против вас будет выдвинуто обвинение, как только бумаги из Ньюгейта попадут к юристам, которых нанял Хабахтсталь, и как только он подпишет донос, который запустит судебный процесс, ваш счет в банковском доме будет заморожен, и вы не сможете им воспользоваться. Мы считаем, что вам следует спрятаться, по крайней мере, до возвращения герцога Сассекского, когда мое положение станет намного сильнее и когда его доброта к вам сделает это помилование обычным делом, ведь в нашей Византии он намного значительнее Хабахтсталя. Но пока все зависит от Хабахтсталя.

Сойка вернулась, покружила над пасущейся кобылой, снова уселась на дерево, некоторое время покаркала, а потом опять улетела.

– Все зависит от него, – повторил Блейн. – Если бы его устранили, он не смог бы ни на что влиять, и все эти препятствия в получении помилования исчезли бы, а когда оно будет получено, шантажисты вообще не смогут на вас повлиять, – Он замолчал, но его взгляд передал все, что он хотел этим сказать.

– Конечно, – сказал Стивен. – Он такой же враг, каким были Ледвард, Рэй и некоторые другие, которых я убил или иным способом устранил со спокойной совестью. Но здесь дело другое, и, учитывая мои связи с этой страной, я не думаю, что могу рассматривать такой вариант.

– Полагаю, что нет. Но я очень сожалею об этом, потому что без этого кавалера ордена Подвязки все рухнет. Он единственный, на ком все держится. Если бы его не стало, все его желание мести и влияние исчезли бы вместе с ним. Это преследование носит частный характер, и оно бы умерло вместе с ним. Нам не пришлось бы ждать герцога Сассекского. Мне не пришлось бы преодолевать ваше нежелание обратиться к вашему давнему пациенту, принцу Уильяму. А департамент избавился бы от опасного оппонента, избавился бы раз и навсегда. Однако... что касается денег, Лоуренс полагает, что у вас до сих пор большая часть хранится в золоте?

– Верно. Я посоветовался с ним, когда был в Лондоне в последний раз, и, обдумав то, что он рассказал мне о акциях, облигациях и земле, я решил оставить их в тех маленьких сундучках, которые привезли из Испании. Один из директоров банка показал их мне в хорошо защищенном хранилище под их зданием.

– Как думаете, вы могли бы подписать доверенность на имя какого-нибудь представителя, под поручительство Лоуренса и мое, чтобы золото можно было перевезти в надежное место?

– Полагаю, это было бы целесообразно.

– Мы оба тоже так подумали, и Лоуренс подготовил соответствующую бумагу; у меня как раз с собой карманная чернильница и перо. Банку потребуется некоторое время, чтобы все подготовить, а, как вы знаете, нельзя терять ни минуты.

----------