Коммодор

ГЛАВА II

– Доброе утро, – поздоровался Стивен. – Мое имя Мэтьюрин, и у меня назначена встреча с сэром Джозефом Блейном.

– Доброе утро, сэр, – ответил швейцар. – Пожалуйста, будьте так добры, присаживайтесь. Джеймс, отведи джентльмена во вторую приемную.

Это было не то знаменитое помещение с видом во двор и, следовательно, сквозь шторы на Уайтхолл[16], в котором поколение за поколением ожидали своего часа морские офицеры, обычно в надежде на повышение по службе или, по крайней мере, назначение на корабль, а гораздо меньшая, значительно более скромная комната, в которой был всего лишь один стул, и Стивен едва успел сесть, как внутренняя дверь открылась. Вошел сэр Джозеф, дородный мужчина с бледным, безволосым и обычно озабоченным, измученным работой лицом. Но сейчас он улыбался и выглядел очень довольным. Он взял Стивена за обе руки и воскликнул:

– О, Стивен, как я рад вас видеть! Как вы поживаете, любезнейший, после всех этих бесчисленных дней и километров?

– Очень хорошо, благодарю вас, дорогой Джозеф, но мне хотелось бы видеть вас не таким бледным, измученным и переутомленным. Вы спите? Хоть иногда едите?

– Со сном, должен признаться, довольно туго, но я довольно хорошо ем. Составите мне сегодня вечером компанию в "Блэкс"? Присоединяйтесь и сами увидите: на ужин я всегда заказываю отварную птицу с устричным соусом и пинтой нашего кларета.

– Я с удовольствием понаблюдаю за вами, – сказал Стивен, – но, что касается меня, я уже заказал палтуса и бутылку "Силлери"[17], – Он порылся в кармане и продолжил: – Прошу вас, примите этот скромный подарок.

Он протянул грязный носовой платок, и, нетерпеливо развернув его, сэр Джозеф воскликнул:

– Eupator ingens![18] Как любезно с вашей стороны, что вы вспомнили обо мне, это действительно прекрасный экземпляр, и такая щедрость: удивляюсь, как вы можете с ним расстаться, – Он положил жука на стол, посмотрел на него и пробормотал: – Итак, наконец-то я стал обладателем самого великолепного жука на свете.

Дверь снова открылась, и человек с суровым, официальным лицом сообщил:

– Джентльмены начинают прибывать, сэр Джозеф.

– Благодарю вас, мистер Хеллер, – сказал сэр Джозеф. – Я присоединюсь к ним, как только пробьют часы, – Дверь закрылась. – Это комитет, конечно же, – сказал он Стивену. Он очень бережно завернул жука в свой носовой платок, вернул платок Стивена и продолжил: – Теперь я должен говорить с вами как представитель государства: первый лорд велел мне передать вам, что для капитана Обри предназначена небольшая эскадра. Он должен поднять брейд-вымпел и курсировать у западного побережья Африки, чтобы защищать наши торговые суда и препятствовать работорговле. Работорговые суда принадлежат разным странам и пользуются самыми разнообразными средствами защиты, и их могут сопровождать военные корабли; поэтому очевидно, что ему нужен не только выдающийся хирург, но также полиглот и человек, обладающий глубокими знаниями в политике; и есть надежда, что эти достоинства могут быть объединены в одном известном нам превосходном человеке. Тем не менее, существует вероятность непредвиденных обстоятельств, и поскольку я знаю, что – без всякого ущерба для нашей дружбы, – есть вопросы, по которым у нас с вами нет полного согласия, я считаю уместным спросить, с вашего позволения, как бы вы отнеслись к тому, если бы французы намеревались еще раз напасть на Ирландию. Поверьте мне, этот вопрос в первую очередь задан для того, чтобы уберечь вас от возможности возникновения неприятного состояния нерешительности и сомнений.

– Нет никакой нерешительности, дорогой друг. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы захватить, утопить, сжечь или уничтожить их. Французы с их нынешней ужасной системой правления были бы совершенно неприемлемы в Ирландии: посмотрите на Швейцарию, посмотрите на итальянские государства... Нет, нет, нет, как вы знаете, я действительно твердо убежден в том, что каждая нация должна управлять собой самостоятельно. Можно заметить, что ирландцы в этом не очень-то преуспели: летописи представляют собой очень печальное чтение, и некий О'Брайен, ни много ни мало, Турло О'Брайен, король Томонда[19], разграбил сам Клонмакнойс[20]. Но ведь суть совсем не в этом: мой дом, может, и не прибран местами, но он мой собственный, и я не позволю чужим людям наводить в нем порядок, а тем более, какому-то уродливому, лживому, нечестивому вору, этому зловещему корсиканцу.

– Спасибо, Стивен, – сказал сэр Джозеф, пожимая ему руку. – Я очень надеялся, что вы скажете именно так. А сейчас нам нужно встретиться с комитетом.

– Уверен, вы же знаете, о чем я вынужден буду им поведать?

– Да, разумеется. Мне очень жаль.

По атмосфере, царившей на заседании комитета, было ясно, что другие его члены также были осведомлены о результатах миссии Стивена: и действительно, в самых общих чертах результат был совершенно очевиден, поскольку Перу все еще оставалось частью испанской империи; но, тем не менее, он дал им краткий отчет, который большинство из них внимательно выслушало, задав несколько уместных вопросов по ходу доклада и гораздо больше после его окончания.

После того, как он ответил на заданные вопросы, мистер Престон из министерства иностранных дел, который все это время делал заметки, сказал:

– Доктор Мэтьюрин, могу я попросить вас выслушать это очень краткое резюме, которое я подготовил для министра, и исправить любые ошибки, которые я, возможно, допустил? – Стивен поклонился, и Престон продолжил: – Доктор Мэтьюрин, выступая перед комитетом, сообщил, что после того, как судно, на котором он путешествовал, – арендованный государством фрегат, находящийся в его собственности и должным образом оформленный как капер, – покинуло Сидней, его командир получил инструкции следовать на Моаху, где две или, возможно, три враждующие группировки находились в состоянии войны. Он должен был заключить союз с наиболее сговорчивыми туземцами, обеспечить их победу и аннексировать остров, прежде чем продолжить свой путь в Южную Америку. Это было сделано, и вскоре после этого было захвачено американское каперское судно...

– Простите, сэр, если я перебиваю вас в этом месте, – сказал Стивен. – Боюсь, я, должно быть, неправильно выразился. Корабль, о котором идет речь, фрегат, на котором я тогда плыл, был "Мускат утешения", а не мой "Сюрприз", с которым мы встретились по предварительной договоренности у пролива Салибабу[21] и на котором отплыли в Перу. "Мускат утешения" был предоставлен нам губернатором Явы взамен фрегата "Диана", на котором покойный мистер Фокс и я имели счастье заключить договор с султаном Пуло Прабанга... – По залу пронесся одобрительный гул, и мистер Престон посмотрел на Стивена с неофициальной и даже ласковой улыбкой. – ...а конфликт на Моаху разгорелся между законной королевой острова и недовольным вождем, которому помогали несколько белых наемников и француз по имени Дютур, богатый мечтатель, который хотел создать демократический рай ценой уничтожения несогласных и который в Америке купил, вооружил и укомплектовал экипажем корабль для достижения этой цели. В данном случае этические и практические соображения счастливым образом совпали: мы победили восставшего вождя и захватили в плен Дютура и его корабль. Но об аннексии острова речь не шла. Королева заключила союз с королем Георгом III, с благодарностью приняв его защиту, и не более того. А что касается американского капера "Франклин", как называл его месье Дютур, то, по-видимому, он на самом деле не имел такого статуса, поскольку Дютур не предъявил каперского патента, так что захват британских китобоев превратил его в пирата; во всяком случае, таково было мнение командира "Сюрприза", который решил отвезти его обратно в Англию, чтобы вопрос мог быть решен надлежащим судом[22].

– Благодарю вас, сэр. Я внесу эти уточнения, – сказал мистер Престон, быстро делая записи. Затем он продолжил свой пересказ, рассказав о встрече Стивена с агентом-резидентом в Лиме; о его весьма успешной беседе с высокопоставленными духовными лицами и военными, – в частности, с генералом Уртадо[23], – которые все были привержены идее независимости, а многие и поддерживали отмену рабства; о побеге пленного Дютура, его контактах с местной французской миссией, которая выполняла аналогичное задание, но гораздо менее успешно, располагая к тому же значительно меньшими финансовыми возможностями; о его разоблачении Стивена как британского агента и шуме о "чужеземном золоте", поднятом противниками независимости, – шуме, который, подхваченный наемной толпой, сделал выполнение точно рассчитанного плана Стивена, основанного на временном отсутствии вице-короля, совершенно невозможным, поскольку генерал Уртадо отказался действовать, а только он мог отдать войскам необходимые приказы.

– Это, должно быть, был тяжелейший удар, – заметил полковник Уоррен, глава армейской разведки.

– Так и было, – ответил Стивен.

– Были ли у Дютура какие-либо основания предполагать, что вы на самом деле являлись британским агентом? – спросил другой член Комитета.

– Не было. Но мне пришлось говорить по-французски, когда я лечил его раненых матросов после того, как они попали в плен, и вскоре, как я почти уверен, он вспомнил, что встречал меня в Париже. Интуиция в сочетании с очень сильной личной неприязнью и желанием причинить вред, несомненно, довершили остальное. Это обвинение прошло бы незамеченным в любой другой ситуации, но как только противники независимости ухватились за него, общественное мнение полностью изменилось.

После некоторого молчания представитель казначейства сказал:

– Считаю своим долгом отметить, что в распоряжение доктора Мэтьюрина были предоставлены очень крупные суммы денег в различных формах, и спросить его, можно ли было сохранить какую-либо часть, например, векселя и облигации, которые еще не были обменяны.

– Не без некоторого самодовольства я могу сообщить вам, – ответил Стивен. – что золото, которое должно было быть распределено между различными полками в среду, если бы во вторник Уртадо не отказался от участия, не считая небольшого количества в несколько сотен фунтов, потраченного на дружеские подношения, остается в руках нашего агента в Лиме; в то время как векселя, облигации и тому подобное теперь находятся на борту маленького судна, которое доставило меня в устье Темзы, под непосредственным наблюдением его капитана, – Некоторые члены комитета не смогли скрыть глубокого удовлетворения, и Стивен понял, что теперь снова стала возможной реализация какого-то другого дорогостоящего плана. Он добавил: – Что касается золота, то наш агент в Перу считает, – и я полностью с ним согласен, каким бы дилетантским ни было мое мнение, – что его было бы гораздо полезнее использовать в королевстве Чили, где у дона Бернадо О'Хиггинса[24] было столько сторонников. Наконец, я могу отметить, что наш агент имеет интересы в области коммерческого судоходства и может взять на себя перевозку этого громоздкого металла.

– Кстати говоря, о громоздком металле, – сказал Блэйн, когда они вместе шли по Уайтхоллу. – вы могли бы оказать мне одну важную услугу, если собираетесь вернуться в Шелмерстон на шхуне, ведь при таком сильном северо-восточном ветре он доставит вас туда быстрее и с гораздо большим комфортом, чем экипаж. К тому же, и пересаживаться не нужно будет.

– Прошу вас, назовите эту услугу.

– Это перевозка статуи, которую я обещал одному другу в Веймуте[25]: невозможная вещь для фургона, но сущий пустяк для корабля.

Стивен, которому крайне не хотелось отказываться от поездки прямо в Бархэм к Диане, остановил проезжавший мимо наемный экипаж и, взявшись за дверную ручку, спросил:

– А сколько она будет весить? Это всего лишь небольшая, совсем маленькая, легкая шхуна.

– Я полагаю, три тонны: небольшой, совсем маленький, легкий порфировый Юпитер.

- Послушайте, мой дорогой сэр, могу я сказать, что, безусловно, буду очень рад, если только капитан Пуллингс не скажет, что она пробьет дно шхуны. Я направляюсь навестить миссис Броуд в районе Савой. Вы же помните миссис Броуд из "Виноградной лозы"?

– Разумеется, передайте ей мои наилучшие пожелания, прошу вас.

– А от "Виноградной лозы" рукой подать до Пула[26].

– Тогда до вечера, – сказал Блейн, поспешно отступая к стене, когда к ним галопом подъехала запряженная четверкой карета, разбрызгивая грязь во все стороны.

Миссис Броуд и Стивен были старыми друзьями. Круглый год, даже находясь в другом полушарии, он снимал комнату на втором этаже; там у него были шкафы для скелетов и всевозможных вещей, которые могли ему понадобиться, когда он был в Лондоне: инструментов, образцов, книг, незаконченной рукописи работы по литотомии, большого количества старинных писем и использованных конвертов с записками на обороте. Хозяйка давно привыкла к его привычкам, а также к привычкам Падина, на берегу бывшего его слугой и носившего бриджи с серебряными пряжками, которыми чрезвычайно гордился. Она знала доктора так давно и в таких трудных обстоятельствах, что ее уже ничто особенно не удивляло: до этого она видела медведей в угольной яме и в прачечной, барсуков, спасавшихся от травли в дальнем отхожем месте, а также несколько действительно странных вскрытий. Поэтому новость о двух маленьких девочках ее особенно не взволновала, несмотря на то, что они были черными, и к тому же католичками. Она всплакнула, услышав, как и почему их увезли с родного острова, но, вытерев слезы, успокоила Стивена, сказав:

– Да благословит вас Господь, доктор, они будут здесь вполне счастливы. В нашем районе все цвета можно увидеть: черный, серый, коричневый и желтый, – все, кроме, пожалуй, ярко-синего. Они смогут бегать по церковному двору или глазеть на кареты, проезжающие по Стрэнду[27]. О, Боже мой, как мне не стыдно! Я так и не спросила о миссис Мэтьюрин. Как поживает ваша жена, сэр? И как мисс Бригита, храни ее Господь?

– Я их еще не видел, миссис Броуд. Мне пришлось приплыть на шхуне прямо сюда из Ла-Манша, в то время как капитан Обри сошел на берег. Но я могу вернуться завтра на шхуне, ветер очень благоприятный, либо возьму экипаж.

– Ну, вы, по крайней мере, поужинаете здесь и переночуете в своей комнате. Мы с Люси ее проветривали с тех пор, как появился Падин и дал нам понять, что вы уже рядом. "Бли... бли... бли...", говорил он в своей обычной манере, бедняга, а Люси, увидев, что я не понимаю, воскликнула: "Он имеет в виду, что доктор уже близко", и мы все рассмеялись. О, Боже, как мы хохотали ! И мы постелили вам простыни с ароматом лаванды.

– Ужинать я не смогу, миссис Броуд, потому что обещал сэру Джозефу Блейну, который передает вам свои наилучшие пожелания, но я с радостью у вас переночую. Лучше дайте мне ключ от главной двери, потому что я могу вернуться поздно. Но мне нужно срочно отправляться в Пул.

Он вошел в "Блэкс" и увидел Блейна, который стоял перед камином в холле, задрав полы сюртука на локти и повернувшись нижней частью спины к огню.

– Капитан Пуллингс говорит, что шхуна вполне справится с тремя тоннами, – сказал Стивен. – но поскольку ему нужно отчаливать с началом отлива, он очень сомневается, что вы успеете вовремя доставить вашу статую на борт.

– О, отличная новость! С этим трудностей не возникнет, поскольку она уже находится в Сомерсет-Хаус[28], и у нас есть баржа, которая доставит ее на шхуну в мгновение ока. Очень быстро доставит. Стивен, вы разве не хотите есть? Этот северо-восточный ветер вызывает у меня такой голод, что я бы разозлился, если бы мне пришлось ждать не вас, а кого-то другого.

– Полностью разделяю ваше мнение. Давайте поднимемся.

Некоторое время они ели с жадностью, не говоря почти ни слова, как старые товарищи по застольям.

– Ну вот, так-то лучше, – сказал сэр Джозеф, кладя на тарелку несколько птичьих костей. – Теперь я уже похож на человека, хотя еще ни в коей мере не наелся. Я точно съем на закуску валлийского кролика, а, может, и закажу печенья с кофе. Как поживает миссис Броуд?

– Прекрасно, благодарю вас, и передает вам самый теплый привет. Она очень добрая женщина, вы же знаете.

– Я в этом уверен.

– Мы привезли двух маленьких девочек, Сару и Эмили, с меланезийского острова, где все туземцы, кроме них, умерли от оспы, занесенной заходившим туда китобойным судном. Их нельзя было оставить там медленно умирать, – они и так были сильно ослаблены, – поэтому я взял их на борт. Но, возможно, было бы милосерднее просто убить их.

– Говорят, что жалость иногда приносит гораздо больший вред, – заметил сэр Джозеф.

– Тогда мне казалось, что выбора нет, но с тех пор я ума не приложу, что с ними делать. Я бы хотел, чтобы они умели делать домашнюю работу, но не как слуги, и чтобы у них было достаточное приданое...

– Приданое. К моей безграничной радости, ваше состояние в целости и сохранности, – со смехом сказал Блейн, поскольку в самом начале этого невероятного плавания разгневанный Стивен прислал ему письмо с доверенностью, прося перевести его состояние из огромного, медлительного, равнодушного, даже небрежного, но платежеспособного лондонского банка, в маленький региональный банк, который через несколько месяцев прекратил выплаты, а вкладчики получили по четыре пенса за фунт. Но это письмо он в расстроенных чувствах не догадался подписать ничем, кроме своего имени. Это упущение сделало доверенность недействительной, но объясняло, во-первых, весьма необычную привычку Блейна и Мэтьюрина называть друг друга Стивеном и Джозефом, а, во-вторых, то, что Стивен по-прежнему оставался состоятельным человеком. – И, насколько я помню, почти все оно было в золоте, – закончил Блейн.

– Верно. И в том же виде все и осталось, по большей части, в тех же окованных железом сундуках моего крестного отца. Я разменял лишь небольшую часть, на текущие расходы. Достаточное приданое, если они решат выйти замуж, а не остаться старыми девами. Выйти замуж, возможно, за какого-нибудь опытного и сообразительного ремесленника, например, за часовщика или за того, кто изготавливает научные инструменты, возможно, за аптекаря, хирурга или за специалиста по подготовке образцов для занятий по анатомии, и, разумеется, католика. Но точно не за моряка, ведь моряк, который годы проводит в плаваниях, подвергает свою жену чрезмерным испытаниям. Если она женщина хоть с каким-нибудь темпераментом, то, конечно, встает вопрос о целомудрии; и в том, и в другом случае также возникает проблема главенства в семье или, возможно, я бы сказал, права принятия решений. Женщина, которая ведет домашнее хозяйство, вероятно, в целом имении, приобретает авторитет и способность принимать решения, от которых она не всегда готова отказаться, да и порой не должна это делать, поскольку мужчины подчас не обладают врожденной финансовой мудростью, а те, кто большую часть времени проводит в море, вероятно, гораздо хуже знакомы с ведением дел на суше, чем любая разумная женщина. И потом, опять же, нужно воспитывать детей... – Стивен продолжал рассуждать, пока не заметил, что внимание сэра Джозефа почти полностью поглощено валлийским кроликом и, скорее всего, какими-то проблемами, которые последовали за ним из Адмиралтейства.

Он замолк, и в наступившей тишине Блейн сказал:

– Вы правы. Мало что можно сказать в пользу брака моряка, или любого другого мужчины, если уж на то пошло. Что касается продолжения рода человеческого, то иногда мне кажется, что мир стал бы намного, намного лучше, если бы человечество совсем вымерло. Наши усилия полностью провалились: все делаем для счастья, и повсюду царит несчастье. Даже несмотря на отварную птицу, пинту кларета и ваше общество, мое настроение едва ли улучшилось, – Он оглядел зал, все еще заполненный членами клуба, некоторые из которых сидели за столиками совсем рядом, и сказал: – Но, конечно, я говорю как холостяк, и до меня вдруг дошло, что вы теперь женатый человек. С моей стороны было бесчеловечно задерживать вас своим порфировым Юпитером. Конечно, вы не высадились в Шелмерстоне и не ездили в Хэмпшир с Джеком Обри, так что, само собой, вы не видели Диану и не имеете никаких известий ни о ней, ни о миссис Оукс?

– Нет, не видел и не имею, – ответил Стивен, слегка озадаченный выражением, с которым говорил Блейн.

– Давайте выпьем кофе в библиотеке?

– С большим удовольствием. Это самая лучшая комната в клубе.

Это было прекрасное, просто великолепное помещение, но три его красивейших люстры освещали только книги, удобные кресла и турецкий ковер: там никогда не бывало посетителей.

– Стивен, – сказал Джозеф, когда официант ушел, оставив им кофейник, поднос с печеньем и графин бренди. – я полагал, что будет неправильно говорить с вами о том, что меня беспокоит, в общественном месте, каким бы уединенным оно ни было. Эти гипотетические чужие уши могут быть не более чем одной из фантазий разума, слишком долго и усердно занимавшегося тем, что за неимением лучшего слова я буду называть разведкой, но они могут существовать, и именно поэтому я так счастлив, что мы с вами здесь, в этой теплой и хорошо изолированной комнате, – Он налил кофе и рассеянно съел полдюжины маленьких меренг. – В ваших личных письмах вы просили меня позаботиться о Клариссе Оукс и рассказывали об исключительно важной информации, которой она обладала, – Кларисса, молодая благородная женщина, доведенная до нищеты, работала в модном борделе на расстоянии ружейного выстрела от клубов на Сент-Джеймс-стрит, где у нее были все возможности узнать множество любопытных фактов. – Я действительно о ней позаботился, обеспечив бедняге Оуксу повышение по службе и корабль, а когда его убили, я отвез ее к Диане. У нее была поистине исключительно ценная информация, и с ее помощью мы быстро вычислили хромого джентльмена с орденом Подвязки, который был связан с этими проклятыми педерастами Рэем и Ледвордом, – Эти "проклятые педерасты" – а Блейн употребил это грубое слово в буквальном смысле, – занимались передачей врагу секретных данных разведки, в частности военно-морской; их выдал один французский агент, и после длительной, упорной борьбы Стивен разрезал их обоих на куски в одной мертвецкой в Ост-Индии. – К несчастью, он оказался наполовину королевской крови – герцог Хабахтсталь. Он вырос, в основном, в Англии, но у него есть небольшое княжество недалеко от Ганновера и гораздо более крупное поместье на Рейне, которые, конечно, сейчас заняты французами и идеально подходят для шантажа. Старый король очень любил его, и если бы он хотел жениться, а это не так, то, возможно, заполучил бы одну из наших принцесс, но даже без этого он почти неприкасаем.

– Если я не ошибаюсь, у него высокое армейское звание – возможно, только почетное, – и значительное влияние.

– Да. Он выступает в качестве советника в нескольких государственных органах, и можно сказать, что через своего помощника, полковника Благдена, он входит в состав некоторых важных комитетов, – Наступила пауза, во время которой они оба потягивали бренди, а затем Блейн продолжил: – Конечно, не было никакой возможности возбудить против него прямое дело без абсолютно неопровержимых улик, подобных тем, что были у нас против Ледворда и Рэя, а их у нас нет. Однако нам удалось оказать на него косвенное давление. Вы не поверите, Стивен, какими поистине византийскими способами Уайтхолл умеет донести угрозу, заставить ее эхом отдаваться от стены к стене, пока она не достигнет слуха того, кому адресована.

– Какого результата вы добились?

– Поначалу превосходного. Поток информации, которая передавалась, как и во времена Ледварда, внезапно прекратился. Но вскоре этот джентльмен осознал свою безнаказанность, и в прошлом месяце мы потеряли большую часть вест-индского конвоя. Более того, он очень старый придворный и опытный министерский служащий, и я полагаю, что он смог отследить источник угрозы или близок к этому. Я боюсь его злобы, направленной на вас и на меня: он был очень привязан к Ледворду и даже, на этот их странный манер, к Рэю. Он очень озлобленный и мстительный человек... Я ни в коем случае не уверен во всем этом, Стивен, но есть одна или две вещи, которые усиливают мое беспокойство, какими бы нелепыми, нелогичными и даже суеверными оно ни казались. Во-первых, и Монтегю, и его кузен Сент-Леджер, похоже, сторонятся меня, как вы, наверное, заметили на заседании комитета, когда я...

Вошел член клуба в ярко-синем сюртуке с блестящими пуговицами; он близоруко посмотрел на них, подошел немного ближе и окликнул:

– Сэр Джозеф, вы случайно не видели Эдварда Кэдогана?

– Нет, не видел, – ответил Блейн.

– Ладно, тогда посмотрю в бильярдной.

Дверь за ним закрылась, и Блейн налил им еще бренди.

– С другой стороны, вы, наверное, помните, что просили меня добиться помилования миссис Оукс и вашего Падина за то, что они вернулись из Ботани-Бей[29] без разрешения. Мне это казалось несложным: Кларисса – вдова морского офицера, убитого в очень достойном бою, и в нужных кругах я мог бы упомянуть о ее неоценимых услугах, оказанных разведке; в то время как ваша репутация в Адмиралтействе и мнение некоторых из ваших наиболее выдающихся пациентов, несомненно, были достаточны для помилования бедняги Падина. Но мои неофициальные обращения не были удовлетворены: странные задержки, намеки на скрытое противодействие. Я не люблю делать прямые запросы, тем более представлять их в письменном виде, пока не буду уверен в положительном ответе. Я решил отказаться от обычных способов и обратиться к герцогу Сассекскому, учитывая, что вы оба являетесь членами Королевского научного общества и членами-основателями совета по борьбе с рабством, но он уехал в Лиссабон, а первые шаги в решении такого рода вопросов должны быть сделаны путем личной беседы.

– Безусловно, – сказал Стивен.

– В любом случае, – продолжал Блейн, немного подумав. – эта вторая проблема носит не более чем теоретический характер. Если эти двое не будут афишировать свое присутствие, вероятность того, что их побеспокоят, крайне мала, и я привожу этот случай только как пример пагубного влияния неприязни со стороны важного человека. Если бы он выказал свою враждебность открыто, – скажем, если бы он воскликнул: "Этот старый дурак Блейн в Адмиралтействе", – слухи бы распространились, я бы, по крайней мере, стал в какой-то степени изгоем, и ни один человек в здравом уме не поспешил бы оказать мне услугу. Это все. Я не собираюсь намекать на какую-либо прямую угрозу, нацеленную не только на меня и, возможно, вас, если эта угроза вообще существует и не является плодом измученного ума и перевозбужденного воображения.

Стивен достал мягкий мешочек, сделанный из кожи ламы.

– Это листья Erythroxylon coca, или кустарника коки, – сказал он. – Я уже давно пользуюсь ими, как и большинство жителей Перу. Если вы скатаете их в небольшой шарик во рту, добавив немного лайма, и положите его за щеку, время от времени осторожно пережевывая, то сначала почувствуете приятное теплое покалывание на языке, внутренней поверхности щек и в области гортани, а затем и в горле. Затем последует все более заметная и очевидная ясность ума, безмятежность и понимание того, что почти все тревоги не имеют большого реального значения, а большинство из них являются результатом нерациональных, тревожных и, как правило, ошибочных представлений, которые накапливаются и усиливаются прямо пропорционально ослаблению ничем не замутненной способности ясно мыслить. Я бы не советовал принимать их сейчас, если вы цените свой ночной сон, так как кока, как правило, не дает заснуть, но все же попробуйте их утром. Это чудодейственное растение.

– Если они способны уменьшить беспокойство хотя бы на полпроцента, пожалуйста, дайте мне попробовать их немедленно, – сказал Блейн. – Голландский герцог – не самая последняя из моих забот, но ситуация в Адриатике и на Мальте, не говоря уже о нынешнем кризисе в Леванте, значительно перевешивает его по значимости.

"Рингл" подошел к Шелмерстону на последних порывах угасающего северо-восточного бриза, пересек отмель и бросил якорь рядом с "Сюрпризом", немногочисленная портовая вахта которого приветствовала шхуну ожидаемыми криками:

– Где они были? Что они делали? Пьянствовали, несомненно. Почтовая карета быстрее бы доехала. Грузовой фургон на полдня бы их обогнал.

Стивен, Том Пуллингс, Сара, Эмили и Падин поспешили на берег, погрузились в два экипажа и отправились прямо в Эшгроув. Но, несмотря на всю их спешку, срочные письма, сигналы и сообщения, передаваемые семафором с крыши Адмиралтейства в Портсмут, опередили их, и, держа в руке третье из них, миссис Уильямс – невысокая, толстая, краснолицая женщина, которая от волнения была еще краснее обычного, – сказала своей дочери Софи Обри:

– "Рингл" миновал Портленд-Билл[30] в половине пятого, так что доктор Мэтьюрин обязательно будет здесь сегодня после обеда. Я считаю своим долгом – и миссис Моррис со мной согласна, – рассказать капитану Обри о постыдном поведении Дианы, чтобы он мог деликатно сообщить об этом своему другу.

– Мама, – твердо ответила Софи. – Я прошу вас этого не делать. Вы знаете, что ему нужен покой, а доктор Говерс сказал...

– Мадам, доктор Говерс, если угодно, – сказал дворецкий.

– Доброе утро, дамы, – поздоровался Говерс. – Если не возражаете, я взгляну на капитана, а потом мы сможем заняться детьми.

– Лучшего прогресса не стоило ожидать, – сказал он, спускаясь по лестнице. – но ему нужен полный покой и темнота в комнате, и, возможно, ему можно почитать вполголоса. Проповеди Блэра[31] или "Ночные размышления" Янга[32] подошли бы очень хорошо. В последнее время он очень много волновался. И он должен принимать по три этих капли в небольшом количестве воды каждый час. Вечером жидкий суп, и, может, немного сыра. Никакой говядины или баранины, разумеется.

Они с Софи поспешили к Шарлотте, Фанни и Джорджу, у которых сразу же после их поспешного приезда из Дорсета поднялась температура, начался сильный кашель, головная боль, беспокойство, жажда и склонность на все жаловаться.

Когда они ушли, миссис Уильямс тихонько вошла в комнату своего зятя, села у его кровати и спросила, как он себя чувствует. Услышав, что у него все в порядке и что он с нетерпением ждет встречи со Стивеном Мэтьюрином, она кашлянула, придвинула свой стул поближе и сказала:

– Капитан, чтобы вы могли постепенно и деликатно сообщить ужасную новость своему бедному другу, я считаю своим долгом сказать вам, что с тех пор, как родился этот умственно отсталый ребенок, Диана налегала на спиртное. Она разъезжала по округе, ужинала с людьми, живущими за тридцать километров отсюда, – иногда с такими скандальными и вульгарными людьми, как Уиллисы, – часто посещала балы и музыкальные вечера в Портсмуте и постоянно охотилась на лис, иногда даже без сопровождения конюха. Она плохая мать для бедной маленькой девочки, и если бы не ее подруга, эта миссис Оукс, ребенок был бы полностью отдан на попечение слуг. И что еще хуже, – добавила она, понизив голос. – что еще хуже, мистер Обри, – и я говорю это о своей собственной племяннице с величайшей неохотой, как вы можете себе представить, – что еще хуже, есть сомнения относительно ее поведения. Я говорю "сомнения", но... Среди прочих часто упоминался полковник Хоскинс, и миссис Хоскинс больше не принимает Диану. Миссис Моррис говорит... но вот и она сама. Заходите, любезная Селина.

– О, капитан Обри, боюсь, у меня для вас плохие новости, – воскликнула Селина Моррис. – но я думаю, вы должны знать. Я думаю, будет правильно сказать вам: ведь так легко пригреть на груди змею. Только что, по сообщению, полученному от нашего человека Фредерика Бриггса, я поймала Киллика, который направлялся по задней дорожке к помещению для прислуги с корзиной бутылок вина. "Где ты взял это вино, Киллик?", спросила я, и в своей грубой, дерзкой манере, даже не прибавив "мэм", он ответил "Мне его капитан дал" и упрямо зашагал дальше. Я крикнула, что должна доложить о нем сию же минуту, и поспешила оказаться здесь до того, как он успеет спрятать корзину или унести ее обратно в погреб. Признаюсь, я даже запыхалась.

– Это было очень любезно с вашей стороны, миссис Моррис, – ответил Джек. – но я действительно дал ему это вино.

– Ах, вот как? Ну, я же хотела, как лучше, и потому бежала со всех ног. Вот мой отец никогда бы... – Но, почувствовав, что мнение ее отца в данном случае не имеет большого значения, хотя он и был пэром, она ушла, недовольно поводя плечами, руками и даже ягодицами.

– Но, как я уже говорила, прежде чем дорогая Селина ворвалась со своим ошибочным, но очень благонамеренным сообщением, самой большой причиной для общего обсуждения и неодобрения была почти открытая – как бы это назвать? – связь Дианы с мистером Уилсоном, который управлял ее конезаводом, – самое неподходящее занятие для женщины, даже замужней, между прочим, – красивым, представительным мужчиной с рыжими бакенбардами, хотя и не идущим ни в какое сравнение с Бриггсом Селины, который жил если не в том же доме, то, по крайней мере, очень близко и в удаленной местности. Когда я видела ее в последний раз, а это было уже некоторое время назад, поскольку я никогда не упускаю случая высказать свое мнение племяннице, на что она обижается, вместо того чтобы выслушать наставления, ведь она всегда была в высшей степени непослушной...

– Но вы же мне сами говорили, что она вам предоставила средства для решения насущных проблем.

– Может, и так. Но эти деньги для нее ничего не значили: не считая огромного выигрыша, доктор М. предоставил ей в полное, бесконтрольное распоряжение слишком, слишком большую сумму, и в любом случае, Селина и я скоро вернем ей эти деньги. Однако, когда мы видели ее в последний раз, миссис Моррис была уверена, что она ждет ребенка, а потом мы узнали, что все лошади отправлены в Лондон, что конюхов уволили и что она уехала одна, без сомнения, со своим красавцем-конезаводчиком. Вам нужно как-то осторожно рассказать об этом вашему бедному другу, а то он с ума сойдет.

– Я, разумеется, ничего подобного не собираюсь делать.

Молчание Джека окончательно убедило миссис Уильямс в том, что он полностью с ней согласен.

– Честное слово, – воскликнула она в негодовании. – тогда я сделаю это сама.

– Если вы осмелитесь заговорить с ним об этом, – сказал Джек тихим голосом, который, тем не менее, был очень убедительным. – то вы, миссис Моррис и ваш слуга Бриггс покинете этот дом в течение часа.

За время его отсутствия миссис Уильямс сильно изменилась, но не настолько, чтобы в любой момент заставить себя отказаться от бесплатного питания и ночлега в просторном доме. Она плотно сжала губы и, бледная от гнева, вышла из комнаты почти с теми же жестами, что и ее подруга.

Джек откинулся на подушки. Он был слишком счастлив, чтобы долго сердиться. Он уже слышал многое из того, что она говорила о Диане: во время путешествия письма Софи, как бы нерегулярно они ни приходили, держали его в курсе общей ситуации. И хотя он знал, что взгляды Дианы на сексуальные отношения были похожи на его собственные, он не верил и десятой части этих сплетен, и особенно в то, что она сбежала с человеком, управлявшим ее конезаводом. И хотя он очень сожалел о неизбежном тяжелом разочаровании Стивена в дочери, которую тот так ждал, он чувствовал, что сам по себе их брак останется нерушимым. До сих пор он всегда сохранялся, несмотря на то, что подвергался чрезвычайным испытаниям.

Счастье и горе одновременно занимали его сознание, и отчасти для того, чтобы избавиться от этого смятения, а также от чувства вины, вызванного радостью в такое время, он решил подумать о перемене в миссис Уильямс. Диана, как и многие ее друзья, всегда была готова использовать свое знание лошадей, чтобы делать ставки. Поэтому, когда она поставила крупную сумму по тридцать пять к одному на коня, выигравшего сент-леджерские скачки два года назад, то выиграла несколько тысяч. Часть ее ставок состояла из небольших сумм, – таких, как полгинеи кухарки, выраставших до двадцати пяти старой леди Вест, чей муж, как и отец Дианы, был кавалерийским офицером, – но в основном ставки по пять гиней сделали более или менее состоятельные вдовы из Бата, любившие азартные игры, – суммы, с которыми крупные, надежные лондонские конторы не стали бы связываться, в то время как местным букмекерам, этому жалкому сброду, доверять было нельзя. Когда она расплатилась со всеми этими счастливыми женщинами, то предложила своей тете, которая в то время была без гроша в кармане и потому такой сговорчивой, взять на себя все это предприятие с целью получения прибыли, то есть стать своего рода букмекерской конторой, – это была родственница, жившая с ней в одном доме, и Диана показала ей, как вести учет. Он не мог вспомнить, в какой момент на сцене появилась достопочтенная миссис Моррис, но она во многом способствовала повышению респектабельности предприятия, а ее слуга, высокий мужчина в черном сюртуке, похожий на священника-диссидента и ожидавший, что другие слуги будут называть его мистером Бриггсом, когда-то работал у владельца скаковой лошади и был очень хорошо знаком с предметом. Беседа двух дам никогда и нигде бы не смогла их зарекомендовать, но в этом мире их принимали, как своих, и их авторитет в сочетании с надежностью, осторожностью и доступностью способствовали процветанию дела. Как миссис Уильямс совмещала это занятие с прежними твердыми моральными принципами, Джек не мог сказать, но эти принципы никогда, даже в дни ее богатства, не мешали ей усердно искать способы вложения денег, которые принесли бы ей очень высокую прибыль, – ее благосостояние погубил адвокат, предложивший ей доходность в тридцать один процент, – поэтому, возможно, все это было частью одной и той же системы взглядов. Во всяком случае, теперь она становилась все богаче и все неприятнее. Джек прокручивал в уме эту ситуацию, пытаясь подобрать подходящий афоризм, когда услышал стук колес на подъездной дорожке, шум открывания и закрывания дверей экипажа, шаги по гравию, еще несколько голосов на повышенных тонах, затем шаги в коридоре, и Стивен открыл дверь комнаты, в которой в кровати лежал Джек.

– Ах, мой бедный Джек, – воскликнул он почти шепотом. – как мне жаль видеть вас в таком состоянии, мой дорогой. У вас болят глаза и уши? Вы можете выносить разговор?

– Конечно, могу, Стивен, – довольно громко ответил Джек. – Сегодня мне гораздо лучше, и я так рад вас видеть. Но что касается моего состояния, то это всего лишь голова, а сердце у меня бьется, как у ягненка. Я получил такое письмо в среду утром, его срочно доставили от командира порта, этого прелестного человека. О, такое письмо... но скажите, как прошла ваша поездка? Все ли хорошо в Лондоне?

– Отлично, благодарю вас. Сэр Джозеф попросил меня перевезти статую для его друга в Веймуте, так что я вернулся с Томом на "Рингле", заехал за Сарой и Эмили в Шелмерстон и потом взял экипаж. Том приехал с нами, ожидая получить приказы. Отсюда слышно, как он орет на веранде. Я собираюсь взять девочек в Бархэм, чтобы они познакомились с Дианой, а потом отвезти их в "Виноградную лозу", к миссис Броуд. Но, Джек, я нахожу, что в вашем доме царит странный беспорядок. Может, мне попросить Тома говорить потише?

– Нет, ну что вы. Прошу прощения за шум, – думаю, что это Софи сверху кричит ему, – но дело в том, что дети заболели, все трое, а поскольку я лежу в постели, в доме полный хаос. Хотите узнать, что было в полученном мной письме?

– Если изволите.

– Итак, под моим началом будет "Беллона", семидесятичетырехпушечный корабль, с брейд-вымпелом и Томом в качестве капитана; "Грозный" – еще один семидесятичетырехпушечный; и три фрегата, один из которых, несомненно, "Пирам"; и, возможно, полдюжины шлюпов для крейсирования у берегов Африки, о котором мне рассказывал Хинедж Дандас. Разве это не поразительно? Скажу вам, я в полном восторге. Я думал, что это были лишь пустые, ничего не значащие обещания, слишком уж сказочно все звучало.

– Сердечно вас поздравляю с назначением, любезный друг, пусть оно принесет удачу.

– Вы ведь отправитесь со мной, Стивен, не так ли? Как вы помните, в основном все это направлено на борьбу с работорговлей; и к двадцать пятому числу следующего месяца все корабли должны быть собраны, укомплектованы людьми и снаряжены.

– Буду счастлив вас сопровождать. Но сейчас, дорогой коммодор, мне нужно осмотреть ваших детей. Я обещал бедной, расстроенной Софи сделать это, пока там будет ваш врач, чтобы мы могли объединить наши усилия. Я также пообещал вас не утомлять. Потом мне надо поспешить в Бархэм: если я не буду там до наступления темноты, Диана подумает, что мы перевернулись и лежим в какой-нибудь отдаленной, неприглядной канаве.

Настроение Джека сразу упало. Помолчав, он сказал:

– Прошло довольно много времени с тех пор, как Софи в последний раз видела ее, – кажется, из-за каких-то разногласий с тетей Дианы. Но, Стивен, не расстраивайтесь, если она куда-то уехала. Никто ведь не знал, когда мы вернемся.

Стивен улыбнулся и сказал:

– Надеюсь, мы с Дианой приедем и посмотрим, как вы встанете на ноги, через несколько дней; но пока я попрошу доктора Говерса прописать вам немного чемерицы, чтобы вы слишком не волновались и обрели целительное спокойствие. Храни вас Бог.

В гостиной он обнаружил Тома Пуллингса, который в полном одиночестве подпрыгивал и делал странные жесты; услышав Стивена, он резко обернулся, и на его лице отразился такая радость, что сам дьявол не смог бы удержаться от улыбки.

– Как вы думаете, могу я сейчас увидеть капитана? – спросил он.

– Можете, но не говорите громко и не слишком беспокойте его.

Пуллингс железной хваткой взял его за локоть и прошептал:

– Он собирается поднять брейд-вымпел на "Беллоне", и он выхлопотал мне звание капитана под его началом. Он сделал меня капитаном! Я сам теперь капитан! Я думал, этого никогда не произойдет.

Стивен пожал ему руку и сказал:

– Я так за вас рад. Такими темпами, Том, я доживу до того, чтобы поздравить вас с получением адмиральского чина.

– Спасибо, спасибо вам, сэр, – крикнул Том ему вслед, торопливо поднимаясь по лестнице. – Я никогда не слышал, чтобы радостные чувства выражались так искренне, с таким изяществом и остроумием.

– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен, целуя ее в обе щеки. – вы очень очаровательны, моя милая, но я чувствую некоторое нервное напряжение, даже небольшой жар. Я полагаю, доктор Говерс, что небольшая доза чемерицы пошла бы на пользу как миссис Обри, так и самому коммодору.

– О, коммодору, – пробормотала Софи, сжимая его руку. Они посмотрели на детей, которые на мгновение потеряли дар речи, и Стивен сказал: – Я полностью согласен с коллегой. Это поздняя стадия начала кори: посмотрите, какое опухшее, раздутое лицо у бедной Шарлотты.

– Я не Шарлотта. Я Фанни, и мое лицо никакое не опухшее и раздутое.

– О, Фанни, как тебе не стыдно! – в отчаянии воскликнула ее мать, и слезы хлынули у нее из глаз.

– Такое опухшее, что сыпь уже скоро появится, но мне жаль, что это корь, поскольку я не могу привезти своих девочек навестить больных. Как и у многих других чернокожих, у них нет иммунитета от этой болезни, и они часто умирают. А теперь, дорогая Софи, я должен пойти и забрать их. Прошу вас, не провожайте меня, – и прошептал ей на ухо: – Я так рад за Джека.

На лестнице он пробормотал себе под нос:

– Скоро я увижу личико, которое не будет ни опухшим, ни раздутым, личико девочки, не способной на столь грубый ответ.

В гостиной он не застал никого, кроме миссис Уильямс, все еще пребывавшей в дурном расположении духа.

– А где Сара и Эмили? – спросил он.

– Маленькие негритянки? Я их отправила на кухню, где им самое место, – ответила миссис Уильямс. – Когда я вошла, они не присели и не обращались ко мне "мэм". А когда я сказала: "Разве вы не знаете, что нельзя просто говорить "Добрый день" и все, как будто вы обращаетесь к кошке, и разве вы не знаете, что нужно сделать реверанс перед благородной дамой?", они только переглянулись и покачали головами.

– Вы должны принимать во внимание, мэм, – сказал Стивен. – что они провели долгое время на борту военного корабля, где нет благородных дам, к которым нужно обращаться, и где реверансы, если они и существуют, предназначаются только для офицеров.

Миссис Уильямс фыркнула, а затем сказала:

– Насколько я понимаю, они – ваша собственность, и если это так, то я должна напомнить вам, что в Англии рабство запрещено, так что вы, скорее всего, потеряете заплаченные за них деньги. Колонии – другое дело, но мы всегда должны помнить, что Англия – свободная страна и что, как только рабы ступают на английскую землю, они становятся свободными. Хотя, как иностранец, вы, конечно, не можете понять нашу любовь к свободе. Но, заключая сделку, мы всегда должны учитывать все факторы, иначе можем купить кота в мешке.

Дурной характер и природная сварливость побуждали ее добавить еще пару слов о том, что благотворительность начинается дома, поскольку, судя по их одежде и грубым манерам, они, вероятно, скорее были его фаворитками, чем рабынями, но, несмотря на всю ее сердитость, она не осмелилась продолжать. Посмотрев на нее с секунду своими необычно светлыми глазами, Стивен взял шляпу, поклонился, сказал: "Ваш слуга, мэм" и поспешил на кухню, где обнаружил, что девочки рассказывают двум отставным кокам о всем великолепии зеленого льда, который они видели у мыса Горн.

Остаток пути они молчали, любуясь такой незнакомой для них, но такой красивой сельской местностью Англии, освещенной мягким вечерним солнцем. Молчал и Стивен. Его разум, как и у Джека, был охвачен сильными эмоциями, – напряженным ожиданием и страхом, который он не мог бы описать, – и, как и Джек, он пытался отвлечься, размышляя о миссис Уильямс. Она не только превратилась из сломленной духом бедной родственницы, постоянно осознающей свою зависимость, в прежнюю уверенную в себе женщину, – хотя, конечно, доминировать она не стала, ведь Софи стала намного сильнее, – преисполненную агрессивной веры в свою правоту. Перемены также произошли в ее внешнем облике: появилась определенная, пусть и едва заметная, развязность, непринужденность, с которой она усаживалась в удобное кресло, иногда абсурдно неуместная грубость или, по крайней мере, неучтивые и совершенно неприемлемые выражения, как будто, принимая ставки, она впитывала в себя что-то низкое. "Меня бы не удивило, если бы оказалось, что она стала добавлять в чай джин", сказал он сам себе, "и нюхать табак".

Вскоре начался дождь, пейзаж стал почти не виден, и Эмили заснула на коленях у Падина. Форейтор остановился, чтобы зажечь фонари в карете, попросил прощения и еще раз спросил дорогу, и они медленно поехали дальше – цок, цок, цок. Примерно через пару километров после того, как они обменялись криками с фермерской повозкой, форейтор снова остановился, подошел к двери, попросил прощения и сообщил, что он боится, что они свернули не на ту дорогу. Ему придется повернуть, когда он найдет ворота в ограде, ведущие в поле. Это случилось раз или два, но вскоре после захода солнца они оказались в знакомой холмистой местности в окрестностях Бархэм-Даун.

Экипаж остановился перед большими средними дверями; света внутри не было видно. Девочки проснулись, встревоженные и сбитые с толку; Падин начал доставать багаж; Стивен, с сильно бьющимся сердцем, позвонил в колокольчик и постучал.

Ответа не последовало, но где-то в глубине дома, возможно, на кухне, залаяла собака. Он постучал снова, испытывая странное чувство, потом потянул за проволоку, и стало слышно, как далеко внутри зазвенел колокольчик.

Сквозь щели в двери показался свет, она приоткрылась на цепочке, и голос Клариссы спросил:

– Кто там?

– Стивен Мэтьюрин, моя дорогая. Простите, что мы так поздно.

Цепочка со звоном упала, и дверь широко распахнулась, открыв Клариссу с пистолетом в руке, освещенную стоявшей рядом на столике лампой.

– О, как я рада вас видеть! – воскликнула она, но в ее радости чувствовалось некоторое смущение. Она осторожно опустила обратно курок пистолета, – очевидно, заряженного и готового к использованию, – положила его на стол и протянула ему руку.

– Ну, вот еще, – воскликнул он. – Обнимемся! – и поцеловал ее.

– Вы совсем не изменились – сказала она, улыбаясь, и отступила назад, приглашая его войти.

– Я полагаю, вы здесь одна? – спросил он, не двигаясь с места, но оглядывая длинный темный зал и напряженно прислушиваясь.

– Да... да, – нерешительно ответила она. – Ну, со мной только Бригита.

Он вышел, расплатился с кучером и вернулся с девочками, а за ним последовал Падин с багажом.

– Вот несколько старых друзей, Кларисса, – сказал он, пропуская их вперед. – Сара и Эмили, вы должны поздороваться с миссис Оукс и спросить, как у нее дела.

– Как вы поживаете, мэм? – сказали они хором.

– Очень хорошо, мои милые, – ответила она, поцеловав их. Она пожала руку Падину, и, хотя они не очень ладили друг с другом, когда плыли вместе на "Мускате утешения", теперь путешественников тянуло к хорошо знакомому лицу и голосу в этой совершенно новой и чуждой обстановке. Обстановка была не только необычной, – в ней не было ничего похожего на корабль или порт, заполненный незнакомыми людьми, которые могли бы наброситься на тебя, – но и сам этот дом был совершенно за пределами того, к чему они привыкли. На самом деле это был необычный дом – высокий, мрачный и холодный, одно из немногих больших старых зданий, которые не претерпели изменений за последние два столетия, и в огромной передней потолок терялся где-то под самой крышей, что в такой вечер при свете единственного фонаря создавало по-настоящему мрачное впечатление.

Кларисса медленно, как бы нехотя, провела их по всей длине передней, а затем повернула направо, в устланную коврами комнату со свечами и камином. Там, за столом у огня, маленькая девочка строила карточные домики.

Кларисса пробормотала:

– Не беспокойтесь, если она будет молчать, – и Стивен почувствовал в ее голосе сдерживаемую боль.

Девочку за столом освещал камин и две свечи; она сидела вполоборота к Стивену, и он увидел стройного светловолосого ребенка, необычайно красивого, но какой-то тревожной, изменчивой красотой, напоминающей сказочного эльфа. Движения, которыми она расставляла карты, были идеально точными; на мгновение она взглянула на Стивена и остальных без малейшего интереса, почти не останавливая свою игру, а затем продолжила строить пятый этаж.

– Подойди, моя дорогая, и поприветствуй отца, – сказала Кларисса, нежно взяв ее за руку и подводя к Стивену. Девочка не сопротивлялась, сделала поклон, стоя неестественно прямо, и лишь слегка отодвинулась, когда ее поцеловали в щечку. Затем ее подвели к остальным, их назвали по именам, они тоже поклонились, и Бригита спокойно направилась обратно к своему карточному домику, не замечая их улыбающихся черных лиц, хотя на мгновение она посмотрела прямо в глаза Падину.

– Падин, – сказала Кларисса. – прошу, пройди по этому длинному коридору. Первая дверь справа от тебя, – Она подняла правую руку. – Это кухня, и там ты найдешь миссис Уоррен и Нелли. Отдай им эту записку.

Стивен сел в кресло с подлокотниками, подальше от света, и наблюдал за дочерью. Кларисса расспрашивала Сару и Эмили об их путешествии, об Эшгроуве и об их одежде. Они все сидели на диване, и девочки довольно охотно болтали, когда их застенчивость прошла; но их взгляды были прикованы к хрупкой, полностью ушедшей в себя фигурке у камина.

Миссис Уоррен и Нелли появились не сразу, так как им нужно было достать чистые фартуки и чепчики, чтобы показаться на глаза доктору: в конце концов, он был хозяином дома. Следом за ними, подволакивая лапы, вошла старая кухонная собачка с белой мордой, и первое облегчение совершенно невероятной боли Стивена – невероятной в том смысле, что он никогда не испытывал ничего подобного, – наступило, когда собака обнюхала ногу Бригиты сзади, и девочка, не прекращая аккуратных движений левой рукой, протянула к ней другую руку, чтобы почесать ей лоб, а на ее серьезном личике мелькнуло что-то вроде удовольствия. Но больше ничего не нарушало ее бесстрастного спокойствия. Она совершенно равнодушно наблюдала, как упал ее высокий карточный домик, пошатнувшийся от сквозняка; она съела свой хлеб с молоком вместе с Эмили и Сарой, не обращая никакого внимания на их присутствие; и когда Стивен благословил ее на ночь, она отправилась спать без возражений и жалоб. Со все нарастающей болью он заметил, что, когда их глаза встречались, ее взгляд скользил по нему, не останавливаясь, как если бы он был мраморным бюстом или каким-то существом, не имеющим никакого значения, поскольку оно принадлежало к другому виду.

– Она вообще может говорить? – спросил он, когда они с Клариссой сидели за ужином, угощаясь холодным цыпленком, ветчиной, сыром и яблочным пирогом: прислугу давно отправили спать.

– Я не уверена, – сказала Кларисса. – Иногда я слышу, как она бормочет что-то про себя, но она всегда замолкает, когда я вхожу.

– Что она понимает?

– Почти все, я думаю. И если только это не плохой день, она очень хорошая и послушная.

– Вы бы назвали ее ласковой?

– Думаю, да. По крайней мере, это возможно; хотя ее очень сложно понять.

Стивен некоторое время жадно ел и, отрезав себе еще кусочек сыра, сказал:

– Вы расскажете мне о Диане? Я имею в виду то, что вы сочтете нужным рассказать, – Кларисса с сомнением посмотрела на него. – Я не имею в виду любовников или что-то такое, чего нельзя рассказать о подруге. Вы ведь подружились, я надеюсь?

– Да. Она была очень добра, когда Оукс был в море, и стала еще добрее, когда он погиб; хотя к тому времени уже было совершенно ясно, что Бригита не похожа на обычных детей, и это ее чрезвычайно расстраивало, так что она слишком много пила, после чего могла наговорить глупостей и вести себя неразумно. Но она была очень добра. Она научила меня ездить верхом. О, это так здорово! Очень добра, а я, знаете ли, не такая уж неблагодарная, – сказала Кларисса, положив руку на плечо Стивена. – Но между нами была некая напряженность. Думаю, она была убеждена в том, что я являюсь или когда-то была вашей любовницей. Когда я уверила ее в своем полном безразличии к подобным вопросам, она только вежливо улыбнулась, повторив крылатую фразу "Без мужчин трудно засыпать", и я не могла убедить ее теми же откровениями, которые вы так любезно выслушали на том далеком острове, когда мы были на борту "Муската утешения", этого прекрасного корабля. Могу сказать, что я никогда не делилась этими тайнами ни с кем, кроме вас, и никогда не буду этого делать; как вы и сэр Джозеф советовали, для всего мира я гувернантка, которой не понравилась ее работа в Новом Южном Уэльсе и которая сбежала с моряком.

– Когда, как вы думаете, она стала несчастна?

– О, очень рано, задолго до того, как я с ней познакомилась. Думаю, она ужасно по вам скучала. И, судя по тому, что я слышала, роды были очень тяжелые: бесконечные схватки и глупая повитуха. Ребенка отдали кормилице, разумеется. Когда ее вернули, девочка выглядела очаровательно, и она подумала, что непременно ее полюбит. Но уже тогда в ней было это полное равнодушие. Этот ребенок не хотел ни любить, ни быть любимым. Диана никогда не сталкивалась ни с чем подобным и была совершенно сбита с толку. Ее сердце было разбито. Когда я приехала, думаю, это принесло ей некоторое облегчение, но этого было недостаточно, она становилась все более и более несчастной, и часто с ней было трудно. Я считаю, что ее тетя Уильямс была очень жестока. Время шло, а в Бригите не было улучшений. Скорее, наоборот: безразличие переросло в холодную неприязнь, даже в явное отвращение.

– Она получала мои письма?

– Пока я была здесь, их не было, – конечно, кроме тех, что мы с Оуксом привезли. Письма бы очень ее поддержали. Она начала терять надежду: ведь так много кораблей погибает в море. И, очевидно, она боялась вашего возвращения. Вскоре она возненавидела этот дом: вы бы не хотели, чтобы она его покупала; и действительно, он холодный, пустой и неудобный. До самого последнего момента она любила лошадей, но потом вдруг сказала мне, что отказывается от конезавода, хотя он был довольно успешным, и на следующей неделе их всех отправили в Таттерсоллс с мистером Уилсоном, управляющим, всех, кроме жеребца и двух кобыл, которых отправили на север, – я забыла название места. Возле Донкастера. Все конюхи, кроме старого Смита, который должен был присматривать за моим маленьким арабским жеребцом, пони и двуколкой, были уволены, хотя я знаю, что она писала своим друзьям, чтобы они нашли для них новые места. И она умоляла меня остаться здесь с Бригитой, пока она не сможет все устроить. Она оставила мне денег и сказала, что напишет. Я получила от нее одно письмо, из Хэрроугейта[33], и больше ничего.

– Она никогда не любила писать письма.

– Нет. Но она написала одно письмо, которое я должна была передать вам, если фрегат доставит вас домой. Хотите его сейчас забрать?

– Будьте так любезны.

Когда она вышла, он скатал большой шарик из листьев коки, но прежде чем она снова открыла дверь, он бросил его в огонь.

– Простите, что так долго, – сказала она. – Прошу, откройте его сразу, если хотите. Я принесу портвейна, если смогу найти.

"Стивен", прочитал он, "я знаю, ты ненавидишь женщин, лишенных мужества, но у меня больше нет сил это выносить. Если ты вернешься, если ты когда-нибудь вернешься, прошу, не презирай меня".

Кларисса вернулась с графином. Некоторое время они оба молчали; было слышно, как по карнизам стекает дождь. Наконец, Стивен налил им вина и, вернувшись в реальный мир, сказал:

– Кларисса, я бесконечно благодарен вам за то, что вы остались и присмотрели за моей дочерью. Завтра я должен ехать в Лондон с Сарой и Эмили, но, если позволите, я оставлю Падина здесь, с вами. Теперь, когда дом пуст, вам не стоит находиться в нем с одним пожилым конюхом. Я обещал вернуться в Эшгроув за неделю до отплытия эскадры, и к тому времени, я надеюсь, мы сможем придумать что-нибудь получше.

Он продолжил, наугад перебирая места и говоря, что всегда ведь есть Бат и побережье Сассекса, а в Госпорте[34] приятное морское общество, ибо такое уединенное место, как Бархэм-Даун, со временем могло бы подействовать угнетающе даже на человека с ангельским характером. Кларисса согласилась, что сам по себе дом был холодным, темным и печальным, но местность вокруг была просто отличной для конных прогулок: она очень привязалась к верховой езде.

– Конечно, хорошая лошадь – прекрасный, понимающий товарищ, – сказал Стивен с легкой улыбкой. – Но теперь, моя дорогая, когда мы выпьем этот портвейн, – а это очень приличное вино, – я хотел бы удалиться ко сну, если можно. Где мне лечь? – Задав этот вопрос, он почти сразу же понял, что тот был, или мог быть, двусмысленным, и его вдруг охватили вздорные мысли

Кларисса помолчала с серьезным видом, а потом сказала:

– Я тут подумала: в пятницу мы с Нелли убирали комнату Дианы. Там мышь свила себе гнездышко между столбиком кровати и занавеской – мягкий круглый шарик с пятью розовыми существами внутри. Она, конечно, убежала, но мы оставили гнездо в коробке, а когда она вернулась, я закрыла крышку и отнесла их в сенной сарай. Я не сразу смогла вспомнить, застилали ли мы снова постель, но теперь я совершенно в этом уверена. Там новые простыни и чистые занавески.

----------