Корейский шаманизм. Болезнь синбён, камлания кут и духи квисин

Глава 5. Шаманизм в Трех государствах и Объединенном Силла (I в. до н. э. — X в. н. э.)

Прежде чем погрузиться в историю шаманизма на Корейском полуострове, давайте разберемся с хронологией. Период Трех государств — это промежуток с I в. до н. э. до VII в. н. э. Некоторое время все три государства развивались параллельно: Когурё (37 г. до н. э. — 668 г. н. э.), Пэкче (18 г. до н. э. — 660 г. н. э.) и Силла (57 г. до н. э. — X в. н. э.). Затем Когурё и Пэкче были захвачены и Силла стало единственным корейским государством на полуострове. Соответственно, период доминирования государства Силла в VII–X веках называется периодом Объединенное Силла.

Шаманы определенно существовали во всех первых корейских государствах. В Когурё их называли саму, в Силла — ильгван, в Пэкче — ильча.

Первые упоминания шаманизма в корейских письменных источниках встречаются в «Исторических записях Трех государств» (Самгук саги, XII век). Это многотомное сочинение, которое описывает развитие государств Когурё, Пэкче и Силла с I в. до н. э. и до конца их существования. В истории Когурё описано следующее событие.

Здесь упоминается ритуал задабривания злых духов, в которых превратились после смерти Тханни и Саби. Ритуал вполне традиционный для шаманских практик. Но любопытнее упоминание свиньи, — по-видимому, животное действительно было священным в Когурё.

В период Трех государств и, судя по всему, и раньше крайне важную роль играли жрецы, толкователи знаков и знамений, знатоки духов людей и животных. Скорее всего, первые правители выполняли в том числе и жреческую функцию — были посредниками между мирами и следили за гармонией мироздания.

Одним из свидетельств в пользу гипотезы о правителе-жреце считают корону, обнаруженную в гробнице на территории государства Силла, которую так и назвали — Гробница золотой короны (Кымгванчхон). До сих пор не установлено, прижизненное это было украшение или посмертное. Корона представляет собой обруч, по бокам которого закреплены вертикальные стойки в виде оленьих рогов, а между ними, в центре, посередине лба, возвышается золотое дерево. И дерево, и рога украшены золотыми и нефритовыми подвесками. Если дерево на короне отсылает нас к мировому древу, то оно может являться и символом шаманского мирового дерева. Кстати, оленьи рога на головном уборе, хотя они выглядят и иначе, исследователи находят и у некоторых групп шаманов в России.

^{Золотая корона из гробницы Кымгванчхон}

^{National Museum of Korea}

В собрании «Оставшиеся сведения о трех государствах» (Самгук юса), составленном буддийским монахом Ирёном (1206–1289), есть прямое указание на то, что второй правитель Силла был шаманом.

Как следует ожидать, родители Намхэ тоже были непростые. Отца, основателя государства Силла, звали Хёккосе, и родился он из упавшего с неба пурпурного яйца. Мать Намхэ, Арён, появилась на свет из левого бока петушиного дракона близ колодца Арён-чон, которому и обязана своим именем. Само собой, родившийся в такой семье Намхэ должен был обладать уникальными данными. Ирён также пишет, что в период Корё кое-где сохранился обычай почитания жены Намхэ — «совершенномудрой матушки Унджесан-сонмо, ей молятся при засухе и получают помощь»[46].

Рассмотрим пример Хёккосе, юноши из пурпурного яйца. Скорее всего, когда он жил (если он жил), фамилии у него не было, а было прозвание. Но к XII веку прочно утвердилось представление, что местные жители дали ему фамилию Пак. Соответствующий иероглиф записывается как , и означает он «тыква». Основная версия происхождения фамилии — внешнее сходство того самого пурпурного яйца и тыквы-горлянки. А теперь давайте попробуем разбить иероглиф «тыква», то есть пак, на части.

Удобнее всего разделить его на две вертикальные половинки — левую и правую. Левая часть станет иероглифом со значением «дерево», что может отсылать к мировому древу и силласким коронам, иерархии духов. Значение же правой половинки — «гадание». Поэтому вполне возможно, что первый правитель государства Силла был славным гадателем-шаманом, что и нашло отражение в его фамилии.

Хотя основная версия все же связывает «тыкву» Пак с солярным культом, который присутствовал во всех государствах Корейского полуострова еще в первых веках до нашей эры. Тыква круглая и оранжевая, то есть напоминает солнце. В разных культурах правитель часто ассоциировался именно с солнцем и солнечным светом; в Корее одним из ярких «детей солнца» считается основатель государства Когурё Чумон. Если верить «Историческим записям Трех государств», разница в возрасте между Чумоном и Хёккосе — пара десятилетий, поэтому вполне возможно, что и происхождение фамилии Пак связано с популярным тогда солярным культом.

В первых веках нашей эры на Корейский полуостров проникают конфуцианство, буддизм и даосизм. Последний не получил в Корее широкого распространения, а вот конфуцианство и буддизм вскоре стали основными религиями. Да, для корейцев конфуцианство — религия, а не просто этическое учение. Буддизм утвердился как государственная идеология в Когурё и Пэкче в IV веке, а в Силла — в VI веке. Важно, что шаманизм при этом оставался популярен и успешно сосуществовал с новыми религиозными воззрениями. Для корейцев религиозный синкретизм, то есть сочетание и смешение различных учений, абсолютно естественен, и взаимопроникновение конфуцианства, буддизма и шаманизма продолжалось вплоть до конца XIX века. Даже если одна из религий выходила на первый план, от остальных полностью все равно не отказывались.

Похоже, что даже буддийские храмы в государстве Силла строили в местах, уже связанных с какими-либо ритуалами. Возможно, это было отражением не только стремления искоренить небуддийское начало, но и ожиданий людей, их верой в чудесное. Например, на горе Тхохамсан, которая упоминается во многих мифах и имеет культовое значение в системе традиционных корейских верований, был сооружен монастырь Пульгукса.

^{Одежда шаманки}

^{National Folk Museum of Korea}

Или, например, в «Оставшихся сведениях о трех государствах» в истории о монахе Адо есть перечень особых земель: «Роща небесного зеркала», «Слияние трех рек», «К югу от драконьего дворца», «К северу от драконьего дворца», «Хвост песчаной реки», «Роща, где прогуливаются духи» и «Выпрошенное затем поле». Эти названия явно намекают, что придуманы они задолго до появления буддизма и связаны с уже устоявшимися ритуалами.

Также в буддийских храмах устраивали места поклонения духам, не имевшим никакого отношения к буддизму: духу Семи звезд Большой Медведицы, горному духу и другим. Кстати, в некоторых храмах мы можем это до сих пор увидеть.

В 2018 году я обнаружила крохотный зал для поклонения сансину в буддийском храме, построенном в XVIII веке. Это был храм Поптокса, где проводили церемонии ради упокоения духа убиенного короля Танджона (годы правления: 1455–1457), которого разжаловали в принцы и казнили по приказу его собственного дяди, бывшего регента, короля Седжо (годы правления: 1455–1468). В храме Поптокса Танджон восседает на белой лошади, которую ведет под уздцы старец. Король одет в желтые имперские одежды, и изображение совершенно не соответствует правилам, установленным для портретов королевских особ. Что же касается старца, то вполне возможно, что он — еще одно воплощение горного духа сансина.

Андрей Ефимов в своей диссертации упоминает об увиденных им в КНДР во время полевых исследований 1998–2002 годов своеобразных часовнях — местах поклонения духам чхильсон, сансин и духу волка токсин. Как пишет ученый, «они расположены отдельно <…> и образуют единый комплекс, образно выражаясь вжатый в скалы»[47].

Когда говорят о шаманизме в государстве Силла, часто упоминают хваранов. Дословный перевод — «цветущие юноши», «цветочные юноши», «юноши-цветы». Юные и красивые талантливые воины перед сражениями наносили макияж и умели понимать знаки природы.

Хотя традиционно хвараны ассоциируются именно с периодом Силла и Объединенного Силла до X века, иногда хваранами называют шаманов. Во времена позднего Средневековья люди, именовавшие себя хваранами, участвовали в шаманских празднествах и выступали как специалисты по боевым искусствам. При этом, что интересно, в более ранний период, в VI веке, среди них были и девушки. Но в «Исторических записях Трех государств» мы можем найти логичное объяснение, почему силласцы отдали предпочтение исключительно мужским отрядам.

То есть, по-видимому, в основе сообщества были девушки, а юноши, которых стали набирать позднее, играли их роль. Причем речь не идет о каких-то увеселительных целях — по приведенному отрывку видно, что хвараны должны были совершенствоваться, чтобы быть представленными первым лицам государства. Кореевед Александр Соловьев объясняет, что различные «гулянья» хваранов в «Исторических записях Трех государств» — это социально-ритуальные практики, направленные на раскрытие талантов и личного потенциала хварана, а также на достижение гармонии в мире в целом[49]. При этом в идеологии хваранов не прослеживалось четко выраженной религиозной доктрины — скорее напротив, воедино смешались конфуцианские представления о иерархии, вера в Будду грядущего — Майтрейю, даосские практики и шаманские обряды. Разделить их трудно, да и в этом нет смысла: за века догматы разных религий закостенели и стали единым целым.

^{Ритуальный аксессуар в форме шляпы}

^{National Museum of Korea}

Тем не менее, судя по описаниям в «Исторических записях Трех государств» и «Оставшихся сведениях о трех государствах», хвараны выполняли функции жрецов. Они должны были следить за установлением гармонии в мире. Достигать этого они могли как военным путем, так и мирным, а также при помощи ритуалов и песенных заклинаний — хянга.

Хянга дословно переводится как «песни родной страны» или «песни на родном языке». Записывались они китайскими иероглифами, но с соблюдением актуальных для того времени правил чтения на корейском. Первое собрание хянга датируется 888 годом, однако до наших дней оно не дошло. Поэтому, если мы хотим почитать хянга, придется обратиться к буддийским памятникам периода Корё — «Житие Кюнё» (Кюнё джон, 1075 год) и «Оставшимся сведениям о трех государствах». Всего сохранилось 25 песен.

Хянга представляет собой небольшое поэтическое произведение, вписанное в определенный событийный контекст. Прямой перевод может показаться крайне странным, но такова форма заклинания, которое должно укрепить облик так называемого старшего[50], исправить его неверный облик или изгнать врага. Поэтому рассматривать хянга нужно исходя из определенной логики. При анализе обязательно учитывается контекст, событийная рамка, в которой герой сочиняет хянга. Следует принимать во внимание время года и время суток, расположение героев хянга, их действия или отсутствие оных. Глубочайшие исследования в области хянга провела советский и российский кореевед Марианна Никитина (1930–1999). Сейчас мы познакомимся с несколькими хянга и попробуем понять базовый алгоритм их составления.

Рассмотрим две хянга, первая из которых укрепляет облик старшего, а вторая — исправляет. Первая называется «Славлю хварана Кипха»[51]. Читая, обратите внимание, как именно происходит ритуальное движение в хянга.

Лирический герой находится на берегу. Первое, что он делает, — поднимает голову. Стоит ночь, но на темном небе сияет луна. Она не скрыта облаком, недвижима и спокойна. Затем лирический герой опускает взор. Стоя на берегу реки, в отражении темных вод он видит все ту же яркую незамутненную луну. Здесь она — одно из олицетворений хварана по имени Кипха, и соответствие луны на небе ее отражению в воде является доказательством истинности облика Кипха. Второй объект, с которым лирический герой сравнивает старшего, хварана Кипха, — это кедр, которому не страшен иней. Кедр относится к семейству сосновых, то есть он спокойно переживает разные времена года, не меняя цвет и не теряя хвою. Это важно: хвойные деревья, особенно кедр и сосна, в Корее почитались как символ благородного человека, который в любое время остается верен своему пути и долгу.

Соответственно, в этой хянга мы видим, как лирический герой убеждается (скорее всего, не в первый раз) в истинности облика хварана Кипха, человека явно незаурядного и талантливого. Теперь рассмотрим обратную ситуацию в хянга «Песня о кедре».

Ситуация, в которой была сложена хянга, такова. VIII век, период Объединенного Силла. Благородный мужчина по имени Синчхун, явно хваран, раз он складывает хянга, дружен с государем Хёсоном (717–742; годы правления: 737–742). Они часто играют в шашки в дворцовом саду под кедром, и Хёсон постоянно говорит, что его привязанность к Синчхуну так велика, что если и случится так, что забудет он о друге, то изменится даже кедр. А как мы уже знаем, кедр — хвойное дерево, зимой и летом — одним цветом. Но, увы, Хёсон слово свое не сдержал и, когда награждал подданных, о Синчхуне совсем забыл. Зато о данном государем обещании помнил Синчхун: он сложил приведенную выше хянга и прикрепил к кедру. Дерево тут же пожелтело и зачахло, словно и в самом деле свидетельствуя, что правитель не сдержал своих слов. Хёсон узнал об этом, смутился и наградил Синчхуна и титулом, и жалованьем. После этого кедр снова ожил.

В этой хянга Синчхун намекает, что его правитель изменился и перестал соответствовать надлежащему идеальному образу старшего. С точки зрения структуры хянга снова, как и в хянга о хваране Кипха, прослеживается движение снизу вверх. Лирический герой смотрит снизу вверх на старшего, при этом тот ассоциируется с кедром. Предложена характеристика кедра: он не вянет осенью, остается неизменным. А значит, неизменными должны оставаться и нравственные качества старшего. Тем не менее правитель не сдержал обещание и изменил свой облик, на который подданный смотрел снизу вверх. Он перестал быть подобен кедру.

Затем лирический герой смотрит вниз: он глядит в воду, которая неспокойна и мутна, и отражение луны в ней толком не разглядеть. Если мы сравним эту хянга с предыдущей, о хваране Кипха, то поймем, что образ Хёсона подчеркивает несостоятельность старшего как образца для подражания. Более того, из-за изменений в облике старшего нарушается и гармония в мире.

Чтобы подробнее разобраться в структуре хянга, я советую прочесть книгу Марианны Никитиной «Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом». Нам же сейчас важно то, что хвараны составляли хянга — заклинания, которые могли влиять на окружающий их мир и изменять его. При этом хвараны не становились проводниками для незримых духов, а выполняли определенный ритуал. Это, кстати, согласуется с делением шаманов по регионам: для южного региона, который исторически связан с государством Силла, характерны ритуальные практики, а не транс и прямой контакт с незримыми духами. Интересно, что есть и хянга, где лирический герой взаимодействует с буддийскими божествами: например, «Песня о Кваным», сложенная по наущению матери слепым ребенком и адресованная изображению Кваным — бодхисатвы Авалокитешвары, которого в Китае и Корее представляли в женском обличье.

Здесь мы снова видим движение снизу вверх: стоя на коленях, ребенок обращается к изображению бодхисатвы. Судя по тексту, который следует далее, Кваным услышала его и помогла обрести зрение.

^{Танец Чхоёна в иллюстрированной летописи ыйгве}

^{“” CC BY , /}

Еще одна замечательная хянга, которая часто упоминается и которая имеет прямое отношение к шаманизму, — это «Песня Чхоёна». Она относится к категории хянга для изгнания врага. Монах Ирён в «Оставшихся сведениях о трех государствах» называет Чхоёна одним из семи сыновей дракона из Восточного моря. Дракон и его дети вышли на берег во времена правления короля Хонгана (875–886), который построил в честь дракона буддийский храм. Как пишет Ирён, «восхваляя добродетель, дракон с сыновьями представил танец и исполнил мелодию»[52]. Когда дракон и шестеро его сыновей вернулись в морское государство, Чхоён остался при дворе короля Хонгана и стал помогать ему в управлении. Хонган женил Чхоёна на красавице и пожаловал ему звание чиновника девятого ранга. Но девушка очаровала не одного Чхоёна — дух лихорадки (или дух морового поветрия) тоже возжелал ее. Обратившись человеком, он тайно разделил с ней ложе. Чхоён обнаружил это и, как подобает волшебному существу, сложил хянга, дабы прогнать духа.

Чхоён исполнил хянга и танец, а после отступил. Дух лихорадки не смог более сохранять человеческий облик. Обратившись, он преклонил колени перед Чхоёном и покаялся. Более того, он также обещал, что впредь не войдет в ворота того дома, где будет изображение Чхоёна. Поэтому в деревенских домах лик Чхоёна часто вешали на ворота, особенно в начале года. Кореевед Лев Концевич пишет также, что позднее Чхоёна стали ассоциировать с воплощением Рахулы, старшего из шестнадцати последователей Будды, «ибо он обладал качествами бодхисатвы терпения», и индийским демоном Раху[53].

Хотя все случилось в приватной обстановке, хянга и танец Чхоёна стали широко известны. Хянга вошла в «Оставшиеся записи…» Ирёна, а танец Чхоёна, который называется чхоёнму, в 2009 году даже был включен в список Нематериального культурного наследия ЮНЕСКО в Республике Корея. Согласно описанию, он относится к «придворным танцам и является единственным танцем среди придворных, исполнение которого происходит в образе человека». Также танец называют обан чхоёнму — «танец Чхоёна по пяти направлениям».

Исполняют танец в маске, изображающей лицо Чхоёна. На голове его шапка само с цветком пиона и веткой персикового дерева, отгоняющего злых духов. В одном ухе — крупная серьга. Маска представляет Чхоёна смуглым, с большими глазами, мясистым носом, с усами и бородой. Подобную внешность редко встретишь у жителей Кореи. Конечно, это можно объяснить тем, что Чхоён был сыном дракона Восточного моря и носителем энергии ян. Но некоторые исследователи предполагают, что прототип Чхоёна — араб, приплывший в Силла по морю благодаря Великому шелковому пути. Корейский полуостров в силу географического положения оставался в стороне от основных торговых путей, однако археологические находки подтверждают, что контакты были.

^{Современный танец Чхоёна}

^{Yeongsik Im / Shutterstock}

Так или иначе, в чхоёнму обычно участвуют пять человек, каждый из которых носит маску Чхоёна и одеяние одного из пяти цветов: желтого, зеленого, красного, белого и черного с длинными белыми рукавами. Цвета выбраны не случайно. Желтый связан с центром, зеленый — с восточной стороной, красный — с южной, белый — с западной, а черный — с северной. Длинные белые рукава — распространенная деталь шаманской одежды.

Открытым остается вопрос о связи Чхоёна и дракона, да и в целом о многообразии драконов в историях о Трех государствах. По-видимому, на Корейском полуострове их культ возник задолго до появления буддизма и конфуцианства и распространялся с юга благодаря австронезийцам. Позднее древний культ дракона слился с уже давно вошедшим в буддийский пантеон образом этого существа как одного из восьми охранителей учения Будды. Поэтому драконов в корейской мифологии достаточно много и функции у них могут быть абсолютно разные. Они могут встречаться и в буддийских историях. Например, в «Жизнеописаниях достойных монахов Страны, что к востоку от моря» (Хэдон косын чон, XIII век) в биографии буддийского настоятеля Вонгвана из Силла присутствуют морской дракон и девушка-дракон из Западного (Желтого) моря. Давайте рассмотрим интересный отрывок из жизнеописания[54].

Мы видим, что буддийский наставник оказывается сильнее, чем девушка-дракон, и даже способен обмануть Небесного посланца. Конечно же, не из эгоистичных помыслов, а во имя милосердия — спасая сначала родину от засухи, а затем девушку-дракона от кары за ее доброту.

История Вонгвана достаточно занимательная и помимо этого эпизода: до встречи с девушкой-драконом он повстречал невидимого всесильного духа, который спустя годы все-таки явился… в образе черного облезлого кота! Судя по корейским буддийским историям, божества нередко выбирают именно такие нестандартные формы, чтобы проверить, насколько чисты помыслы верующих.