- Поперечный! Закрой дверь и никого не пускай. – Потом – секретарше: - Ирина! Выйди и перепиши опоздавших. – Когда секретарша торопливо процокала за дверь – к притихшему залу: - В напряжённое время восстановления народного хозяйства преступно растрачивать драгоценное рабочее время на ожидание разгильдяев и нарушителей дисциплины.
Патетическое негодование руководителя как-то не увязывалось с ещё большей потерей драгоценного рабочего времени на собрания в рабочую смену. Однако у русских это не считалось преступлением, и было удобно для всех: начальству обеспечивало лёгкую организацию 100%-ной явки работников, а рабочим оставляло свободным время после смены. Все давно привыкли к отождествлению собраний, заседаний и других общественных мероприятий с производственным процессом.
Владимир был уже на третьем таком собрании и быстро научился пропускать мимо ушей всё, что говорилось с трибуны. Некоторые умудрялись даже подрёмывать, изредка роняя голову вперёд.
Вот и сейчас, когда воодушевлённый ролью главного докладчика председатель профкома призывал присутствующих откликнуться на призывы партии и правительства и поддержать почин ивановских ткачих, взявших встречные повышенные обязательства по выполнению послевоенной пятилетки восстановления народного хозяйства в четыре года, один из заднескамеечников, убаюканный призывами, отчётливо всхрапнул, да так громко, что все три президиумных богатыря встрепенулись, а несчастный оратор даже замолк на полуслове и беспомощно оглянулся на Илью Муромца.
- Кто?! – грозно спросил тот, поднявшись стальной глыбой над кумачовым барьером и вперив пронзительный взор в кучу затаившихся храпунов.
Зал затих так, что было слышно жужжание мухи, отчаянно бившейся от страха о стекло в безуспешной попытке вырваться на волю. Не выдержав накала тишины, из болота медленно и неуверенно поднялся, опустив повинную лохматую голову, пожилой небритый мужик с неприметным лицом кирпично-бурого цвета, давно не знавшим мыльной воды.
- Гнать в шею!! – распорядился вседержитель, и Филонов сразу застолбил распоряжение в своём блокноте. – Чей?
- Мой, - почти неслышно признался Поперечка, оторвавшись от закрытой двери.
Директор поиграл бордовыми желваками величиной с грецкий орех, потом, обдумав ситуацию, вынес окончательный вердикт, очевидно, пожалев услужливого начальника колонны.
- На первый раз – строгача, и квартальную премию – долой! Всё! Продолжаем.
Больше никому не только храпеть, но и дремать не хотелось. Профсоюзник в темпе скомкал свои призывы, сочинённые вместе с Филоновым и одобренные директором и Шендеровичем.
- Кто хочет выступить? – воззвал к снова замершему в напряжённой тишине залу взявший бразды правления собранием Емеля. – Смелее, смелее, товарищи.
Но товарищи выступать не хотели, и пришлось прибегнуть к резервному варианту.
- Может, ты, Горюшкин?
Заранее предупреждённый плановик-нормировщик взбежал на трибуну и бодро отмолотил по согласованной бумажке, что работники автобазы, все как один и т.д…. Поскольку скудные резервы на этом исчерпались, пришлось самому Филонову под угрожающим взглядом правого соседа продолжить тягомотину и подтвердить единодушный порыв, а присутствующие в этом едином порыве, все как один, проголосовали за дополнительное ярмо и облегчённо задвигались, радуясь своему энтузиазму. Тогда поднялся директор, сказал, что не сомневался в этом самом энтузиазме и пообещал, со своей стороны, подогреть его, нещадно наказывая опаздывающих, прогульщиков, лодырей, воров, бракоделов, пьяниц и всех остальных нарушителей трудовой дисциплины и распоряжений руководства, сдерживающих единодушный трудовой порыв коллектива, вплоть до предания таких скорому и беспощадному суду. Придётся работать сверхурочно, обрадовал он, и никаких отгулов, отпусков и увольнений по собственному желанию. А руководители подразделений несут одинаковую дисциплинарную и уголовную ответственность вместе с нарушителями дисциплины.
«Вот и окончательно захлопнулась клетка», - горько подумал Владимир. – «Ничего не остаётся, как облиться повинными слезами, встав на задние лапки перед тем, кого на собрании почему-то нет».
Все энтузиасты стали дружно подниматься, чтобы скорее выйти на свежий воздух, но были остановлены неутомимым Филоновым.
- Товарищи! Попрошу внимания. Вы хорошо знаете, что религия – опиум для народа. Сейчас один из одурманенных попами, хорошо известный вам слесарь ремонтного цеха, расскажет о своём бывшем религиозном угаре и с точки зрения нашей передовой марксистско-ленинско-сталинской материалистической науки критически разберёт содержание Евангелия – основного мракобесного устава церковников. Давай, Иудин, крой их, мать за ногу, - и заржал, приглашая всех последовать примеру. Но склонных к атеистическому веселью, кроме заулыбавшегося Прокопенко, не оказалось, и благополучно вырвавшийся из пут религиозного дурмана слесарь, приодетый по случаю в новую косоворотку и выделенные по талонам тёмно-серый бумажный пиджак и такие же штаны, втиснутые в кирзачи, обильно смазанные воняющим дёгтем, словно критик только-только появился из преисподней, приступил к путаному научному докладу, в котором, старательно считывая текст с бумажек, доказывал, что дева Мария была проституткой, Христос – незаконнорожденным сыном римского солдата, апостолы – римскими стукачами, а книжка сочинена жидами для оболванивания русского народа и подчинения еврейским капиталистам. Употев до полного истечения, принудительный эксперт священного писания скоро, слава богу, кончил. Все дружно похлопали, соглашаясь с вымученными выводами, и, наконец-то, освободились для дела.
Владимир, заранее смиряя себя, пошёл к Шендеровичу, но кабинет главмеха оказался заперт.
- Васильев! – окликнула секретарша. – Тебе повестка. – Она всем, кроме начальников служб и автоколонн, говорила «ты», подчёркивая тем самым свою значимость и превосходство. – Распишись.
«Вам надлежит явиться к 10 часам в каб.15 к следователю НКВД Вайнштейну» - значилось в повестке. «Наверное, по поводу лесной банды», - решил Владимир. – Коробейников предупреждал, что должны вызвать», - и пошёл отпрашиваться к Поперечке.
- А работать кто будет? – заблажил тот. – Ты слышал, что сказал директор? – Но, изучив повестку ещё раз и не найдя в ней ни малейшей зацепки, чтобы перенести визит в правоохранительное заведение на другое время, буркнул, отомстив за бессилие: - Пешком иди.
Времени хватило только на то, чтобы добраться до зловещего здания с колоннами, памятного со времени трагической гибели Горбовой. Отметившись у дежурного и поднявшись на второй этаж, он по подсказке дежурного нашёл на этаже нужный кабинет и негромко постучал дрожащей рукой, чувствуя, что и весь слегка сомлел, хотя и знал, зачем вызван.
«А вдруг не то? Нет, чтобы указать в повестке причину вызова. Темнят, защитнички, для страха трудящихся».
- Войдите, - раздалось из-за двери как глухой звук набата.
Владимир вошёл… и сразу к нему устремился Коробейников.
- Привет, - схватил за руку и крепко пожал своими двумя.
Владимир от неожиданности не сразу и узнал командира ястребков без кавалерийской шинели, в новенькой форме с блестящими золотом погонами. Даже тёмный ободок от фуражки на лбу почти слинял, и только весёлые карие глаза были всё те же. Они дружелюбно вглядывались в лесного побратима, давая понять, что ничего страшного не предвидится.
- Вот он, смотри, какой красавец, - отпустил он, наконец, руку шофёра, обратившись к сидящему за столом, тоже старшему лейтенанту, очевидно, следователю.
Смутившись от женской похвалы, Владимир нерешительно протянул следователю повестку, тот взял её и, не глядя, положил на край стола.
- Садись. – И Коробейникову: - И ты успокойся.
Далее последовали неторопливая, затяжная процедура оформления протокола допроса случайного участника разгрома банды Грача на лесной опушке у дорожного завала, запомнившегося на всю жизнь, и свидетеля самоубийства экспедитора. Владимир подробно изложил хорошо запомнившееся содержание рапорта Коробейникова, давая возможность следователю записать, и замолчал в ожидании дополнительных вопросов. Молчал и следователь, наклонившись над записями и о чём-то размышляя. Потом откинулся на спинку стула, вытянув обе руки на столешнице и пристально вглядываясь в побледневшее лицо шофёра, процедил:
- Или тебе сверхъестественно повезло, в чём берут сомнения, или ты что-то недоговариваешь или рассказываешь немножко не так, как было. На чём остановимся?
На помощь, поднявшись со стула у окна, пришёл Коробейников.
- Боря, ты себе-то когда-нибудь доверяешь?
Снисходительно ухмыльнувшись краем рта, следователь, не обидевшись на провокационный выпад, ровно ответил:
- Только в рамках служебной необходимости.
- Если хочешь поверить в сверхъестественное везение, как ты выразился, побывай с нами в лесу. Хочешь, устрою?
Боря отрицательно приподнял руки и, сдаваясь, пододвинул протокол Владимиру.
- Прочти и распишись.
В кратком казённом изложении голых фактов кровавая встреча с бандой Грача выглядела придуманной, книжной, но, по сути дела, верной, и Владимир, сосредоточившись, чтобы нечаянно не дрогнула рука, подписал документ, оставив автограф в архивах русской контрразведки.
- Теперь ты, - подвинул Вайнштейн протокол по направлению к Коробейникову.
- А мне-то зачем? – удивился тот.
- Таков порядок.
- Перестраховываешься?
- Я же сказал, - начал заводиться правоохранительный бюрократ, - таков порядок.
- Чёрт с тобой, - смирился Коробейников и размашисто, нервно подписал бумагу.
«Теперь агент американской разведки и советский чекист повязаны одной верёвочкой», - подумал Владимир.
- Вы свободны, - закончил рандеву хозяин кабинета, подписал повестку, отдал шофёру и углубился в открытую папку с какими-то другими бумагами и фотографиями.
- Пошли, - насупился Коробейников, увлекая Владимира за локоть.
В коридоре Владимир, ощутив мокроту под мышками, прерывисто вздохнул.
- Серьёзный дядька, - осторожно охарактеризовал он следователя.
- Из Москвы прислали, - вяло объяснил Коробейников, продолжая держать Владимира за локоть. – Чем-то там проштрафился, вот и осторожничает, - и добавил убеждённо: - Долго и у нас не продержится. – Потом, видимо, решив, что теперь подопечному ничто не угрожает, отпустил локоть, пошёл рядом и чуть впереди, показывая дорогу. – Вот кому не завидую, так следователям. У нас, если ошибёшься, смерть примешь от вражеской пули, на людях, и похоронят по-божески, а у них – тихо, от своих и в подвале. Сегодня был, а завтра никто не скажет, где. Ладно. У нас сейчас не о нём забота. Идём к генералу, к Кравченко.
- Зачем?
- Там узнаешь. Помнишь ещё, как надо отвечать по уставу, если будет хвалить?
- Напомни. – Эту вероятность янки при разработке легенды, конечно, упустили. – На фронте всё проще.
- Служу Советскому Союзу. Вспомнил? Вызубри, пока идём, - Коробейников весело рассмеялся, поощрительно хлопнув ведомого по плечу. – Стой здесь.
Он вошёл в кабинет, двери которого ничем не отличались от всех остальных, только отсутствием номера, и через минуту вернулся, оправил гимнастёрку, портупею, пригладил волосы и критически оглядел шофёра.
- Не мог переодеться, что ли?
- Не мог: мне утром на работе повестку дали, еле-еле успел добежать до вас.
- Засранец Вайнштейн! Вчера должен был отправить повестку. Пошли.
В маленьком генеральском предбаннике сидели машинистка в форме младшего лейтенанта и капитан, очевидно – адъютант, внимательно изучающий ногти.
Коробейников приоткрыл внутреннюю дверь, обитую тиснёной коричневой кожей.
- Товарищ генерал…
- Входите, - раздался внушительный басок из генеральского логова, и они вошли: сначала Коробейников, а за ним, держась за спиной старшего лейтенанта, Владимир.
- Чего прячешься, герой? – улыбкой встретил их долговязый генерал с типичным хохляцким висячим носом и большими залысинами на скошенном к затылку лбу. – Здесь страшнее? – он засмеялся, ободряя героя, открытого отступившим в сторону Коробейниковым и оказавшегося лицом к лицу с отцом, вырастившим и воспитавшим профессионального палача. – Вот ты какой… крепыш. Бугай! – и протянул руку, цепко сжав ладонь бугая и внимательно вглядываясь в лицо крепыша. – Теперь верю, что мог один с бандой справиться.
- А Вайнштейн не верит, - некстати вклинился Коробейников с ябедой.
Сбитый с мажорного тона, генерал перестал улыбаться и поморщился, ему хотелось продолжать роль отца-командира.
- Банду уничтожили истребители под командованием старшего лейтенанта Коробейникова, - возразил крепыш-бугай, заметив неудовольствие, промелькнувшее на лице чекистского бонзы, - я только нечаянно начал, да и то не вовремя.
- Ещё и скромник, - не то похвалил, не то облаял генерал. – Хвалю!
Сзади глухо хлопнула дверь, обдав спины воздухом, и в кабинет генерала Кравченко, не обращая внимания на присутствующих, вошёл капитан… Кравченко.
- Познакомься, - обратился отец к сыну, указывая на Владимира, - один укокошил полбанды. Коробейникову осталось только добить уцелевших деморализованных гадов.
Младший Кравченко нехотя обернулся к Микуле Селяниновичу, окинул равнодушным взглядом глубоко посаженных глаз с тёмным оттенком коричневого цвета, вяло подал тонкую руку с холодной ладонью.
- Этот – может, - сказал тусклым голосом.
- Знакомы? – удивился отец.
- Встречались, - ответил сын, недовольно отворачивая от обидчика стрельбы на самодельном полигоне, за мастерскими автобазы, худое лицо с выступающими вперёд челюстями, смахивающее в профиль на ослиную морду. И даже оттопыренные уши порозовели.
Мелодично зажурчал телефон. Генерал прошёл за стол, снял трубку с красного аппарата, выслушал абонента, коротко ответил: «Есть! Буду», положил трубку на рычаг и пальцем поманил к себе шофёра, оказавшегося известным всему чекистскому люду, от лейтенанта до генерала. Владимир подошёл к столу и выжидающе остановился. Генерал взял со стола красную коробочку с подложенным под неё плотным бумажным удостоверением с красной надписью и торжественно обрадовал:
- За проявленное мужество и героизм при ликвидации банды немецких прихвостней министр внутренних дел республики наградил шофёра центральной автобазы Васильева Владимира Ивановича боевым орденом Красной Звезды.
Вышел из-за стола, вручил советскую регалию растерявшемуся от неожиданно привалившего счастья американскому прихвостню немецкого производства, забывшему ответить по русскому уставу, и ещё раз удостоил пожатием руки. Потом вернулся за стол, нажал кнопку, и тотчас в дверях возник адъютант. «Проводи», - приказал начальник и плотно уселся за стол, давая понять, что церемония закончена, и пора лишним выметаться вон. Адъютант, ничего не объясняя, поскольку в этом здании такое не принято, негромко скомандовал: «За мной!», и троица удалилась, оставив в кабинете родственную пару.
Русская звезда жгла ладонь, и Владимир, идя за адъютантом по длинному коридору, испытывал нестерпимое желание выбросить её в первую же мусорную урну. «С другой стороны», - подумал он, остывая, – «это первая настоящая награда. И какая разница, кто наградил – немцы, американцы, русские? Главное - не за выслугу, а за конкретный личный подвиг, и пусть останется памятью».
Генеральский хлыщ завёл их в дежурку у входа, где навстречу из-за углового столика поднялся моложавый штатский очкарик в потрёпанном тёмном костюме и представился, не решаясь подать руку:
- Специальный корреспондент газеты «Советская Белоруссия» Картопляник.
- Принесёте мне на утверждение, - приказал корреспонденту цербер и удалился, оставив шофёра и его покровителя во власти хирурга с пишущим скальпелем.
- Генерал Кравченко в общих чертах обрисовал мне ваш подвиг, - обратился препаратор человеческих судеб к пациенту, - но хотелось бы получить более полную информацию.
И он начал задавать идиотские вопросы про тогдашнее самочувствие героя, не подозревая, что там всем владел страх. Не добившись ничего толком, начал свирепеть, и тогда в разваливающееся интервью вмешался свидетель. Он, не жалея красок, описал знаменательную битву на лесной дороге, почти вторую по значимости после Сталинградской, в которой с яркой силой проявились лучшие черты советского человека: оптимистическая самоотверженность, глубоко осознанный героизм, пролетарское бесстрашие, беззаветная преданность непобедимым и вдохновляющим идеям социализма и всенародный патриотизм, - позволившие простому шофёру без колебаний в одиночку вступить в неравную схватку с оголтелыми недобитками лесных оборотней с фашистскими лицами и одержать убедительную победу. Слушая бесстыдный панегирик себе, Владимир то краснел, то бледнел, пытаясь прервать бессовестное краснобайство Коробейникова и с горечью вспоминая осечку пистолета, приставленного к виску. И ещё он думал о том, что чем чаще упоминаются детали трагического события, тем скорее они теряют тождественность с фактами, и всё происшедшее приобретает иную окраску и смысл. Почти заполнивший блокнот, настырный писака дважды сфотографировал измученного воителя и пообещал скорую публикацию.
Когда, наконец, вышли на улицу, Владимир спросил:
- Твоя работа? – имея в виду награждение и корреспондента.
- Трепи, герой, - засмеялся Коробейников. – Такова ваша участь. Знаешь, как у нас, у русских: хочется, как лучше, а получается хуже некуда. Готовь магарыч: вечером приду. Не прогонишь?
- Не только не прогоню, но в наказание ночевать оставлю.
Коробейников снова засмеялся, соглашаясь с приятной перспективой.
- Тогда – до вечера.
Они пожали друг другу руки и разошлись.
- 9 –
Ему показалось, что он пробыл в белоколонном вертепе с чекистскими чертями целую вечность, а на самом деле прошло чуть более полутора часов, и можно было, если хорошенько поднажать, успеть обратно до обеда.
Так и получилось, но смысла не имело, поскольку Шендеровича по-прежнему не было, а спешащий на обед Поперечка и вовсе обрадовал: главмех заболел и неизвестно, когда будет, а ему, Васильеву, возить лесоматериалы с товарной станции на строящуюся ТЭЦ и быть под загрузку надлежит к часу. Сегодня по городу его подменяет другой, но завтра замены не будет.
- Зачем вызывали-то? – не удержался от любопытства.
- Да так, по пустякам, - разочаровал ускользающий от откровенности непонятный шофёр, - спрашивали про поездку в Гродно.
- И всё?
Владимир не ответил. У него оставалось ещё немного времени, чтобы забрать и отвезти домой радиоприёмник.
Окосевший до остекленения глаз Могильный, сидя за столом в каптёрке, замедленно перебирал бумаги, отправляя большую часть в мусорный ящик.
- Капут, - бодро сообщил он. – Завтра буду за рулём эмки. Засосать больше нечего, Авдей отключился и залёг у себя под столом, а мне уходить не хочется: привык. Ты как?
- Заявление накатал, но Филонов говорит, что не отпустят, пока не укажу, куда собрался переходить.
Счастливый несчастливец покачался на скрипящем стуле, обдумывая чужую ситуацию, и сделал-таки практичный вывод:
- Как Шендерович захочет, так и будет. – И совсем неожиданно посоветовал: - Я бы на твоём месте не рыпался: лучшей работы, чем здесь, не найдёшь. Чего пришёл-то?
- Ящик забрать.
- Давай помогу.
Они вдвоём, с постоянной опасностью, что уволенный начальник выронит бесценный груз, дотащили запакованный подарок до студебеккера и втиснули в кабину.
- Бывай, - в последний раз разрешил Могила и, не ожидая ответа, неестественно прямо пошагал доревизовывать архив.
Сергей Иванович вышел на звук мотора.
- Обедать?
- Нет, - отказался Владимир, - не успею: к часу должен быть на товарной станции. Если дадите с собой чего-нибудь, возьму.
- Кружку молока – только что принёс с базара – успеешь выпить со свежим хлебом. А я пока соберу.
- Вот, - открыл Владимир кабину, - привёз.
- Что это? – недоумевающее спросил Сергей Иванович.
- Радиоприёмник вам.
- Целая радиостанция, - удивился именинник размерам дара. – Он же, наверное, бешеных денег стоит?
- Чего их жалеть, - небрежно произнёс даритель, не испытавший ещё дефицита товарного эквивалента. – Сегодня – есть, завтра – нет, послезавтра – может, будут, а радио теперь всегда с нами. – Он взялся в одиночку выгружать громадину, удивляясь собственной резвости в Вильнюсе.
- Погоди, - остановил хозяин радиоприёмника, - не списывай старика до времени.
Не торопясь, они затащили и поставили радиоокно в мир на пол в комнате владельца.
- Вечером распакуем, - пообещал Владимир и заторопился на кухню.
Пока он, заглатывая молоко и давясь сырым липким хлебом, управлялся со скудным обедом, Сергей Иванович аккуратно завернул в чистую тряпицу всё тот же хлеб и две пластинки размягчившегося солёного сала с продольными коричневыми прожилками мяса.
- Доживёшь до вечера?
- Угу, - с плотно набитым ртом согласился Владимир, кое-как справился и, вынув из кармана 200 рублей, смущённо обратился к кормильцу:
- Сергей Иванович, я без вашего разрешения пригласил в гости того командира ястребков, ничего?
- Пусть приходит, - не раздумывая, разрешил хозяин, - примем по-холостяцки. Правильно сделал.
- Тогда возьмите деньги и купите что-нибудь, только не водки, лучше – коньяка: он, как и мы – не выпивоха.
- Совсем хорошо, - обрадовался Сергей Иванович. – Сашку позовём и устроим мальчишник. Всё сделаю, езжай.
Владимир успокоенно вздохнул, сел в машину и заспешил на станцию за пиломатериалами, не подозревая, что вечерний мальчишник не получится.
Рабочая половина дня была на удивление активной и кончилась быстро. Тем более что оказалась укороченной: работяги на станции, взвинченные предстоящим авансом, лихо закидывали в кузов доски и брус, подбадривая друг друга подначками пополам с матом, и на ТЭЦ тоже при разгрузке не задерживали. Но когда к 4-м часам приехала кассирша, производственный пыл станционных угас, и рабочий день закончился. Бригадир, тоже обрадованный деньгам, щедро удвоил Владимирову выработку, и тому ничего не оставалось, как только вернуться восвояси. Поперечка чуть не взвыл, увидев возвратившегося раньше времени обрыдлого подчинённого, навязанного бригаде по каким-то неясным личным причинам главмеха, но, когда рассмотрел привезённые в общий котёл тонно-километры, успокоился, только посоветовал не маячить на виду, а заняться машиной, что Владимир и сделал.
К шести уже подходил к дому. В нетерпении взбежал на крыльцо, вошёл в кухню и остановился, улыбаясь, увидев дружную пару.
- Хорошо выглядите!
У плиты, уставленной дымящимися и плюющимися кастрюлями и шипящими и шкворчащими жирными брызгами сковородами, колдовал боевой командир ястребков, опоясанный поверх формы цветастым фартуком. А у стола, засыпанного мукой, раскатывал упругое тесто в тончайший блин боевой партизанский комиссар, тоже в фартуке, но с более скромной расцветкой. Рядом с ним на двух стульях в противнях ровными рядами лежали малюсенькие вздувшиеся булочки. Сноровистые руки комиссара, обнажённые по локоть, нарезали из блина стаканом кругляши, в которые он прятал пряно пахнущий мясной фарш, защипывая булочку с одного бока. То и дело готовые изделия, как из автомата, пополняли ряды неизвестного русского продукта, и было хорошо и интересно наблюдать за его рождением.
- Хватит глазеть, - прервал пустые наблюдения освоившийся гость, - иди, переодевайся, поможешь Сергею Ивановичу лепить пельмени.
- Сам управлюсь, - отказался хозяин. – Приводись в порядок – как раз всё будет готово.
- Жалеет тебя комиссар, - подтрунил Коробейников.
- А как же! – подтвердил тот. – Работяга.
- Как прикажут старшие, - выбрал работяга наилучший вариант и пошёл к себе, услышав в спину ехидное:
- Иди, иди, молокосос!
Впервые за последние дни полегчало, и он неожиданно засмеялся. Захотелось забросить к чертям собачьим навязанные американские игры против русских, зажить спокойно рядом с Сергеем Ивановичем, Коробейниковым, Сашкой и окончательно сделаться, наконец, русским, тем, кем рождён, по словам Гевисмана. И сразу защемила душу невыразимая тоска по родному Берлину, по чистым широким улицам с уютными барами, где можно вечерами спокойно посидеть за кружкой настоящего баварского пива, наблюдая за опрятными завсегдатаями, радующимися жизни, в которой всё отлажено, предсказуемо и по закону, не так, как здесь – кому как вздумается. Нет, ещё не всё потеряно, ещё стоит побороться за возвращение.
Быстро переодевшись, он вышел к русским, с которыми согласен был делить кров и стол, горести и радости.
- Да ты прямо красавец! – воскликнул Коробейников, удивлённый преображением шофёра. – А где орден?
- Какой орден? – спросил Сергей Иванович, заканчивая уборку со стола.
- А ты ничего не знаешь?
- Нет.
- Его же сегодня за банду наградили Красной Звездой.
- Серьёзно? – лицо дяди Серёжи расплылось в улыбке, он-то уж точно был рад награждению.
- Я и забыл про него, - простодушно оправдывался герой.
- А ну, надень! – приказал Коробейников. – Чего ради мы старались на кухне? Скромник нашёлся! – с ехидцей повторил комплимент генерала.
- Надень, Володя, - попросил и Сергей Иванович.
Владимир видел, что комиссар по-настоящему счастлив, и, подчиняясь, принёс из комнаты шофёрские галифе, пошарил в кармане, выудил красную коробочку и мятое орденское удостоверение и положил на стол.
- Вот.
- Не вот, а цепляй! – снова приказал Коробейников, и сам, не дожидаясь выполнения приказа, извлёк из коробочки бордовую звезду, блестевшую свежей эмалью, и прикрутил к лацкану пиджака Владимира. Отошёл на шаг, ещё раз подтвердил:
- Красавец! – и совсем некстати добавил: - Бугай! – успев увернуться от затрещины покрасневшего разгневанного зверя. – Иди в комнату Сергея Ивановича и полюбуйся на себя в большое зеркало. Иди, иди, а мы тут наладим стол, не мешай, а то ослепляешь.
Ничего не оставалось, как послушаться. Владимир вошёл в комнату Сергея Ивановича и… остолбенел! На него, смущённо улыбаясь, глядела, стоя спиной к окну с раскрытой книгой в руке, Зося.
- Зосенька! – устремился к ней обрадовавшийся Владимир, забыв о тихой размолвке. – Вы? Как я рад!
- Правда? – тихо спросила она, восторженно вглядываясь в Павку Корчагина, Виталия Бонивура, Александра Матросова и других девичьих героев, совместившихся в парне с алой звездой на груди.
- Правда. Как хорошо, что вы пришли.
Она и сама знала это, но ответила по-женски:
- Я пришла за книжкой.
Потому, что не могла простить обиды за Марину, за то, что он видит в ней, Зосе, подружку, а не женщину, а она его любит, любит, но порой и ненавидит. Ненавидит за равнодушие, за то, что она, а не он ищет встречи, притворяясь, что рад, за звезду, которая отдалит их ещё больше, за то, что мешает учёбе, комсомольской работе. Ненавидит и твёрдо знает, что никогда не станет его женой, а он её мужем – обязательно.
- Как дела в школе? – не нашёл спросить ничего лучшего будущий муж, подчёркивая свою взрослость.
- Нормально. Меня избрали в комитет комсомола.
- Поздравляю.
И больше говорить было не о чем.
- Молодёжь! За стол, - помог Коробейников.
На столе, выдвинутом на середину кухни и покрытом праздничной голубой скатертью с каймой из сине-белых цветов, дымилось большое деревянное блюдо с русскими булочками-пельменями, рядом истекала холодным потом бутылка водки, её дополняли тёмная бутылка коньяка с пятью заманчивыми звёздочками на этикетке и массивная громадина «Советского шампанского».
- Старички приготовились к разгулу! – изумлённо воскликнул Владимир, скользя взглядом по красным помидорам со сверкающими каплями рассола, квашеной капусте с бусинками клюквы, разделанной селёдке, укрытой срезами лука, кускам жареной курицы в чесночной смазке, ровно наструганной колбасе, мочёным антоновкам. Всё это изобилие съесть было просто невозможно.
- А ты как хотел? Не каждый день нашему брату ордена дают, - определил причину разгула разговорчивый Коробейников, потирая руки в предвкушении хорошей выпивки с хорошей закусью в хорошей компании с хорошим разговором. – Зося – здесь, - галантный кавалер выдвинул стул и помог разместиться рыжей даме, мстительно стрельнувшей в орденоносца победным взглядом. – Сергей Иванович – во главе, а остальные – где попало.
Когда разношёрстная по возрасту и занятиям четвёрка уселась, опасаясь неосторожным движением разрушить гастрономическую гармонию на столе, самозваный распорядитель сдал присвоенные полномочия хозяину.
- Сергей Иванович, вам – бразды тамады.
- Наливай, - последовал первый приказ застольного начальника.
- Зося, тебе – что? – спросил Коробейников у соседки, держа в руках охлаждённую бутылку кристально чистой водки.
- Как всем, - зарделась школьница, побоявшись, что ей достанется роль подростка среди взрослых, - только чуть-чуть.
- Тебе тоже чуть-чуть? – насмешливо поинтересовался виночерпий у другого соседа.
- Никаких чуть-чуть, - вмешался тамада. – Всем по первой полной, а там – как пойдёт.
- Слушаюсь, - с удовольствием подчинился Коробейников.
Кто-то громко и часто затопал на крыльце, дверь распахнулась, и в кухню, бурно дыша, ворвался Сашка.
- А мне?! – отчаянно закричал он, улыбаясь и щуря весёлые глаза.
- Ты один? – спросил Сергей Иванович.
- Позабыт, позаброшен, - съёрничал опоздавший, притворно утирая слезу. – Собрала манатки и отчалила к родителям.
- Тогда берём, - постановил Коробейников, видимо, ознакомленный хозяином с неустойчивым семейным положением пришельца.
- Володя, запри дверь, - попросил Сергей Иванович, - больше нам никто не нужен.
Когда распоряжение было выполнено, тамада поднялся и, оглядев всех добрыми глазами, радующимися нечаянному застолью в хорошей компании, произнёс, наконец, долгожданный первый тост:
- За Володю, за боевую награду, за таких вот русских парней, которыми богата наша Родина, и с ними нам чёрт не страшен. Здоровья тебе, сынок!
- Ура! – коротко откликнулся Коробейников, и все потянулись со стопками к герою застолья.
У него запершило в горле, на глаза навернулись непрошенные слёзы, и стало плохо видно протянутые стопки и дружески улыбающиеся лица. «Хорошо бы так было всегда, хорошо бы и вправду у него был такой отец, хорошо бы иметь родственниками всех за столом».
Только выпили, как последовала команда:
- Наваливайтесь на пельмени, пока горячие. Каждый ухаживает сам за собой, и все вместе – за Зосей.
Впервые попробованные русские пельмени оказались такими вкусными, что Владимир дважды добавлял их в глиняную миску, обильно смазывая, по примеру опытных соседей, жгучей горчицей. Остальные, включая юную даму, тоже не отставали, и объёмистое блюдо неожиданно опустело.
- Саша, выкладывай остатки из кастрюли, - попросил Сергей Иванович, - и прекратите есть, - обратился к остальным. – Павел, уволю.
- Виноват, - поднялся тот, - согласен на штрафную, - достал из ведра с холодной водой новую бутылку водки, мастерски вскрыл и поставил на стол.
- А я сразу и не заметил, - обратился Сашка к Владимиру, завистливо разглядывая издали орден. – Когда успел? Ну и шустряк!
- Володя, рискуя жизнью, один уничтожил целый отряд вооружённых до зубов «зелёных» бандитов, - сердито объяснила, медленно и старательно выговаривая слова, заметно опьяневшая от не девичьей дозы алкоголя Зося, - и спас ценный груз стратегического сырья, который нужно было срочно доставить в Минск.
- А-а-а, - стушевался шутник, не ожидавший отпора с фланга. Сидящий рядом с защитницей Коробейников отвернулся, старательно перелопачивая бедную капусту, будто сказанное его не касалось. А у Владимира от неожиданности чуть не выскользнул и не плюхнулся обратно в миску недожёванный пельмень.
- Я много читала о героях революции, гражданской войны, войны с фашистами, и мне всегда представлялись необычными люди…
- Такими, как озверелый Данко, прущий с вырванным окровавленным сердцем напролом впереди отупевшей толпы? – спешил взять реванш скептик. – И теперь растерялась и не знаешь, можно ли к ним отнести простого и давно знакомого шофёра?
- Сашка, не заводись, - попытался охладить болезненный выпад младшего товарища Сергей Иванович.
- Уверяю тебя: можно. Я видел его однажды в деле и знаю, что когда припрут к стенке тихоню, то и два отряда сокрушит. Зачиталась ты, подруга, нахлебалась сверх меры литературщины, а в жизни всё не так.
- И правда, Зося, какой я герой? – заторопился смягчить накал закипавшей перепалки то ли герой, то ли нет. – Всего лишь по случаю, с трудом и страхом отбился от людей, которые угрожали моей жизни. В такой ситуации даже в кролике просыпается волк. А вот рядом с вами сидит настоящий герой. Павел Александрович почти каждый день сознательно ради нашего спокойствия рискует жизнью, разыскивая и уничтожая лесных бандитов, а наград у него – не счесть.
- Какой вы, Володя, - укоризненно попеняла недовольная самоуничижением выбранного героя комсомольская максималистка.
- Согласен, - вклинился неугомонный спорщик, - осознанный подвиг – это и есть героизм, а неосознанный, случайный… - он и есть случайный, возможный даже у труса.
- Могу и я тебя заверить, - не выдержал и Коробейников, - знаю по опыту войны, что все подвиги случайные. Никто и никогда, будучи в здравом уме, не готовится заранее лишиться жизни, если не самоубийца, конечно.
- На этом и порешим, - прервал затянувшиеся дебаты тамада, - что собрались не зря. Павел, тебе второе и последнее предупреждение.
- Сейчас исправлюсь. Тебе, Зосенька, конечно, снова полную?
- Чуть-чуть.
- Остальных не спрашиваю, будучи убеждён в их неисправимой алкогольной зависимости.
Надёжно ухватив стопки, компания ожидающе уставилась на старшего.
- За наш советский народ! – торжественно провозгласил он, и все согласно опорожнили «хрустальные бокалы», но Сашка успел неуступчиво пробормотать: «За наш белорусский», а Владимир, следуя ему, мысленно: «За наш немецкий».
Когда снова принялись за пельмени, Сергей Иванович попытался урезонить неисправимого националиста:
- Опять ты за своё?
- А что делать, если я не знаю такого придуманного народа? – Сашка, взвинченный размолвкой с Анной, всё никак не мог успокоиться.
- Давайте добавим тогда за дружбу народов, - предложил компромиссный друг, которому тоже не понравился тост и то, что пришлось чествовать народ-победитель.
- Молодец, Владимир, - похвалил настоящий герой и, не ожидая распоряжений тамады, быстренько разлил остатки водки по стопкам.
Выпили дружно и лениво и разборчиво затыкали алюминиевыми вилками, разрушая закусочный ансамбль.
- Надо перекурить, - поднялся Коробейников. – Зося, составишь компанию?
- Нет, - грубо отказалась рыжая вредина, - мы с Володей.
Отвергнутый ястребок сокрушённо вздохнул.
- Поделись, брат, чем ты их приманиваешь? Всё-то около тебя симпатичные женщины. Почему мне не везёт?
- Оперенье, наверное, отпугивает, - вклинился вездесущий Сашка.
- Ну и язычок у тебя, парень, - нахмурился командир ястребков, мельком оглядывая новенькую форму НКВД. – А впрочем, может быть, доля истины в словах юнца есть. К зиме слиняю, дострою дом, и тогда слетятся к готовому гнезду лебёдушки.
- Или куры, - не унимался Сашка.
- Хватит! – строго прикрикнул старший и спросил Коробейникова: - Хочешь уходить из НКВД?
- Надо: не прижился в стае гадкий утёнок. Пойду напарником к Владимиру. Возьмёшь?
- Хоть сейчас.
Коробейников удовлетворённо засмеялся.
- Придётся одному смолить.
- Я с тобой, - вызвался чуткий Сергей Иванович, уловив тоску в голосе бравого ястребка.
Компания распалась. Старшие вышли к калитке, Сашка убежал домой, проверить, не вернулась ли Анка, а Владимир с Зосей ушли за дом, где была скамеечка.
Последние отблески оранжевой зари украшали горизонт, ночные тени наполнялись чёрной краской, а некрасивая овальная луна стыдливо ускользала за бегущие в Германию матовые тучи. Было влажно и прохладно.
- Вам, наверное, пора возвращаться домой? – спросил заботливый ухажёр. – Уже темно.
Зосе совсем не хотелось уходить.
- Я теперь живу в городе: мама сняла комнату в доме у знакомой учительницы первоклашек. Это недалеко, на улице Октябрьской, сразу за вокзалом на пути к рынку. Доберусь.
Услышав болью отозвавшееся в душе название знакомой улицы, Владимир спросил, предчувствуя ответ:
- Как её зовут?
- Лида, - ответила юная квартирантка, не придав значения вопросу. – Приторно добрая и заботливая женщина. Недавно получила похоронку и часто по ночам плачет вместо того, чтобы сжать нервы в кулак и отдаться общественной работе. Клуша. По-моему, рада, что появилась возможность кого-то опекать и, особенно, подкармливать. Пока не ссоримся. Терпеть не могу бабского сюсюканья. Спать не ляжет, пока я не вернусь.
Владимир подивился тесно смыкающемуся вокруг него кругу знакомых, не зная, что смыкание подстроено небесным опекуном для локализации эксперимента.
- На этот раз я вас обязательно провожу, не откажетесь.
- А я и не буду. Страшно было?
- Очень.
- Я хотела бы быть рядом.
Рядом была другая, не девчонка, а опытная и зрелая женщина. Он с содроганием представил на её месте Зосю и грубо ответил:
- А я – нет.
Она поникла в бессилии достучаться до равнодушного сердца того, с кем готова идти и на пьедестал, и на плаху. Он никак не хочет понять, что она уже женщина. Нечаянно выбежавшая из пелерины облаков луна осветила потемневшую от мёртвенного света рыжую голову и засеребрившуюся русую.
- Ой, у вас уже есть седые волосы.
- Старею, - грустно усмехнулся Владимир. – А вам ещё очень долго до этого.
- Я бы хотела побыстрее. – Владимир весело рассмеялся. – Чтобы догнать вас.
- А я бы не против подождать.
- Прошу всех к столу, - позвал Сергей Иванович, и бесчувственный ухажёр с облегчением поднялся.
Когда все расселись за прибранным столом, явно осиротевшим и обедневшим в отсутствии пельменной чаши, тамада попросил помощника открыть, по возможности без ненужного шума, шампанское и налить мужикам клоповника, а даме – нектар.
- Товарищи, обратился, тяжело поднявшись, тамада, - мы пережили самую жестокую войну. И не только пережили, но и победили. Но победа далась дорогой ценой. Для многих – ценой жизни. Да будет им вечная память! – он, не приглашая, одним махом осушил стопку, и все последовали за ним и замерли, не решаясь нарушить возникшую памятную тишину и опошлить память о погибших родственниках и друзьях-товарищах бряканьем вилок о тарелки и чавканьем закуски.
Нахмурившийся Коробейников достал «Беломор», выбил папиросу, нервно вставил в рот и хотел поджечь, но спохватился, что остальные не курят, попытался выйти, но Сергей Иванович остановил:
- Кури здесь.
Ястребок с двух спичек зажёг дымный яд, жадно затянулся так, что затрещал табак в гильзе, и искры посыпались на колени, но он ничего не видел и не чувствовал.
- В то майское утро 44-го мы с сержантом Лопатой, вывозившись по уши в болотной жиже и искусанные комарами до крови, добрались до лесного села, на окраине которого, по данным авиаразведки, затаилась, замаскировавшись, немецкая тыловая база боеприпасов. Осторожно раздвинув ветки орешника, увидели горы ящиков, укрытые брезентом и маскировочной сеткой, землянки, спаренные пулемёты в бетонных гнёздах вдоль двойной колючей ограды и шесть самоходок. На бортах одной из них сушилось нижнее бельё, а несколько немцев стирали свои гнидники, чему-то смеясь. Сергей Иванович знает: ничто так не злит и не ожесточает, как беспечное спокойствие врага в тылу. Сержант развернул короткую антенну, включил рацию, настроился и дал вызов. Сразу же ответили, значит, «катюши» стали на позицию. Взяв микрофон, я произнёс короткий позывной «Павел» и уточнённые по карте координаты базы. Через пару минут пристрелочные снаряды легли за базой, высоко взметнув вырванные с корнем деревья и землю. Скорректировав прицел, и больше не опасаясь немецких радиоперехватов, я скомандовал: «Давай, Маша, крой гадов на всю катушку!».
- Какая Маша? Вы же назвали: Катюша? – с недоумением спросила Зося.
Но Коробейников не слышал: он был там, у немецкого склада.
- Кто хотя бы однажды видел издали работу «катюш», тот представляет, какой ад творится там, где рвутся очереди реактивных снарядов. А я видел этот ужас вблизи, видел, как в пыльно-земляных дымных сумерках, пронизываемых сполохами рвущихся снарядов и мин, метались, ползали на карачках ополоумевшие фрицы, а над ними летали, подбрасываемые взрывами, белые кальсоны. Над нашими головами пролетела четвёрка дежурных мессеров – пора было «катюшам» сматываться. А из ада, как нарочно, выползли, урча, две уцелевшие самоходки и двинулись, спасаясь, напролом через проволочные заграждения и неглубокий ров. «Чёрта с два», - думаю, - «не уйдёте», - и кричу в микрофон: - «Маша, давай ещё!». Но никто не ответил, не подтвердил команду. Жду, решив, что «катюши» снялись, меняя позицию, и вот-вот Маша откликнется, не даст уползти железным гадинам. И она откликнулась. Но лучше бы молчала.
Коробейников нервно смял в кулаке потухшую папиросу, невидяще положил на чистую скатерть и закурил новую.
«Паша!» - кричит, и голос неживой. – «Меня подбили… немецкие танки…прощай, родной! Я тебя люблю!» - и всё, умолкла.
Над праздничным столом нависла гнетущая тишина.
- Кто она, Маша? – робко спросила осевшим голосом Зося.
- Жена, - коротко ответил Коробейников. – Была единственной в полку женщиной – водителем-наводчиком. Для них существовал приказ: в случае угрозы захвата противником секретного оружия – взрывать. Она выполнила приказ. Самой спастись времени не было, и взрыв унёс жизни обеих: и «катюши», и Маши.
Пряча предательски сверкнувшие глаза, Коробейников со скрежетом отодвинул стул и вышел.
- Она – настоящий герой, - тихо произнесла Зося, примеривая, наверно, чужую судьбу на себя.
- Таких были тысячи, - сказал Сергей Иванович, - потому мы и победили.
Владимиру стало не по себе. Когда русские рассказывали о войне такое, он инстинктивно боялся, что вдруг узнают, что он немец. И почему-то всё чаще в рассказах невольно становился на сторону бывших врагов. Интересно, что бы они сказали, услышав о неординарной гибели Виктора Кранца? Скорее всего, обозвали бы «фашистской сволочью». А может быть, кто-нибудь промолчал бы? И было бы уж совсем неожиданным, если бы как-нибудь отдали дань уважения самоотверженной смерти немца. Из четверых присутствующих, пожалуй, только Сергей Иванович мог промолчать.
Владимир вышел следом за Коробейниковым. Тот стоял у калитки и снова курил.
- Павел, оставайся у нас.
- Я не против. Идти в общагу и лаяться с прыткими молодцами сегодня не хочется.
- Да нет, я говорю – оставайся вообще: в одной комнате будем.
- А хозяин?
- Уговорим. Да он и не будет возражать. Я же вижу: ты ему понравился.
- Давай попробуем. Я вас не стесню – бываю редко.
Коробейников дружески улыбнулся.
- Что у вас с Зосей?
- Ничего. И не будет ничего.
- Не зарекайся, - посоветовал старший, - девчонка напористая. Да и соблазнительная, - хлопнул молодого по плечу. – Не зря говорят, что рыжие – любимцы дьявола: окрутит.
- Вряд ли. – Не говорить же, что времени не хватит.
- Ладно, пойдём.
Оставшаяся за столом троица вела бесцельную выжидательную беседу. Анна не вернулась, и Сашка успокоился, даже повеселел. Изрядно помятый жизнью, он быстро приспосабливался к новым условиям, не печалясь о старых и не пугаясь новых. Сергей Иванович встретил друзей тревожным вопросительным взглядом, но, увидев на лицах обоих спокойные улыбки, тоже повеселел. И только Зося выказывала явную скуку, напрочь отрицая безыдейные женские посиделки.
- Мне пора, - взглянула она на Владимира строгими синими глазами, всегда тёмными под сенью густых ресниц и почти сросшихся бровей, и нетерпеливо отбросила за спину медную косу.
- Как же без чаю? – поднялся хозяин. – У нас и рафинад, и «Мишки на севере» есть.
- Не люблю сладкого, - отрезала непримиримая школьница, скроенная, несмотря на округлые формы, из одних углов, и тоже решительно поднялась. – До свиданья.
- Адью, - насмешливо ответил Сашка.
Коробейников с шутливой галантностью попробовал приложиться к резко отдёрнутой ручке, а Сергей Иванович сердито бросил:
- Бывай. Заходи, коли вздумаешь.
На улице, зябко поёжившись, Зося решительно подхватила Владимира под руку и, широко улыбнувшись, отчего сделалась обычной озорной девчонкой, предположила:
- Если Лида увидит нас вместе, выгонит.
Ей очень хотелось дойти так до самого дома, и чтобы Лида увидела и поняла, что квартирантка – взрослая.
- Ничего подобного, - уверенно возразил кавалер, поняв, что на этот раз предстоят долгие проводы, а ему очень хотелось побыстрее вернуться к мужикам. – Поспорим?
- На что?
Он замялся, не в силах придумать что-нибудь нейтральное, не затрагивающее чувств. Она интуитивно, по-женски, поняла его заминку и предложила сама:
- Тот, кто проиграет, покупает билеты в кино, - понимая, что в любом случае она останется в выигрыше.
Владимиру ничего не осталось, как согласиться.
- Марлен узнает – на дуэль вызовет.
- Вы боитесь дуэлей? – удивилась она, покосившись на орден.
- С друзьями – да, - ответил ненавистный ей в нём компромиссник.
- Не бойтесь: ему сейчас некогда: взялся за ум и пошёл доучиваться в вечернюю школу. Поступил на какие-то юридические курсы, хочет стать следователем. Торопится матери дом достроить. Жалуется на глаза: как переволнуется, так двоится. Пить надо меньше, - выдала сразу и диагноз, и рецепт навязчивому жениху.
- Вряд ли из Марлена получится толковый следователь, - засомневался Владимир.
- Это он узнал ваш адрес по телефону в отделе кадров автобазы, - нашла нужным Зося объяснить своё неожиданное появление на новой квартире ускользающего парня, не уточнив, правда, что узнал по её просьбе. – Обещал, как выдастся свободное время, навестить и всё рассказать.
- А вы ещё придёте? – зачем-то тревожа девичью душу, спросил он, не понимая сам, хочет этого или нет.
- Да, - тихо ответила она, и рука её на его руке отяжелела.
Но ничего не случилось. Он преодолел минутное, ненужное, обманчивое и чреватое тяжёлыми разочарованиями для обоих влечение и грубо оборвал протянувшуюся ниточку.
- У вас, наверное, времени сейчас в обрез – последний и самый важный школьный год с аттестационными экзаменами. А ещё – комсомольская работа в комитете.
- А ещё я сдуру взяла шефство над самым отстающим шестым классом, готовя ребят к вступлению в комсомол.
- Не слушаются?
Они пошли по более короткой и тёмной дороге вдоль реки, в обход освещённых привокзальных улиц, постоянно спотыкаясь и оступаясь на невидимых уличных неровностях и со смехом хватаясь за руки друг друга, а Владимир даже осмелился поддерживать девушку за талию, чему она совсем не препятствовала, каждый раз в замирании ожидая, что его рука останется там. Может, так бы и случилось, если бы не было Тани. Стоило прикоснуться к Зосе, как невольно вспоминалось большое обнажённое тело и следом – простреленный висок. А ещё – укоряющие озёрные глаза.
- В классе много переростков, почти одногодков со мной, тех, что пропустили школу в оккупации или были приёмными сынами в воинских частях. Эти последние больше всех и баламутят. Ничего не боятся и никого не слушаются. На уроках курят на задних партах, на переменах матерятся и даже пьют водку, грозят учителям за плохие отметки и весь класс держат в страхе. Двоих недавно осудили на 15 лет.
- За что же так сурово?
- Я бы их расстреляла.
Зося выдернула руку из его руки и пошла рядом, не прикасаясь к Владимиру, будто и он, как мужчина, был в чём-то виновен вместе с теми.
- Они подкараулили вечером и изнасиловали учительницу географии за то, что пристыдила за незнание Польши, по которой, по их трепотне, они проползли на животе.
«Вот это детишки!» - подумал Владимир, жалея, но не оправдывая, учительницу.
- Я бы и учительницу наказал: она глупо надсмеялась над самым святым и болезненным для ребят, слишком повзрослевших не по своей вине.
- Она ушла из нашей школы.
Они уже шли по знакомой улице, приближаясь к знакомому дому.
- Я рад, что комсомольцы разобрались и избрали вас в комитет. По-другому и быть не могло.
- Могло, если бы я на школьном собрании, когда обсуждали мою кандидатуру, не осудила тётину связь с итальянским фашистом.
- Вы же ничего не знаете про эту, так называемую, связь, чтобы огульно осуждать? – не на шутку возмутился Владимир.
Она долго молчала, потом убеждённо ответила:
- Иначе я не могла: я не могу без комсомола. Тётя меня бы оправдала. Она не раз повторяла, чтобы я никогда и ни при каких обстоятельствах не отступала от идеалов коммунизма и помнила, что коллективное дело партии и комсомола важнее судьбы одного или фракции рядовых и даже руководящих членов.
«Вот так», - огорчённо подумал несознательный комсомолец, - «Ксения Аркадьевна, сама не подозревая о последствиях, воспитала нравственного урода, приняв после смерти заслуженную месть от прилежной ученицы».
- Я помню, раньше вы были убеждены в невиновности тёти, почему же, ради чего изменили своё мнение?
- Ради комсомола.
- Ради комсомола вы готовы на предательство даже близких вам людей?
- До свиданья, - едва сдерживая слёзы, не ответила она и почти бегом ушла в темноту, оставив того, с кем хотела бы идти в первых рядах комсомола и партии в светлое коммунистическое будущее.
Так и осталось их пари неразыгранным.
- 10 –
- Наконец-то, - обрадовался Сергей Иванович возвращению несолоно хлебавшего кавалера, - мы уж забеспокоились: не нарвались ли на хулиганьё?
- У него такая бляха, что чёрта отпугнёт, - сыронизировал Сашка, улыбаясь и тоже радуясь возвращению друга.
- Завидуешь? – подкузьмил дядя Серёжа.
- А как же! – честно признался завистник. – Мне такого ни в жисть не заиметь.
- Хочешь, подарю? – предложил Владимир.
- Чужого не надо, - отказался Сашка.
- Завидовать нечему, - успокоил Коробейников, - не всегда награды находят достойных, не в обиду присутствующим сказано. У нас в Управлении все обвешаны ими, а вряд ли кто-нибудь побывал на фронте дальше тыловых служб.
- Правильно, - согласился и Сергей Иванович, - не ордена и другие регалии украшают человека, а сам человек является украшением себя.
- Мы ещё до этого не дожили, - убеждённо сказал Коробейников, - у нас всё ещё встречают по одёжке, а провожают – кто что даст. Порой так и кажется, что в результате классовой борьбы остались только два класса: один ворочит, а другой морочит.
- Ну, зачем ты так? – поморщился комиссар. – Честных людей у нас достаточно.
- Кому от них польза, если только и делают, что честно помалкивают?
- Сергей Иванович попробовал честно сказать, - вклинился ядовитый Сашка, - его тут же и выперли из горкома.
- Хорошо бы сейчас что-нибудь выпить, - неожиданно даже для себя произнёс Владимир, далёкий от русских проблем.
- Алкаш-орденоносец, - засмеялся Сашка. – Так и быть, спасу. От Анны где-то осталась настойка для растирания, пойду поищу, а вы пока не ссорьтесь, а то мне тоже охота.
Воспользовавшись паузой, Владимир обратился к хозяину:
- Сергей Иванович, можно…
- Можно, - прервал тот, - мы уже договорились с Павлом. Другая забота меня гложет: Сашку болезнь одолевает, что делать?
Владимир вспомнил рассказ экс-пономаря.
- Надо отправить его в Крым на зиму. Пусть погреется на солнышке, подышит морским воздухом, отдохнёт от домашней суеты и изнуряющей работы. Там, говорят, санатории для лёгочников хорошие.
- Какие санатории? – вспылил Коробейников. – Немцы в Крыму всё разрушили и испоганили. Камня на камне не осталось от санаториев. И долго ещё не будет. – Потом успокоился, подумал и добавил: - Однако отправить следует.
- Кого куда отправить? – вмешался вернувшийся Сашка, победно подняв вверх поллитровку, заполненную почти до горлышка. На дне угрожающе съёжились красные перцы и слегка порозовевшие дольки чеснока, прикрытые какой-то сероватой травкой. – Держи, - протянул растираловку Владимиру.
- Давай лучше я, - вызвался Коробейников. – Сергей Иванович, где стаканы? – и, получив их, разлил настойку идеально поровну, а затем добавил каждому оставшееся шампанское, объяснив в шутку: - Противоядие.
Владимир, увидев перед собой полный стакан неизвестного русского коктейля, пожалел, что напросился, ощутив в желудке болезненный выжидательный спазм.
- Женщин, слава богу, нет, и пить за них не будем, - поднял свой стакан старший, - и поскольку все – мужики, то выпьем за дружбу.
Задыхаясь от букета, составленного из жгучего перца, едкого чеснока, горькой полыни, сладкого винограда и удушающего спирта, роняя непроизвольно выступившие слёзы, Владимир с превеликим трудом, не прерываясь, одолел гремучую смесь и, раззявив опалённый рот, замахал руками, подгоняя прохладный воздух.
- Выдохни сильнее, - посоветовал Коробейников, глядя на его женские попытки прийти в себя. – Сашка, ты что притащил, негодник? Отравить друзей хочешь?
- Не я, - с трудом выдавил из себя преступник, - Нюрка. Она нарочно оставила.
- Как ты? – участливо поинтересовался наиболее стойкий Коробейников у самого слабого.
- Нормально, - ответил тот, широко улыбаясь и с любовью оглядывая застольную компанию.
- Ешь больше, чтобы не было плохо.
- Так кого куда отправлять будем? – вернулся Сашка к прерванному им разговору друзей, интуитивно угадывая заговор против себя.
- Тебя постановили отправить в Крым, - ответил главный заговорщик.
- Чего я там не видел? Мне и здесь хорошо.
- Подлечиться тебе надо.
- И здесь пройдёт.
Ему стыдно было быть больным среди здоровых, стыдно, что друзья знают о болезни, и злила забота здоровых о больном.
- Чем там лучше?
- Ты не заводись, а пойми, - начал увещевать Сергей Иванович строптивого товарища, - мы не предлагаем ничего сверхъестественного и обременительного для кого-нибудь. Сбросимся деньгами, съездишь на месячишко-другой, пока здесь сыро и холодно, подышишь, как обещает Володя, тёплым морским воздухом, погреешься на жарком солнышке, поешь фруктов, покажешься тамошним лекарям – они все там спецы по лёгочным заболеваниям. Станет лучше – оставайся ещё, устраивайся на временную работу до полного выздоровления, сочиняй свою книгу, которую здесь, в суете, никогда не напишешь. Не понравится – возвращайся, ничего от тебя не убудет, только кругозор расширишь. Считай, что спроваживаем в отпуск. У тебя большие планы, можно сказать – грандиозные, но большое стоящее дело с плохим здоровьем не сделаешь, это я тебе по собственному опыту говорю. Решайся. Надо уметь бороться не только за других, но и за себя.
- Я никогда не был так далеко, - начал сдаваться Сашка. – Где я там приткнусь? Знакомых-то нет.
Ему и самому захотелось уехать куда-нибудь, развеять тоску об ухудшающемся здоровье, разобраться в разбегающихся мыслях о политическом устройстве свободной независимой республики, возрождении национальной культуры и образования, организации национального движения молодёжи. Хорошо бы на досуге обдумать схему книги по истории Белой Руси и белорусинов. Кружок, который он затеял, окончательно развалился под натиском Анны, не пожелавшей делить организатора ни с кем и попросту вдруг испугавшейся, что безобидное собрание белорусов – антисоветское и, следовательно, смертельно опасное. Кто её так напугал? Надо бы и с Верой как-нибудь помириться.
- Завтра же схожу в центральный госпиталь, - пообещал настойчивый комиссар, - узнаю, куда лучше ехать, а там ты со своим общительным характером найдёшь, где пристроиться, и доедешь без хлопот, уверен. Договорились?
- Веру перетащу, подумаю, - ещё поартачился Сашка для вида, уже обдумывая, что с собой взять и в чём ехать.
- Подумай, - разрешил Сергей Иванович, - только недолго и как мужчина. Забеги в нашу больничку, расскажи, что уезжаешь, получи справку, чтобы на работе отпустили и билет на поезд дали, да что я всё как малому рассказываю – сам знаешь.
- Должок-то не скоро получите, - пообещал отпускник.
- Не держи на уме, - успокоил дядя Серёжа. – Если понадобится – напишешь, ещё вышлем. Так? – обратился к партнёрам.
- Пускай отдаёт фруктами, - согласился счастливый Владимир, боясь пошевелить отяжелевшей головой, - люблю персики, хотя и не ел никогда, - он радостно засмеялся своей плоской шутке.
- Главное – выздоравливай: в этом твой должок, - успокоил и Коробейников. – Сегодня мы тебе поможем, завтра – ты нам, только так и можно выжить.
- Неплохо было бы, если бы и наша родная власть помогла, - добавил Сашка. – Хотя бы не давила страхом. А то – ни бзднуть, ни, тем более, пёрнуть нельзя без разрешения. Наш работяга всего боится: боится, что не дадут премию, а без неё семье по-настоящему не выжить; что обделят талонами, а ребятишек в школу не в чем послать; лишат – самое страшное – продуктовых и, не дай боже, хлебных карточек, и тогда – только вешаться; снова отодвинут в очереди на комнатёнку в бараке; не выпишут угля и дров, срежут тарифы, не дадут давно обещанного разряда; боится заболеть, опоздать на работу, сделать не так, как сказали, а лучше; боится собираться в компанию, сказать что-нибудь не то и не так, и лучше помолчать даже дома, чтобы соседи не услышали; боится засмеяться невпопад, заплакать не по причине; боится в очереди в магазине, в бане, где все голые и одинаковые, в том числе и стукачи; боится задницу в сортире газетой подтереть – а вдруг там портрет какого-нибудь вождя или призывы куда-нибудь в неизвестное будущее; боится… да всего боится.
Сашка облизал пересохшие воспалённые губы, сумрачно оглядел застывших за столом друзей, а Владимир невольно подивился зигзагам судьбы, свёдшей воедино комиссара-коммуниста, чекиста, националиста-антикоммуниста и американского шпиона, нечаянно нашедших общий язык.
- Страх губит инициативу, желание сделать лучше и красивее, вот, и делаем абы как, лишь бы отвязаться, отмолотить смену и сверхсрочные побыстрее, как требует власть. Всё держится на страхе, а не на сознании.
- Начальник стройучастка мне сегодня говорил: на мате, туфте и блате, - вспомнил изрядно опьяневший улыбающийся Владимир, до сознания которого не доходила трагедия русского работяги.
- Если так пойдёт и дальше, то наша жизнь ничем не будет отличаться от зэковской. Вся и разница, что им не о ком заботиться, и есть гарантированное жильё и пайка, а у работяги ни на что нет гарантии.
- Фу ты, - решился, наконец, вступиться за власть комиссар, - совсем запугал. Ты забыл, какое сейчас время.
- Ничего я не забыл, - резко возразил Сашка. – Это вы стараетесь не упоминать похожего времени в довоенные пятилетки коллективизации и индустриализации. Меняется только название изнуряющих пятилеток. Когда же придёт время свободно вздохнуть, пожить для себя, в своё удовольствие, а не только для работы? Народ выдохся, устал, всё стало до лампочки, равнодушие ко всему, даже к собственной судьбе, недалеко и до вырождения. Пора, пока не поздно, ослабить вожжи.
- Нашему народу только дай послабление, - не сдавался и комиссар, - вмиг бросит работать, запьёт по-чёрному и всё разворует.
- Этого у нас никакой власти не отнять, - примирительно усмехнулся Коробейников, - но, всё же, Сашка прав: страх у нас любят и умеют нагнетать.
- А как ты иначе дисциплину удержишь, - спросил утвердительно, но не очень уверенно Сергей Иванович, - а без неё нам после такой разрушительной войны долго не восстановиться.
- Но почему и откуда такое недоверие к своему народу? – с досадой воскликнул Сашка.
- У нас на базе есть начальник отдела кадров и парторг Филонов, - снова втиснулся в занимательный разговор самый равнодушный участник, - так он разрабатывает организационные принципы и кодекс будущей Социалистической Трудовой Армии, в которой все будут работать и жить по строгому полувоенному уставу с соответствующей шкалой наказаний за нарушения и поощрений за доносы. Говорит, что в горкоме одобряют.
- Ничего удивительного, – не удивился услышанному Сашка, - идеология управления страхом идёт оттуда. Власти нужны безропотные исполнители. И лучшими рычагами управления являются голод, нищета и безграмотность.
Сергей Иванович, отодвинув стакан, сердито прихлопнул по столу ладонью.
- Не суди огульно. Партия, к твоему сведению, это тоже рабочие и крестьяне. К сожалению, в её ряды проползают карьеристы-попутчики…
- Которые и выставили вас из горкома, - не удержался младший оппонент от едкого замечания.
- …но не они определяют лицо и дело партии, потому что она – коллективный разум и воля…
- Под управлением вождей, - опять добавил дёгтя Сашка.
- …которые, как уже было не раз, сумеют со временем избавиться от левацких и оппортунистических загибов.
- Дожить бы, - вздохнул, не сдаваясь, больной Сашка.
- Боюсь, что тебе с твоим трепалом даже до Крыма не доехать, - вмешался в опасно обострившуюся дискуссию Коробейников. – Кстати, - повернулся он к Владимиру, - ты давно знаком с Кравченко-младшим?
Владимир, продолжая по инерции дружелюбно улыбаться, ответил открытым взглядом, недоумевая, какое отношение имеет паскудное знакомство к разговору за столом, а когда замедленно, затуманенными алкоголем мозгами сообразил, то, с усилием убрав улыбку, покраснел до корней волос. Такой обиды и такого гнусного подозрения он от Павла не ожидал. Лучше бы узнали, что он американский агент, чем подозревать в наушничестве.
- Что за тип? – спросил Сашка, поворачиваясь поочерёдно к Коробейникову и Владимиру.
- Сын генерала УГБ и командир спецподразделения, занятого, в том числе, расстрелами.
- Серьёзный, гад. Рассказывай, Володька, где пересеклись ваши дорожки.
Почти протрезвев, злясь на этих русских и ненавидя себя за унижение, Владимир с глухим шумом в голове от частых и сильных толчков возбуждённой крови, боясь, что не поверят, скупо и сбивчиво рассказал о подростке, застрелившем Варю, которая его пожалела, и о быстро повзрослевшем юноше-старике, устроившем соревнования в стрельбе по бутылкам на автобазе, и о Марлене, превратившемся из знакомого демобилизованного в знакомого чекиста. Рассказал без комментариев и утайки, в которых не видел смысла, рассказал и замолчал, чувствуя удары сердца и ожидая приговора. Молчала и судебная тройка, переваривая услышанное и переоценивая отношение к симпатичному шофёру, пока Сашка не протянул руку и не сказал убеждённо:
- Вот вам и пример страха, который постоянно живёт в нас, рождаясь из ничего и проникая всюду: в рабочий коллектив, в семью, в дружбу, в любовь. Страх, который зародила и подогревает власть, поощряя доносы и, тем самым, разобщая людей, не давая им объединиться против неё. Не знаю, захотите ли вы отправить меня в Крым, но не могу не сказать, что из всех присутствующих я больше всего доверяю Владимиру. Убеждён – он не предаст и не настучит ни по службе, ни по долгу. Что Коробейников засомневался, понятно: он служит среди тех, кто живёт и пользуется страхом, невольно пропитался их духом. А вы, Сергей Иванович, вы почему испугались? Что вас заставило усомниться в честности Володьки и поддаться страху? Разве не всеобщая истерия, которую вы отрицаете?
- Ладно, ладно, успокойся, - виновато пробормотал Коробейников, положив тёплую руку на вздрагивающую руку Владимира. – Расставим раз и навсегда все точки и другие знаки недопонимания, уточним нюансы и проясним между нами тени. Во-первых, я испугался за тебя…
- И за себя, - не уступил Сашка, - за знакомство со мной и обвинение в недоносительстве.
- Ну и язва же ты! – улыбнулся Павел. – А во-вторых, к тем, кто управляет, по твоему понятию, народным страхом, я попал случайно. После Победы нужно было выбирать: или отправиться на войну с японцами, или остаться добивать затаившихся гадов. Я выбрал второй вариант, и не моя вина, что истребители входят в состав войск НКВД. Другой работой не занимаюсь и заниматься не буду, даже если прикажут. Надеюсь к зиме уволиться. Всё.
Сашка положил свою узкую горячую ладонь на широкую и тёплую ладонь ястребка, надёжно прикрывающую успокоившуюся руку виновника возникшего недоверия, и примирительно сказал:
- Прости за язык – таким уродился. Я ни минуты не сомневался, что ты – настоящий человек, другим в вашем отряде просто не ужиться, но было обидно за Володьку.
- Может быть, и для глупого старика найдутся какие-нибудь извинения? – спросил комиссар, увенчав дружественную рукодельную пирамиду своей крепкой ладонью. – Простите за минутные сомнения. Трудно на старости лет переключиться с жизни по партийной совести на жизнь по обычной, человеческой, не загаженной идеологической шелухой. Я вам всем одинаково доверяю, как себе… а больше всех – Володе.
Не удержавшись, Владимир разрушил пирамиду и, поднявшись, шагнул навстречу дяде Серёже. В порыве редкой мужской нежности они обнялись и застыли – немец, агент американской разведки, и русский, коммунист и бывший партизанский комиссар – объединённые, по теории душефизика Сашки, единым гармоничным биополем.
- Сейчас, погодите, - застыдившись внезапного чувства, отстранился Сергей Иванович и, пошарив в закромах самодельного кухонного стола, вытащил покрытую пылью четвертинку, любовно называемую в народе «мерзавчиком». – Вспомнил, как раз кстати. На, Павел, открывай, дерябнем ещё раз за дружбу.
- Как у мушкетёров Дюма, - ослабил патетику тоста Сашка, - один за всех, и все за одного.
Выпили, дружно чокнувшись, заели и замолчали, предоставив соседу первому возобновить доверительную беседу.
- Страх, конечно, штука стыдная и мерзкая, - начал старший, - но куда от него денешься, если, к примеру, у твоего хорошего знакомого, - он повернулся к Сашке, - прочно обосновался осведомитель.
- Кто? – порозовел от неожиданного обвинения тот, кто только что обвинял остальных.
- Пан Воньковский, - назвал Сергей Иванович. – Расскажи ему, Володя.
Владимир снова рассказал про давнюю встречу в столовой с любителем Мицкевича.
- Анка привела, - объяснил появление пана Сашка. – Похвасталась учителю нашим кружком самообразования, он и навязался. Она от него в восторге. Как же? Учитель, много старше, лощёный интеллигент, эрудит с галантно-слащавой речью, а ведёт себя с ней как со взрослой женщиной, красивые стихи неизвестного Мицкевича читает, хвалит хозяйственность, цветы принёс, первые в её жизни, ухаживает как за дамой, поминутно спрашивая мнения по всякому дурному поводу. Как не обалдеть? В общем, за один вечер втёрся в полное доверие. Отвратительны маленькие, постоянно слезящиеся, водянистые глаза, ловящие каждое твоё движение точно насторожённая мышь.
- Он! – уверенно определил Владимир, вспомнив те же впечатления от мозгляка в столовой.
- А мне сразу не понравился. Видно, что лжив во всём: и в словах, и в поведении, и в мыслях. Как ни настаивала Анка, но я отменил кружок, а он весь вечер допытывался, что мы изучаем, усиленно поощрял нашу инициативу как учитель и сторонник «незалежности» второй родины. Понятно, зачем. Сегодня снова обещал навестить. Не было, говорила Анка, и в школе. Она до того расстроилась, что мы впервые серьёзно поцапались, определив раз и навсегда противоположное отношение к прохиндею. Может, поэтому и ушла легко.
Владимир исподволь посмотрел на Сергея Ивановича, но тот слушал с непроницаемым лицом, опустив глаза.
- Страха у меня от его появления не было, нет и сейчас. Вряд ли что-нибудь существенное унюхал.
- А Анка? – спросил Коробейников.
- Я ей верю.
- Что ж, тебе виднее. Наверное, многие, устав бояться, теряют чувство страха, не зная, от кого и когда ждать беды.
- Начальник участка сказал, - вспомнил Владимир слова Митрича, - что чувство страха перерождается в равнодушие, а равнодушие притупляет страх.
- Верно, - согласился Сашка. – Отсюда и нервная потребность забыться в пьянстве и лени, гипертрофированное развитие низменных пороков с оправданием и смакованием зависти, с унижением слабого и женщины, с пренебрежением к родительским обязанностям и к жизни стариков. Каждый, забыв о человеческом достоинстве и нравственных ограничениях, вынужден, чтобы выслужиться, чтобы выжить, доказывать власти лояльность, опережая соседа с доносами. Семья перестаёт быть крепостью. «My home is my castle» - говорят англичане: - «Мой дом – моя крепость», а у нас – развалины, и в первую очередь – нравственные развалины. Известно, что дети – наше будущее, а мы – будущее наших детей, и значит, пройдёт не одно поколение прежде, чем мы выберемся из ямы страха и равнодушия, если, конечно, не превратимся по замыслу Владимирова начальника в бессловесных трудяг.
- До чего просто и понятно было на фронте, - с сожалением о прошедшем времени уничтожения людей людьми вспомнил Коробейников.
- И у нас в Гражданскую и в первые годы мира, несмотря на жесточайшую разруху, не было раздвоения мыслей и страха за себя и будущее. Отношения между людьми складывались ясными, открытыми и понятными, - пожалел и комиссар о времени своей боевой молодости.
- Тогда были красные и белые, революционеры и контрики, - объяснил младший старшему. – Большинство погибло, а из всех щелей повылазили отсидевшиеся в безопасности розовые – трусы, эгоисты, лодыри, урки, мелкие чиновники и приказные, хапуны жулики-торговцы, крестьянская безземельная голытьба и всякая другая шелупень, быстро перекрасившаяся во властный красный цвет. Но нутро всё равно осталось мещанским, собственническим, рваческим. Для них главное – не революционная борьба масс, а борьба с соседом, который почему-то живёт лучше. Для открытой борьбы, тем более на кулачках, отваги не хватает, вот и пошли в ход ябеды и доносы. – Сашка жадно выпил стакан воды, чтобы смочить пересохшее горло и губы. – Кстати, их история совсем не нова. Ещё при Грозном и, особенно, при Борисе Годунове усиленно поощрялись слежка, подслушивание и доносы. Вспомним знаменитые «Слово и дело!», за которые ябеднику доставалась немалая толика имущества преступника. Всюду висели ящики для обвинительных грамот. Царь Пётр разработал даже шкалу поощрений клеветников и ябедников. Наша власть только усовершенствовала систему наушничества, включив анонимки в число доказательных юридических документов и определив новый вид преступления – недоносительство, за которое наказываются даже члены семьи. Паскуднее всего, что воспитывается и размножается целая каста профессиональных доносителей-анонимщиков, поощряемая властью. Доносят и клевещут с удовольствием, без всякой выгоды и только для того, чтобы насолить соседу, чтобы он не высовывался, чтобы не позволить ему жить не так как все. Думается, к известным трём национальным порокам – пьянству, лени и воровству – можно смело добавить и этот, четвёртый. Всё больше торжествует блатной принцип: умри ты сегодня, а я – завтра.
- Уж больно ты строг и беспощаден к русскому народу, который несоразмерно больше всех пострадал в завоевании и отстаивании свобод всех трудовых народов Советского Союза.
- Свобод? – возмущённо переспросил Сашка. – О чём вы, Сергей Иванович? Откуда они? В имперской России никогда не было никаких свобод, а были крепостничество, потом община с запретом на выселение и узаконенное рабство на заводах и фабриках. В нашем Союзе – колхозы всё без того же права выхода и заводы без права протеста и свободного перемещения с одного предприятия на другое, не заработок, а распределительная система оплаты труда, надёжно защищающая власть имущих от на власть посягающих. Напрасно некоторые думают, что гражданская война закончилась. Она не прекращается, и будет идти до тех пор, пока есть бедные и богатые, или, по-нашему, обеспеченные. А если так, то не исключён революционный взрыв. Надо это понимать и вовремя смягчать напряжённость. Всего-то и требуется: строительство жилья опережающими темпами по сравнению со строительством предприятий, свобода выбора места работы и места жительства, оплата в соответствии с затраченным трудом. Все остальные свободы сами собой приложатся. И тогда не будет голодных и нищих с рабской психологией, уверенных, что сосед живёт лучше, ненавидящих за это друг друга, желая за благо – зла, а за помощь – несчастья. Исчезнет необходимость в прислуживании, лести, доносах, мате, туфте и блате, и угаснут угнетающие страх и равнодушие. Разве хотеть этого – преступление? – спросил напоследок у внимательно слушающих друзей разгорячённый Сашка.
- Всё, чего ты требуешь, и так есть, закреплено Сталинской конституцией, - неуверенно возразил комиссар. – Не ломишься ли ты в открытую дверь?
- Не спорю, наша конституция – самая гуманная в мире. Но беда в том, что она сама по себе, а правит нами партийно-чиновничий произвол, основанный на многочисленных внеконституционных указах и постановлениях. Да вот, совсем недавний пример: отменили смертную казнь. И, правда, суды прекратили выносить смертные приговоры, но расстрелы продолжаются без суда. Так, Павел?
- Есть такое. Но расстреливают по постановлению особых троек и военных трибуналов только врагов народа, пособников гитлеровцам, изменников и им подобных.
- Зачем тогда надо было отменять? Говорится одно, а делается другое.
Все молчали.
- Дзякуем вам, русские сябры, за добрую конституцию, но живите по ней сами, а нам, белорусинам, дазвольце жить пускай по плохонькой, но сваёй, дазвольце выбраць сваи свабоды. У вас такая вяликая страна, зачем вам ещё наша маленькая и бедная Беларусь?
- Я не против, - высказался Коробейников.
- И я, - присоединился русский немец или немецкий русин.
Сергей Иванович пожал плечами, и все сосредоточенно замолчали, не в силах что-либо изменить.
- Давайте, однако, кончать, - не нашёл лучшего продолжения затянувшимся посиделкам с тревожным разговором мудрый старший, - а то у меня от Сашкиных воплей весь хмель из головы от страха улетучился. Оставайся с нами, - обратился он к свежему холостяку, - дома, наверное, холодрыга несусветная.
- Ничего, - отказался тот, - протоплю. Всё равно долго не засну: мыслей всяких – рой.
- Дождёшься со своими мыслями Воньковского, - остерёг Коробейников
- Пан больше не придёт, - заверил Сергей Иванович.
- Пусть приходит, и ему подарю пару горяченьких.
- Он не придёт, - ещё раз заверил комиссар.
Владимир с тревогой посмотрел на что-то не договаривающего хозяина, но тот больше ничего не добавил.
- До побачэння, сябры, - попрощался Сашка и ушёл.
- Будем мыть посуду? – спросил у оставшихся Сергей Иванович.
- Будем, - согласился Владимир, которому очень хотелось, не раздеваясь, плюхнуться на кровать и заснуть без просыпу до утра.
- Ты разве не собирался заглянуть к Сашке? – дипломатично намекнул хозяин. – Он там один, может, нужно помочь?
- Конечно, схожу, - снова согласился постоялец, хотя ему и не улыбалось слушать продолжение националистических стенаний друга. – Может, мне заночевать у него?
- То, что надо, - одобрил Сергей Иванович, которому не хотелось оставлять взбудораженного Сашку одного. – Завтра, не торопясь, обустроим Павла, а сегодня отдадим ему на ночь твою кровать. Так что нам, Паша, ничего не остаётся, как мыть посуду вдвоём.
- Есть, мой командир, - с улыбкой ответил Коробейников, привычно завязывая фартук. – Извини, друг, - обратился к выселенному, - считай, что в моём будущем доме угол тебе обеспечен.
Владимир сходил в свою комнату, собрал постель и, уходя, весело попрощался:
- До побачэння!
- Сразу ложись и не слушай баламута, - посоветовал напоследок заботливый хозяин.
Выйдя на крыльцо, выселенец глубоко вздохнул, освежая и тело, и голову, и загляделся на абсолютно чёрное безлунное небо, вразнобой пульсирующее мириадами дальних миров. И всё, о чём говорили истощённые страхом и безнадёжностью русские друзья, показалось таким мелким, никчемным по сравнению с жизнью вселенной, что защемило сердце, и захотелось раствориться в природе, заняв давно подготовленную всевышним надёжную нишу в космосе. «Vanitas, vanitatum, vanitas, omnia vanitas» - вспомнил он одно из немногих запомнившихся латинских изречений, заученных в училище. – «Суета, суета сует, всё – суета».
Вышел, вернув из космоса, Сергей Иванович с помойным ведром.
- Чего ты?
- Да так, загляделся на небо.
- А-а… Пойдёшь – нос не расшиби.
- Постараюсь. Спокойной ночи.
- И вам тоже.
В доме у Сашки было темно и тихо. Владимир открыл незапертую дверь и наощупь вошёл в кухню, где на корточках перед открытой дверцей печи сидел хозяин и, зажигая спички одну за другой, пытался разжечь почерневшие крупные поленья, под которыми выгорела растопка.
- К утру зажжёшь?
- Вряд ли. У тебя не бывает такого настроения, когда с вредным упрямством без всяких мыслей в голове делаешь что-нибудь, что таким способом не сделать? Знаешь, что не получится, а остановиться не можешь, да и не хочется.
- Нервы.
- Знаю, но знание не помогает. – Сашка прекратил напрасную трату спичек. – Знаю, что испорченные, затраченные не восстанавливаются. Знаю, что человеку с рождения дано определённое количество нервных клеток, и что есть критический порог, за которым одолевают неизлечимые болезни. Любая болезнь – это, в первую очередь, напряжённость, болезнь нервной системы. Недаром больные обострённее чувствуют несправедливость и обман, любовь и сочувствие, в болезнях создаются самые лучшие произведения искусства и проявляются самые скверные, скрытые черты характера. Давно известно, что лучшими лекарствами являются смех и плач, приостанавливающие распад нервных клеток. Я своего порога достиг в войну, и никакие лекарства не помогут. Остаётся только безостановочно смеяться и плакать.
- Давай сначала печку затопим, - предложил Владимир с неистраченным запасом нервной энергии. – Я к тебе на ночёвку, пустишь?
- Вались на Веркину кровать, - Сашка встал, уступая место у печки временному постояльцу, включил свет. – Сергей Иванович прислал?
- Да нет… - замялся Владимир, - я сам…
- Он, - убеждённо прервал мямли друга Сашка. – И афёра с Крымом его?
- Почему афёра? – попытался возразить главный аферист. – Это я…
- Его, - не слушая возражений, ещё убеждённее сказал Сашка. – Какой идиот сейчас, всего-то на пятом месяце мира, поедет отдыхать в Крым? – Он криво усмехнулся и сам ответил на вопрос: - Я буду этим идиотом. Ты был там?
- Нет.
- И я нигде, кроме радзимай Беларуси не был. А так хочется посмотреть на мир, на других людей, потрепаться с ними за кружкой пива. Посмотреть разок на синее-пресинее море с бело-зелёными волнами, на бело-голубые снежные горы вдали, а перед ними обязательно бескрайние поля красных маков.
- Увидишь, - легко пообещал ничего подобного не видавший Владимир, которому, наконец-то, удалось разжечь строптивую печь.
- Говорят, сказочные навязчивые видения – примета скорой смерти.
- Не выдумывай! Совсем раскис сегодня. Из-за Анки?
Сашка фыркнул.
- Чувствую, что Сергей Иванович её застращал и учителя отшил, да так, что на уроках, бедный, не появился. Это хорошо, что можно уехать. Без меня Вера с Настюшкой переберутся в дом, а я, когда вернусь, буду проситься к вам. Возьмёте, русичи, белорусина?
- Ты не можешь жить попроще?
- Это как?
- Не одной только идеей. Ты как Зося, для которой вся жизнь в комсомоле. Даже от погибшей в контрразведке любимой тётки отреклась, чтобы попасть в школьный комитет комсомола. Ты сам-то сможешь поступиться своей национальной идеей ради родных и друзей?
Сашка немного подумал и нерешительно ответил:
- Не знаю. Ты давай ложись и дрыхни, а я подумаю.
Владимир, окончательно истощившись от русского самоистязания, так и сделал.
Проснувшись ночью, он увидел свет в комнате Сашки и прошёл туда. Друг лежал одетый на кое-как застланной кровати, свернувшись калачиком, на боку и часто дышал. На бледном лбу выступили мелкие бисеринки пота, а пальцы рук мелко подрагивали, выдавая неспокойный сон, обременённый тяжкими мыслями о народе, а может быть, и о себе. Владимир прошёл в прихожку, нашёл потёртый полушубок и осторожно накрыл спящего, а тот, не просыпаясь, ещё подтянул ноги, пряча в тепло, глубоко вздохнул и задышал ровнее, избавившись от тревожных сновидений.
- Господи, - обратился Владимир, перекрестившись, в восточный угол, - помоги ему выздороветь, - но тот сделал вид, что недослышал, решив, что и с одним хватает хлопот.
Глава 3
-1-
Директор пришёл, как всегда, к девяти. Настроения, даже сносного, у него не было. Во-первых, в городе сегодня не предвиделось никаких заседаний, конференций и комиссий, в которых он непременно мог бы участвовать, и придётся весь день провести на базе в собственном кабинете. Во-вторых, мотор трофейной малолитражки BMW снова забарахлил, да ещё в самом центре города, и пришлось, сгорая от стыда, прятаться за портфелем от знакомых, проезжающих в солидных М-1 и мерседесах. Все попытки получить достойную персональную машину оканчивались неудачей – не тот, видите ли, административный статус.
Ирина, угадав натренированным секретарским чутьём недовольство шефа, встретила его, стоя за столиком с печатной машинкой, и, как всегда, поздоровалась первой, но без наигранной бодрости. Директор, не глядя на неё, коротко кивнул и прошёл в предупредительно открытую дверь кабинета. Вышедшая из-за стола секретарша осторожно прикрыла её.
Директор постоял у порога, критически рассматривая, будто внове, убогую обстановку кабинета, принижающую деловые качества неоценённого руководителя, обречённо вздохнул, прошёл к окну и закрыл форточку, начисто отгородившись от опостылевшего автопредприятия, поставил у стола неизвестно чем набитый портфель и, наконец, уселся-таки, поморщившись, за обрыдлый стол, покрытый потёртым зелёным сукном словно в киношном картёжном казино. Он твёрдо знал, что создан не для этого скопидомного интерьера, а для больших кумачовых президиумов, для внушительных лакированных трибун с гербом, и болезненно переживал непонятную невостребованность городскими и республиканскими властными органами, даже не пытавшимися предложить более-менее приличные вакансии. Посидев с минуту, осваиваясь с тем, что имелось, он взялся за утренние газеты, предусмотрительно положенные Ириной, которая каждое утро самостоятельно, не дожидаясь почтальонши, получала их на почте.
Первой, естественно, была «Правда». Он внимательно изучил передовицу, призывающую не медлить со встречными обязательствами к пятилетнему плану восстановления народного хозяйства и не сдерживать энтузиазма масс в антинародных, антипартийных, трусливых и вредительских попытках занизить на всякий случай реальные возможности предприятий. Никаких новых и ценных указаний не просматривалось. Прочитал через строчку вторую страницу с рассказами о тех, кто выложился на все 200% и ещё пыжится себе на горе, просмотрел подвал о необходимости повышения квалификации работников и сбережении квалифицированных кадров, исключив намечающуюся тенденцию к переходу рабочих с предприятия на предприятие, обусловленную снижением партийно-воспитательной работы в коллективах. Это надо учесть. Он сделал пометку в перекидном календаре и подчеркнул заголовок статьи толстым синим карандашом для Филонова, к которому газеты поступят после директора. Пробежал по диагонали третью страницу, посвящённую в основном партийным делам, а четвёртую, легковесную, он никогда не читал. «Известия» в основном повторяли «Правду», пестря многочисленными примерами встречных обязательств по всей стране. Особенно порадовал Горьковский автозавод, обещавший к концу этого года повысить выход грузовиков с конвейера на 50%. С омерзением ознакомился с краткими сообщениями о неослабевающем вредительстве классовых врагов народа, пролезших в руководство предприятий и тормозящих рост производства на них. Фельетона на этот раз не было. А жаль! Приятно читать, когда мылят едким поташом голову другому, особенно знакомому. В последней, третьей, газете, «Советской Белоруссии», передовицу заменяли комментарии к предварительным итогам выполнения планов в промышленности и сельском хозяйстве за девять месяцев по городу и республике в целом. Приведённые цифры, почти все за 150%, радовали, вызывали гордость за общие успехи, в которых была и частица автобазовских. Стыдно было за тех, кто еле перевалил за 100-110%, и, слава богу, руководимого им предприятия среди отстающих не значилось. Справа от комментариев разместилась большая заметка о подвиге какого-то шофёра с его портретом. Директор мельком просмотрел её, без всякого интереса узнав, что герой вступил в схватку с лесной бандой, уничтожил половину её состава и продержался до появления отряда истребителей, завершивших разгром. Приказом начальника Белорусского УГБ шофёр награждён боевым орденом Красной Звезды. «Мне бы такого» - подумал директор и, подняв глаза к началу заметки, с изумлением прочёл, что Васильев Владимир Иванович работает на центральной автобазе города.
С досадой громко хлопнув по портрету, директор грузно встал, с грохотом отодвинув стул, захватил одной рукой газету, обиженно сжал толстые губы и угрожающе вышел из кабинета, до смерти перепугав секретаршу. По-слоновьи протопав по коридору, он резким толчком открыл дверь кабинета Филонова и глыбой надвинулся на оторопевшего начальника отдела кадров. Сидевшая напротив помощница, вершившая все дела по кадрам вместо всегда занятого парторга, быстро поднялась и, юркнув за спину шефа, исчезла в коридоре. Директор, не соизволив поздороваться, бросил на стол Емели газету с портретом героя и, вперив на сдрейфившего подчинённого угрюмый взгляд орангутанга, гневно проскрипел, катая бордовые желваки на скулах:
- Почему не докладываешь?
Не поняв сразу, Филонов быстро пробежал глазами комментарии к девятимесячным итогам, не нашёл в них ничего достойного для доклада и только тогда обратил внимание на фото недавно сидевшего перед ним шофёра, жаловавшегося на главного механика. Узнал, а когда прочитал текст, то чуть вслух не похвалил себя за осмотрительность с заявлением на увольнение этого самого Васильева.
- Не успел, - соврал он, ни слухом, ни духом не ведая о подвиге и награждении непонятного шофёра и пряча счастливое лицо.
- Что за человек?
Если бы Емеля знал!
- Шофёр 1-го класса, - попытался он с усилием вспомнить анкету, - воевал, - и больше ничего не вспомнил, - комсомолец, взысканий не имеет, работал у Могильного, но на днях Шендерович перевёл его к Поперечному.
- За что?
Дрожащей от волнения рукой Филонов достал из ящика стола драгоценное заявление и положил перед директором, усевшимся за стол помощницы.
- Что это? – недовольно спросил шеф, недолюбливая какие бы то ни было заявления.
- Просит уволить, - мстительно объяснил Емеля, сдерживая рвущуюся наружу радость, - жалуется на неоправданные притеснения главного механика.
- Это невозможно! – в сердцах проревел директор, негодуя на бездарных помощников. – Теперь это невозможно, - уточнил он, внимательно прочитав заявление, и строго спросил:
- Что ты ему ответил?
- Объяснил, что с режимного предприятия уволить может только директор.
Всемогущий автоуправитель поморщился, недовольный переложением ответственности на него.
- Неясно, за что на него взъелся Шендерович.
Наконец-то! Филонов повременил, наслаждаясь предстоящим отмщением за унижения от зазнавшегося главмеха, и предположил, подсказывая ответ:
- Что было раньше между ними – не знаю, а в последний раз Васильев по неосторожности уронил при выгрузке ящик, посланный Шендеровичу директором торговой базы из Гродно. Ящик, в котором, по словам главмеха, были запчасти, разбился, и из него потёк коньяк. Шофёр говорит, что Шендерович обругал его матом и сам унёс ящик в контору. По моим негласным сведениям это не первый подозрительный ящик с так называемыми дефицитными деталями.
Директор сразу напрягся, почувствовав скрытую угрозу в словах подозрительного парторга, сующего всюду свой приплюснутый широкий нос с постоянно шевелящимися ноздрями. Жена как-то говорила, что предупредительный Альберт Иосифович не раз доставал для неё дефицитные товары и продукты, но он не придал разговору значения и вот поневоле оказался вовлечённым в махинации предприимчивого помощника.
- Комсомольцы на бюро решили потребовать от главного механика объяснений по поводу необоснованных преследований комсомольца-героя, - последнее определение Филонов добавил, использовав только что прочитанную заметку, - вынудивших его подать заявление на увольнение.
- Тарабань, что ли? – усмехнулся директор, хорошо знающий способности удобного комсомольского лидера. – Не смеши. Шендерович пошлёт твоих младотурков в Тьмутаракань и будет прав.
- Тогда они намерены обратиться в партийную организацию, - как никогда жёстко ответил Филонов, - и придётся заслушать главмеха на бюро. Мы не имеем права так легко разбазаривать квалифицированные кадры.
Директор вспомнил только что прочтённую статью о необходимости беречь и приумножать квалифицированные кадры и не стал возражать, побоявшись, что партийный помощник запросто может накропать доносик в горком о недопонимании линии партии, о скрытом вредительстве или ещё о чём-нибудь, было бы желание, что не только захлопнет дверь в верхние этажи власти, но и откроет вниз, куда лететь быстрее и легче. Надо же! Он сам его выбрал, пригрел и выпестовал, не подозревая, какая вырастет гадина с ядовитым жалом. Пора менять. Хотя бы на Тарабаня.
- Шендерович пришёл?
- Вчера и позавчера не было, - наябедничал начальник ОК, - сегодня здесь. Бюллетеня не представил.
Директор взял принесённую газету, свернул вчетверо, чтобы сверху оказалась заметка о герое, прихватил заявление и, грузно поднявшись, вышел, так и не сделав директивных указаний по поводу злополучного Васильева.
Шендерович действительно был на месте.
- Здравствуй, - сдержанно проскрипел руководитель, подходя к столу.
Главмех встал, протянул руку и после рукопожатия снова уселся, выжидающе глядя на шефа, основательно устраивающегося на стуле напротив.
- Выздоровел?
- Болеть некогда, - еле заметно улыбнулся Альберт Иосифович, сообразив, что директор тянет время перед неприятным разговором. – Сам знаешь: скоро прибудет первая партия новых ЗИСов. Пора думать о строительстве капитальных гаражей и служб с обогревом и водоснабжением, о расширении территории базы, возведении нормальных складов и конторы, предстоит тщательный отбор новых шоферов и слесарей и переквалификация имеющихся… - Шендерович чувствовал себя как никогда уверенно и с неподдельным увлечением отдавался интересной работе по реконструкции, а вернее – по строительству современного автотранспортного комплекса. Он напрочь забыл о неприятностях недавних дней, найдя покровителя и союзника в лице нового инструктора горкома по промышленности, того самого улыбчивого преферансиста-пройдоху Кулика, которому пришлось отдать половину «дефицитных деталей» из последнего ящика, обделив слёзно упрашивающего Якова Самуиловича. «Дружба – дружбой, а своя рубашка ближе к телу» - справедливо говорят русские.
- А что делать с этим? – директор положил на обшарпанный неказистый стол энтузиаста реконструкции и новостроек базы заявление Васильева, в который раз удивляясь непритязательности предприимчивого и грамотного главмеха к кабинетной обстановке.
Шендерович внимательно прочёл опус ненавистного шофёра и, улыбнувшись, уверенно поставил свой автограф: «Согласен» и размашисто подписался.
- Невелика потеря.
- Что, не выполняет сменных норм? Не обслуживает должным образом технику?
Альберт Иосифович на мгновение замешкался, не понимая заинтересованности шефа к какому-то шофёру, о котором тот и знать не знал до сих пор.
- Замечаний от начальников колонн не поступало, - осторожно ответил, жалея, что поторопился со своей подписью.
- Тогда в чём дело?
- Недисциплинирован, с преувеличенным гонором, может выйти из-под контроля.
Оба, но по-разному, вспомнили о злополучном ящике с коньячной начинкой.
- Он как-то уже просил об увольнении.
- За чем дело стало?
- Пожалел. Думал – одумается, но не одумался.
И опять оба вспомнили о ящике.
- То, что он пишет в заявлении, правда?
Шендерович намеренно задумался, хотя знал ответ.
- И да, и нет! Как смотреть. Больше преувеличений. Это и понятно, если учесть, что перенёс тяжелейшую контузию в голову, которая и сказывается болезненной мнительностью, во всём мерещится ущемление прав, хотя лучше бы думал об обязанностях.
Альберт Иосифович всё же опасался непонятных связей саботажника с органами НКВД и всячески пытался убедить директора в профнепригодности шофёра и тем самым отдать последнее карающее слово шефу.
- Когда он пришёл устраиваться, я пожалел фронтовика и принял, но, не доверяя высокой фронтовой классности – сам воевал и знаю, как легко раздаются классы, особенно при демобилизации – временно поставил на восстановление студебеккера, чтобы убедиться в работоспособности новичка и его знаниях нутра машины. Тем более что свободного транспорта не было.
- Ты объяснил ему, в чём дело?
- Не помню, - замешкался Шендерович, - кажется, да. Но как только появился списанный из армии студебеккер, я сразу передал ему и даже перевёл в первую колонну.
Альберт Иосифович недовольно поморщился, вспомнив тягостные причины своей уступчивости гордецу.
- И заставил мотаться по пригороду, - подсказал директор, почему-то ещё не забывший деталей заявления Васильева.
- Чтобы освоился с машиной, с дорогами, с условиями работы, для его же блага.
- А зачем после первого же рейса, выполненного, кстати, без замечаний, перевёл к Поперечному?
Напрасно директор затеял игру в кошки-мышки, представляя себя кошкой.
- Никто его никуда не переводил, - Шендерович открыто смотрел в глаза шефа. – Меня два дня не было: очевидно, что-то напутал Могильный, - сослался на исчезнувшего начальника Первой колонны.
- И Поперечка? – всё ещё пыталась кошка загнать мышку в угол.
Шендерович недовольно скривил губы, давая понять, что ему не нравится ничем не оправданная дотошность директора по вполне ясному делу.
- Разве есть моё письменное распоряжение?
Директор, почувствовав, что мышь заметалась, грозно качнулся на стуле по направлению к помощнику и положил перед ним газету с заметкой о герое.
- А как быть с этим?
На Альберта Иосифовича спокойно глядел с газетного листа тот, с которым он, наконец-то, разделался. Шендерович, изменившись в лице, несколько раз прочитал заметку, затягивая время, потом, что-то обдумав, широко улыбнулся, подвинул заявление Васильева к себе и добавил к автографу слева частицу «не».
- С этим – другое дело.
Евреи не краснеют. В то время как русский неврастеник долго и мучительно сгорает от стыда за греховный поступок, еврей лихорадочно думает, как выбраться из неприятной ситуации. Шендерович последовательно побледнел, посерел, потемнел от обиды и злости на судьбу, отобравшую почти опущенный меч отмщения. Униженный Гибрис с надорванными самомнением и тщеславием должен снова отступать и выжидать, теряя от ненависти главное качество народа израилева – самоконтроль.
- Надо чествовать героя. Это – твоя забота, меня – уволь, - он шутливо поднял руки.
Директор с удовольствием наблюдал, как инициативного помощника, тянущего свой и директорский возы, охватило смятение, и думал: добавить ещё или промолчать. С одной стороны, приятно, конечно, что напористому самопровозглашённому директору не удалось избавиться от неугодного работяги, а с другой, - по-человечески жалко. Жалко не только его, но и супругу, которая, скорее всего, лишится занимательных подачек. Она у него совсем молодая и не понимает, что за всё, что легко достаётся, потом обязательно придётся заплатить втридорога, а то и вдесятеро. Помурыжив ещё некоторое время своим ненужным присутствием опечаленного главмеха, директор, наконец, поднялся, забрал газету и злополучное заявление и пошёл к выходу, но у порога остановился и, не удержавшись, добавил к смятению помощника последнюю каплю:
- Ты всё же оприходуй как-нибудь дефицитные детали из пресловутых ящиков, что тебе привозят из дальних рейсов, а то партийцы и комсомольцы намерены заинтересоваться ими всерьёз.
После ухода шефа Шендерович откинулся на спинку стула и задумался, проклиная страну, в которой предприимчивому человеку не дают жить, как он может и как считает нужным. Сам он всегда свято придерживался принципа: живи сам и давай жить другим. Но русские так не могут. Сами они ничего не могут и не хотят делать, всё ждут, что кто-то за них сделает, ждут упорно в лени, голоде и нищете, не ударив пальцем о палец, лучших времён, не приближая их делом. Скорее перетерпят неудачу и несчастье, чем захотят выкарабкаться из беды. Оттого и ненавидят и не любят активных, а потому – удачливых и счастливых, что не в состоянии заставить себя сделаться такими. Только копят злую ненависть, чтобы при случае покрепче толкнуть счастливчика, если он чуть-чуть зашатается. На помощь таких рассчитывать не приходится. Всё надо делать самому и скрытно, опираясь только на собственный Ratio и на израилеву спайку еврейской диаспоры. С русскими даже захочешь, настоящего дела не сделаешь. Они много и долго думают, как сделать лучше, сразу пугаются, как бы их не обманули, быстро истощаются от дум, кое-как начинают, не имея толкового плана, делают уже совсем плохо или вообще отлынивают и никогда толком не заканчивают, торопясь отпраздновать будущее завершение. Подгоняя себя радужным концом, всё делают торопливо, с недоделками и переделками, кое-как. А если подсказать, то, выслушав хороший совет, обязательно долго сомневаются, потом, решив, что их обманывают, сделают наоборот, загубят дело и сразу каются в ошибках, жалея себя и проклиная судьбу, а заодно и советчика. Им важна сиюминутная выгода, а не перспектива, планомерно строить своё будущее не любят и не умеют. Зато умеют и любят прощать себя. Вся их жизнь – постоянные взлёты и падения, и ничего устойчивого и долговременного.
Несмотря на прожитую здесь жизнь, Альберт Иосифович никогда не жалел, что он не русский, не хотел им быть и презирал еврейских выкрестов, поменявших ради выгоды даже свои красивые еврейские фамилии и имена на придуманные вычурные русоподобные и революционные. За долгую жизнь он тоже, конечно, нахватался русских обычаев и нравов, но устойчивые израилевы гены, закалённые столетиями лишений и невзгод, не дали окончательно обрусеть, смешаться со славянами. И никогда ни на йоту он не сомневался если не в своём высоком предназначении, то в праве на более комфортабельное материальное и интеллектуальное существование – обязательно. Но постоянно сдерживал себя, семью и друзей от видимого излишества, боясь накликать убийственную зависть соотечественников. После войны среди белорусских евреев откуда-то появились и всё ширились и укреплялись сладостные слухи о скором создании на земле обетованной еврейского государства. Даже шёл негласный сбор средств на начальное обустройство. Зная своих и не имея никаких гарантий, что сборы попадут по назначению, Шендерович денег не дал, считая, что это должны сделать более состоятельные спонсоры. Дай-то бог, мечта многих гонимых свершится, и тогда он, Шендерович Альберт, сын Иосифа, настоящий еврей, без всяких примесей и масок, уедет туда, во что бы то ни стало, и станет жить так, как того достоин.
С ящиками он, конечно, переборщил, поддавшись нахрапистой, беззастенчивой и безнаказанной жадности друзей. Надо прислушаться к редкому правильному и уместному совету директора, не ждать по-русски, когда гром грянет, а заблаговременно соорудить громоотвод. Приняв решение, Альберт Иосифович, не откладывая выполнение в долгий ящик, приготовил чистую бумагу и копирку и сочинил три парных акта передачи дефицитных автодеталей, полученных за попутное выполнение перевозок для торговых баз Гродно, Вильнюса и Минска, от главного механика центральной автобазы начальнику автомастерских того же предприятия, расписался на всех шести экземплярах и направился к Фирсову.
Тот, светясь в сумраке мастерских сверхбледным лицом, что-то энергично разъяснял мотористам, копошащимся в масляной грязи у подвешенного на талях мотора ЗИСа, и, нехотя оторвавшись от дела, покорно последовал за главмехом в каптёрку. Там Шендерович по-хозяйски уселся за грязный стол помощника, брезгливо поморщился от не выветрившегося запаха сивухи, пригласил жестом и хозяина к столу и подвинул к нему акты.
- Подпиши.
Фирсов взял в руки и внимательно просмотрел все три акта, положив после этого обратно на стол.
- Я этого не брал.
- Я знаю, - широко расставленные серые глаза под сдвинутыми лохматыми бровями смотрели на Авдея требовательно и угрожающе.
- Я не подпишу.
Шендерович сочувственно усмехнулся.
- Куда ты денешься?
Потом смягчился:
- Через твои руки прошло столько деталей, что и этих никто не хватится. Подпиши, и дело с концом.
- Вот именно, что прошли, - сопротивлялся Авдей Иванович. – И попали в твои. Больше не хочу махинаций. Устал.
- Ты – устал? – с издёвкой спросил начинающий терять еврейскую выдержку Шендерович. – Только что целую неделю отдыхал с бутылкой и устал?
- Отпусти, ради бога, не трави душу! – простонал Авдей.
- Куда? – заботливо поинтересовался шеф. – Кому ты такой усталый нужен?
- Может, где и сгожусь. Пить перестану.
- Ты??? – саркастически засмеялся Шендерович, зло блестя сощуренными глазами. – Законченный алкаш! Перестанет нажираться! Не смеши!!! – Он согнал улыбку. – Мне надоела твоя бессмысленная трепология. – «Пора избавляться» - подумал Альберт Иосифович. – Чем ты, собственно говоря, не доволен? Я сделал тебя начальником, получаешь хорошую зарплату, кое-что от меня перепадает, покрываю твои загулы, чего тебе ещё? – «Надо, надо избавляться от опасного неврастеника», - ещё раз подумал Альберт Иосифович. – Подписывай, не тяни, у меня нет времени для пустых разговоров.
- Не подпишу, - упрямо упёрся, сам себя не узнавая, Авдей Иванович, ощущая, как отравленная алкоголем застывшая кровь неохотно убыстряет бег по изувеченным венам.
Собственно говоря, раздорные акты не так уж были и нужны: всё сошло бы в объяснениях на словах. Кто что может проверить в прорве ремонтных работ? Детали поставлены в автомобили, и точка. Не оформили – да, но они не со склада. Шендерович хорошо это понимал, но принципиально не хотел уступить подонку, пытающемуся нагло вырваться из-под опёки, и не мог этого сделать из-за вторично ущемлённого самолюбия.
- Пойдёшь под трибунал!!! – заорал он, не в силах больше сдерживать скопившиеся с утра ярость, ненависть, отвращение и… обиду, видя перед собой замутнённым взором того, что в газете. Перегнувшись через стол, он попытался схватить мерзавца за грязный галстук, обвисший на худой морщинистой шее, но Фирсов вовремя отшатнулся, встал, опрокинув стул, и попятился к двери, с невыразимым ужасом глядя на неожиданно взбесившуюся гориллу.
Шендерович бросился за ним, и всё последующее произошло молниеносно.
Упёршись спиной в косяк дверной рамы, Авдей непроизвольно раскинул руки, и правая нащупала кем-то оставленную, будто специально, поставленную стоймя у стены монтировку. Утратив всякое осмысленное соображение, защищая себя, он поднял шоферское оружие и со всей силы обрушил на голову тянущего к нему страшные волосатые руки Шендеровича.
От сокрушительного удара тот умер мгновенно, и только глаза какое-то время жили, с недоумением вглядываясь в убийцу. Тело по инерции наклонилось вперёд, руки упёрлись мимо отшатнувшегося Фирсова в дверь, открывавшуюся наружу, надломились, голова тоже скользнула по двери, и мёртвый главмех, наконец, упал, завалившись под дверью набок и подёргав напоследок умершими конечностями. Из пролома на голове текла и текла, растекаясь густой лужей, кровь, а убийца с округлившимися от ужаса глазами сидел на корточках в углу, подняв перед собой орудие убийства и опасаясь, что убитый встанет и бросится на него снова. Но тот больше не встал. Так некрасиво, по-русски, кончилась красивая еврейская жизнь Альберта Иосифовича.
Убедившись, что нападения не будет, Фирсов ещё больше съёжился, спрятал лицо в колени, захныкал, застонал, зашмыгал носом, засмеялся, потом коротко взвыл, стремительно поднялся на подгибающихся ногах, и с безумным лицом, пронзительно закричав: «Не подпишу!!!», набросился на неподвижное тело шефа, с наслаждением нанося удары монтировкой куда попало, не обращая внимания на разбрызгиваемые по стенам и полу кровь и бесценные серые мозги еврея. Расправившись с врагом, он пантерой вскочил со стула на стол, победно вскинул вверх железное оружие и дико захохотал, часто выкрикивая всё то же: «Не подпишу! Не подпишу!».
Ужасающий, нечеловеческий хохот услышали мотористы и, приблизившись к каптёрке, долго не решались войти, а когда попытались, то не смогли отодвинуть подпиравшее дверь истерзанное до неузнаваемости тело главмеха. Тогда один побежал в контору, а второй остался караулить, с замиранием сердца слушая вопли и захлёбывающийся смех Авдея. Подошли и другие работяги, не решаясь что-либо предпринять. Вскоре пришёл побледневший, с трясущимися щеками Филонов, позвонивший в милицию, в психушку и на скорую помощь, и не велел трогать двери, и все собравшиеся ещё почти полчаса, пока не подъехали вызванные, наслаждались сумасшедшим соло Авдея, беспрепятственно повторявшего: «Не подпишу! Не подпишу!».
Когда дверь взломали, он сидел на корточках на столе и лихорадочно запихивал в рот смятые злополучные акты, торопясь уничтожить бумаги, требовавшие его подписи, злорадно бормоча: «Не подпишу! Не подпишу!», и, съев их, не возражал против смирительной рубашки и безропотно вышел с санитарами, безучастно перешагнув через изуродованный труп покровителя. Работяги, возбуждённо переговариваясь, тоже разошлись по тёмным углам, прекратив работу и зажимая рты, чтобы не вырвало. Медики уехали сразу, убедившись, что помогать некому, Филонов помчался к директору, оставив в каптёрке ко всему привычных милиционеров.
- 2 –
Владимир о трагической смерти Шендеровича и сумасшествии Фирсова узнал от секретарши, когда приехал в обеденный перерыв, чтобы узнать, вышел ли на работу главмех. Несмотря на траур, Ирина излучала доброжелательность, сияя в отблеске славы героя, о котором успела прочитать в газете. Шендеровича она терпеть не могла, Фирсова не признавала, и скорби не чувствовала. Улыбаясь, она передала симпатичному шофёру, которого раньше в упор не видела, распоряжение директора зайти сразу, как появится на базе. Глубоко и выразительно заглянула в глаза герою, обещая пока дружбу, и, мелко покачивая бёдрами и выпуклым задиком, зачастила стройными ножками в фильдеперсе к себе в приёмную, а Владимиру ничего не оставалось, как последовать за ней. Открыв дверь к директору, она заглянула внутрь и, обернувшись, разрешила:
- Иди… герой, - и засмеялась, надеясь на более близкое знакомство в будущем.
Владимир вошёл. Директор, насупясь, сидел за столом, незряче глядя на шофёра. Положение с кадрами на базе создалось катастрофическое. Почти в один день она лишилась сразу трёх ведущих специалистов: главного механика, начальника ремонтных мастерских и начальника автоколонны междугородних перевозок. Остался один Поперечный, которого пришлось назначить временно исполняющим обязанности главного механика. И больше никого. Может, этого поставить вместо Могильного? Директор вспомнил неутешительную характеристику, данную проницательным покойником: недисциплинирован, с преувеличенным самомнением, неуправляем. Да ещё ко всему прочему – кляузник. Фактически, катастрофа из-за него. Надо было подписать заявление. Директор поморщился, не в силах вернуть время назад. Нельзя было подписывать. Уже звонил второй секретарь горкома и предложил – а это всё равно, что приказал – в срочном порядке направить в «Советскую Белоруссию» очерк-отклик о трудовых успехах героя. Вслед за ним секретарь горкома комсомола попросил – а это тоже обязательно – обеспечить выступление боевого комсомольца на предстоящей комсомольской конференции. Нет, начальником автоколонны выскочке не быть.
В кабинет заглянул новоиспечённый главмех.
- Мне надо срочно съездить на станцию.
- Съезди, - разрешил директор воспользоваться своим лимузином. – Слушай, Алексей Игнатович… - Владимир с любопытством взглянул на того, кого до сих пор называли не иначе как Поперечка, - вот, Васильев жалуется, что его без причины и объяснения перевели из первой колонны во вторую. Тебе что-нибудь известно по этому поводу?
Поперечка вошёл, замялся, не зная, как ответить, но директору и не нужен был ответ.
- Я просмотрел все последние письменные распоряжения Шендеровича, там нет ни слова о переводе.
- Он на словах… - невпопад попытался объяснить Алексей Игнатович, но директор перебил:
- Я думаю, что напутал Могильный. Он, говорят, вчера был сильно пьян, так?
- Да, - подтвердил новый помощник.
- Значит, мог напутать?
Директор посмотрел на Владимира.
- Зря ты писал заявление, тебя никто и никуда не переводит, ты по-прежнему в первой колонне. Поперечный?
Теперь директор смотрел на врио-главмеха.
- Слушаю.
- Подбери ему в качестве награды за подвиг хороший маршрут.
Потом двумя толстыми пальцами брезгливо приподнял над столом помятое заявление с жирной резолюцией убитого и утвердительно спросил:
- Рву?
Владимир, добившись своего, не возражал. И не его вина, что справедливость восторжествовала такой ценой.
- Согласен.
Директор демонстративно медленно разорвал заявление на мелкие клочки и бросил в мусорную корзину.
- Кстати, Шендерович, ценя тебя как классного специалиста, поставил на нём визу «не согласен». Учти.
Когда вышли на улицу, Поперечка, убедившись, что Владимира вызывали не за назначением на одну из освободившихся должностей, стёр тыльной стороной ладони пот со лба и доверительно сказал:
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги