- Что за шум, а драки нет? – спросила недовольно, увидев валявшегося на полу с вывернутой в сторону мордой неудачника. Брезгливо поморщилась и определила: - Опять нажрался до усрачки, скотина!

Кто-то, засмеявшись, попробовал пошутить:

- В последний раз: больше не будет, - но, не поддержанный остальными, быстро смолк.

- Оттащили бы к стене – смотреть противно! – Марина пнула неподвижное тело в бок ногой, обутой в домашний тапочек без задника.

Двое беспрекословно выполнили желание брезгливой дамы, уволакивая за трупом размазанное красное пятно.

- На, тебе! – догадалась привередница. – Опять разборки! Чего не поделили-то?

- Этого, - ответил один из тёмной компании, указывая рукой на вжавшегося в стену у двери Владимира.

Марина посмотрела туда, разглядела бывшего любовника и вспыхнула неподдельной радостью.

- Володичка!? Ты? – и, не стесняясь, кинулась парню на шею, обхватила руками голову и жадно прильнула губами к его вялым губам. Оглянулась и, не разжимая объятий, объявила:

- Этот – мой. Никакой делёжки не будет, - и снова принялась целовать пассивное лицо оторопевшего от бесстыдного натиска Владимира.

И он вновь, как прежде, ощутил жаркое волнующее девичье тело, крепкие груди, увидел притягивающий, затуманенный желанием, блеск дьявольских чёрных глаз, услышал новый неприятный запах нечищеных зубов и устойчивого водочного перегара из приоткрытых, прекрасно очерченных, негритянских губ, готовых целоваться долгими ночами до умопомрачения.

- А меня?

С трудом освободившись от объятий осатаневшей и одновременно обмякшей, липнущей Марины, Владимир, наконец-то, увидел лицо главаря, соизволившего подняться с ложа и неслышно подойти к разгорячённой парочке. Это было знакомое смуглое остроскулое лицо в шапке кучерявых цыганских волос – лицо Бунчука. Того самого разведчика, лишившегося звезды Героя, всех наград, офицерского звания, гражданства и свободы из-за любви к немецкой девушке Катрин, который возвращался к ней, сбежав из СМЕРШа, когда его встретил Владимир в пустом товарняке, предназначенном для скотской перевозки врагов народа, скопившихся в фильтрационных лагерях на границе советского государства. Владимир отдал тогда разжалованному и гонимому разведчику пистолет, отобранный у бандита, грабившего мешочников. Встретив в воровском вертепе Марину, он уже не удивился Бунчуку – слишком невероятны были встречи, чтобы уложиться в нормальный разум.

- Ты – потом, - безжалостно отшила нового любовника непостоянная женщина. – Володя – самый первый и самый любимый, - и она снова всем телом прильнула к краснеющему от стыда парню и снова поцеловала в губы, не обращая внимания на его сопротивление.

Неизвестно, сколько и как продолжалась бы любовная сцена, если бы на крыльце и в коридоре не послышался топот, и в дверь не ворвался, тяжело дыша и ничего не видя в полумраке, Сашка.

- Ни с места! – заорал он от отчаянья фальцетом. – Сейчас будет милиция!

Урки мгновенно ощетинились стволами и разбежались по стенам, держа дверь под прицелом. Но вместо милиции вошёл оплошавший сторож.

- Бегом заскочил, сволочь! – прохрипел он виновато. – Давай, выметайся, блядёныш, - схватил Сашку за плечо, но Бунчук остановил расправу:

- Оставь. Какая милиция? – презрительно спросил у ничего не соображающего нарушителя спокойствия, различившего, наконец, во тьме друга в объятиях женщины. – Где ты её видел? Здесь, на толчке, мы – и милиция, и следователи, и судьи, понятно? Так что веди себя прилично в чужом доме. – Потом строго приказал Марине: - Отлипни, хватит, - и та послушно отошла в сторону, освобождая облегчённо вздохнувшего парня. – Твой? – спросил о Сашке.

- Напарник, - ответил Владимир, отделяясь от стены и не решаясь отряхнуть от побелки и грязи спину, - вместе пришли.

- Узнал? Не ожидал такой встречи? – Бунчук протянул руку: - Здорово, - и руки американского агента поневоле и русского уголовника поневоле сплелись в крепком дружеском рукопожатии.

- Не ожидал, - признался Владимир, поёживаясь взмокшими лопатками и ослабевая напряжённым телом. – Ты не добрался?

- Длинный разговор, - уклонился от объяснения давнего разворота на 180о бывший разведчик. – Зачем пришёл?

- У него луковочка золотая, фартовая, с наручником, - объяснил возникший как привидение из тёмного угла посредник.

Бунчук повернулся к нему.

- Тебе сколько раз говорилось, чтобы клиентов на хазу не водил?

Виновник снова исчез в темноте.

- Покажи, - попросил строгий атаман, протягивая к Владимиру руку.

Тот вложил в неё злополучные часы и даже вздохнул, освободившись, наконец, от непроданного товара.

Бунчук подошёл к окну, разглядывая, одобрил:

- Ценная вещица: швейцарские, точного ходу, золото высшей пробы, износу не будет. Посмотри, - обратился к Марине, - на сколько потянут?

- Как малое на три куска, - не поскупилась старая подруга.

Тогда купец сгрёб на угол стола всё, что там было, и положил часы.

- Торжище, братва, аукцион: кто больше?

Урки, кроме главаря и пацана, уселись за стол.

- Начинай, Фингал, - предложил аукционист парню со шрамом под глазом.

Тот, несмотря на объявленные начальные три тысячи рублей, пожмотился, выложив рядом с собой всего одну тысячу. Следующий участник торгов повертел часы, рассматривая, и тоже не расщедрился, добавив ещё столько же, увеличив стоимость сокровища всего до сиротских двух тысяч пятисот, и только франтоватый сторож, которому блестящие часы явно понравились, накинул ещё тысячу, намереваясь захватить дорогую вещь по дешёвке. Ими постепенно овладевал азарт, подогреваемый легко достающимися и так же легко уходящими деньгами. Фингал подумал-подумал и отсчитал рядом с собой четыре тысячи рублей, следующие двое выбыли из аукциона, а урко-франт с треском выложил пять и победно протянул руку к часам, но был остановлен грубым окриком:

- Убери лапу! – Фингал положил сверху своих четырёх тысяч серебряное колечко с крупным красным камушком.

- Всё, - встрепенулся Владимир, самовольно подменяя аукциониста, - забирай, твои, - и сам сгрёб доставшуюся кучу денег, спрятал в опять пополневший карман гимнастёрки, а колечко протянул Марине, спросив у Бунчука: - Можно?

- Дари, - разрешил, улыбаясь, бывший Герой, которому понравился неожиданный поступок знакомца.

Марина же обрадовалась до беспамятства и снова бросилась обнимать Володичку, как тот ни уворачивался, пока Бунчук не прекратил неумеренные нежности.

- Оставь его! Некогда. Обмоем сделку? – предложил освобождённому парню и, не ожидая согласия, по-хозяйски разместился за столом, а следом – и все остальные, кроме Сашки, которому не досталось табуретки. Но ему тоже налили, и все выпили молча, так как в этой компании тосты были не приняты. Когда заели, кто что нашёл и чем хотел, главарь распорядился, не таясь от чужих:

- Сматываемся на запаску. Фингал, уйдёшь последним, сделаешь из хаты крематорий для суки, чтобы концы – в пепел, - встал и вылил на голову безразличного ко всему Психа почти целую бутылку водки. – Давайте ещё по одной.

Снова выпили, почти не закусывая, ни за что, а просто так, потому что водка была.

- Я сваливаю отсюда до весны. Кучкуйтесь вокруг Фингала; если что, и Марина поможет. Желающие могут уйти под Пономаря, но предупреждаю: поставит на мокруху, оберегая своих.

- Пономарь? – переспросил неожиданно для себя изрядно захмелевший Владимир, услышав знакомое прозвище.

Бунчук подозрительно уставился на него.

- И его знаешь?

- Нет, - быстро отказался известный всему уголовному миру золотопродавец. – Я шофёром работаю, вожу грузы и для центральной торговой базы, а там сторожем работает ревматик, бывший пономарь, большой знаток и любитель травяного чая.

Хозяин преступного вертепа не заинтересовался услышанным, налил себе ещё водки, выпил и, жёстко глядя в повлажневшие и подобревшие глаза Владимира, предупредил:

- Мы тебя не знаем, ты нас не видел, ясно?

Невольному гостю ничего не оставалось, как только охотно кивнуть отяжелевшей головой и подтвердить словами:

- Ясно. Так оно и есть.

- А этот? – Бунчук качнул головой в направлении Сашки, прислонившегося к стене.

- Ручаюсь, - чуть не перекрестился Владимир, - к тому же он завтра уезжает надолго.

- Лады, - одобрил осторожный вожак. – Уходим по двое. Первыми – чужие. – Подумал и добавил: - Марина, одевайся, пойдёшь с ними и подальше.

- Мне ещё рано, - попробовала возразить женщина.

- Одевайся. И побыстрее. Выйдем, - позвал Владимира.

Вышли в кухню, до предела захламлённую и грязную.

- Мы не сами стали такими - нас вынудили, - объяснил Бунчук, переквалифицировавшийся в уголовника. Здесь все – фронтовики с изломанной властями судьбой. Нам не нашлось места на коммунистическом ковчеге, но мы, барахтаясь за бортом, ещё наделаем дырок в разваливающейся посудине с НКВД-шной командой и усатым капитаном. Жизнь человеческая всё убывает в цене…

«Естественно», - подумал Владимир, опять вспомнив теорию Сашки. – «С каждым часом, днём, годом убывает, разрушаясь, электромагнитное поле Земли, подаренное Солнцем и затрачиваемое на поддержание жизни, а вместе с ним убывает и биополе человека, и, значит, ослабевает связь гомо сапиенса с природой и Богом».

- …казалось бы: уймись, поимей надёжную ксиву, ложись где-нибудь на дно и не шебути напрасно. Не могу. Такое впечатление, что каждый раздвоён: хочет, но не может жить в равновесии, выискивая аномальные условия для существования.

Неугомонный разведчик, не раз окунавшийся и в воду, и в пламя, смущённо улыбнулся.

- Попробую в эту зиму найти Катрин, может, тогда успокоюсь.

- Разве она не в Берлине?

- Нет. За связь со мною её вместе с нашими женщинами, работавшими у немцев в прислугах, запихнули в товарняк и увезли куда-то за Урал на поселение. Когда я вернулся, дом был пуст и разграблен солдатнёй, расписавшей стены матерщиной.

- Искать её – всё равно, что иголку в стоге сена.

- Знаю. Но иначе не могу. Совесть ноет. Буду искать, пока не попадусь.

В кухню заглянул сделавший своё дело посредник.

- Я пойду?

- Вот с кем и подадимся до Челябинска, а оттуда я – на холодный восток, а он – на тёплый юг. Шнырь у нас, что перелётная птица.

Какая-то нужная мысль засвербила в мозгу Владимира, никак не выкристаллизовываясь полностью. Пришлось напрячься, и вдруг осенило, даже хмель пропал.

- Он Оренбург знает?

- Шнырь, ты в Оренбурге бывал?

- Был раз, - ответил малолетний перелётный урка, обрадовав Владимира. – Пыльный, холодный и голодный городишко. Я – в Ташкент.

- Можно дать ему поручение? – с надеждой спросил разрешения Владимир у хозяина преступных душ.

- Договаривайтесь сами, - позволил Бунчук и подал на прощанье руку. – Бывай. Может, когда-нибудь встретимся, - и ушёл к своим.

- Слушай, - обратился Владимир к Шнырю, - у меня к тебе дело есть. Приходи часа через два, - он назвал свой адрес и объяснил, как добраться, - там и договоримся. Получишь такие же часы, как я принёс. Придёшь?

- Замётано. Только учти: завтра мы отваливаем с Бунчем.

- Знаю.

Вышли Марина с Сашкой.

- Потопали, кавалеры, - с улыбкой предложила дама, совершенно не похожая на любовницу уркагана. Одета она была в лёгкое летнее пальто неброского светло-серого цвета и редкие ещё, но входящие в моду, остроносые чёрные лакированные ботинки на высоком каблуке. По-свойски подхватила Владимира, а Сашка поплёлся шагов на пять сзади.

- Марина, - неуверенно, стесняясь своего затрапезного вида и респектабельной спутницы, попросил Владимир, - нам еды надо какой-нибудь на базаре взять, - надеясь, что сопровождение на том и закончится. Но нет: Марина, очевидно, помнила распоряжение Бунчука, да и самой захотелось сделать что-нибудь хорошее для Володички, подарившего замечательное колечко.

- Ничего не надо покупать. Пойдём ко мне в ресторан, я вас всем отоварю. И без возражений, а то обижусь.

Пришлось смириться. Сашка, очевидно, поражённый знакомством друга с уголовниками, молчал, не вмешиваясь.

- Где живёшь? – спросил Владимир, налаживая дежурный разговор, чтобы как-то ослабить возникшее тройственное напряжение.

- Всё там же – у тёти Маши с дядей Лёшей, - Марине явно мешал плетущийся сзади угрюмый напарник. – Хочешь зайти?

Пойманный в западню Володичка засмущался.

- Я редко ночую дома, - соврал, - всё в дальних рейсах. Завтра уезжаю на юг.

- Приходи сегодня. Правда, мы договорились с Бунчуком провести последний вечер вместе, но если ты скажешь, я не пойду. В ресторане познакомились – щедрый мужик.

- Нет, - отказался от жертвы Владимир, - так нельзя. Тем более что и у меня сегодня вечер занят – день рождения у хозяина, для этого и продукты нужны.

- Тебе не хочется со мной встречаться?

Он не знал, как необидно ответить, и надо ли.

- Ты знаешь, мне не нравится твоя разгульная жизнь.

- Тебя она не касается, - обидчиво отрезала бывшая подруга, отвергшая любовь ради наживы, - я не собираюсь за тебя замуж, а как девчонка упрашиваю о единственной встрече. Ни от кого ничего не убудет.

- Я так не могу, - снова отказался не в меру щепетильный парень.

- Ну и чёрт с тобой! – Марина вырвала руку и ускорила шаг. – Дурнем был, дурнем и помрёшь. Скоро у меня будут деньги на дом, тогда и в монахини можно. Монашка подыщу, пойдёшь?

Он, зная её страстную любвеобильную натуру и безмерную тягу к вещам, не поверил и сменил скользкую тему.

- Как Жанна?

- С тётей Машей. О тебе вспоминает часто: когда, спрашивает, папка вернётся? Отцом считает. Не против?

- Нет, - разрешил многодетный отец, не имеющий собственных детей. – Обязательно приду повидаться, если муж не будет против.

Марина умерила шаг, пристраиваясь рядом и снова взяв под руку названного отца любимой дочери.

- Не будет. Василька нет. Пропал на следующий день, как ты ушёл. Женщины говорят, что таких как он – калек, болтающихся по пивным, собрали по всему городу, погрузили в воронки и вывезли в неизвестном направлении, чтобы не портили вида столичного города. Кто убеждает, что их кокнули где-то в яру, а кто – что загнали в сибирские специальные лагеря, чтобы подохли собственной смертью. Концов не сыщешь. Так что снова я не вдова, не замужняя.

Она, не сдержавшись, всхлипнула, сбившись с шага, и крепче ухватилась за руку спутника, как будто искала у него душевной поддержки.

- Жанна довольна.

Перейдя краем привокзальную площадь, где по-прежнему мелодично тюкали молотками по булыжникам военнопленные, они выходили на центральную улицу, в начале которой был ресторан, восстановленный одним из первых.

- Ты отстань с другом, и идите за угол, чтобы дверной цербер не видел, что со мной. Скоро выйду. Сумка есть?

Владимир вынул из кармана галифе сетку.

- Всё видно будет. Я вам свою отдам. Принесёшь, - она рассмеялась. – Ждите.

Когда заняли указанный угол, Сашка обрёл, наконец, дар речи.

- Ничего не скажешь, эффектная бабёнка. Твоя была?

- Она всегда сама по себе, ничья, - резко ответил Владимир.

- Удобно для мужиков.

- Удобно для кобелей, - грубо поправил друг, не склонный к фривольной оценке женщины, с которой был счастлив.

- Да ладно тебе. Я жизни не пожалел, спасая тебя от уголовников, а ты огрызаешься попусту. Видал, как они испугались?

Оба, вспомнив отчаянное вторжение Сашки в преступный вертеп, рассмеялись, а Владимир рассказал о давней встрече с разведчиком.

- Надо же! – удивился впечатлительный друг. – Почти что Монте-Кристо. Имел Героя, офицерское звание, славу разведчика, немалые привилегии, любимую девушку – плохо, что немку – и вдруг, бац! – ничего нет, тюрьма. Бежал, но не стал прятаться, а, сломя голову, рискуя жизнью и свободой, устремился к девице, чтобы спасти её. Не успел, стал вожаком уголовников и не оставил надежды найти девчонку. Почище, чем у Дюма!

Откуда-то из-за угла, совсем не оттуда, откуда ждали, вышла Марина с сумкой.

- Держите, нахлебники, - но подала сумку Сашке, а сама прижала Владимира к стене, обняла, крепко поцеловала в губы и, положив голову на крепкое мужское плечо, тихо, со слезами в голосе сказала: - Не хочу возвращаться.

- Не ходи, - не медля, разрешила беспонятливая опора.

Марина подняла лицо, печально вглядываясь в лицо парня, ответила глухо:

- Большой и глупый. И за что я тебя люблю? – ещё раз поцеловала глупца и приказала: - Уматывайте, - и сама ушла за угол, откуда пришла.


- 8 –

Дома поджидала ещё одна неожиданность: у разогретой плиты колдовала, помешивая в большой кастрюле деревянным черпаком, Вера. Повернув голову, она поздоровалась, приветливо улыбнувшись Владимиру, и безразлично скользнула взглядом по неудавшемуся баламутному мужу, сказав ему с притушенной улыбкой:

- Я тебе постирала и собрала в дорогу.

Из комнаты, часто топоча, вбежала девочка семи-восьми лет и звонко поздоровалась, зная, что ей будут рады:

- Добры дзень, бацька.

Сашка стремительно обернулся, сделал шаг, упал на колени, и Настёна не заставила себя ждать – тесно прижалась к нему, обняв за шею и уткнувшись носом в плечо. А у «бацьки» глаза сделались такими печальными и беззащитными, что Вера резко отвернулась и, ничего не видя, старательно перемешивала пустую кипящую воду. Молчал угрюмо её сосед, сосредоточенно механически сбрасывая на шипящую сковородку сырые драники и собирая готовые в большое деревянное блюдо. Затаился внутренне и Владимир, остро завидуя счастью друга, которого с неподдельной любовью обнимали детские руки, а не обманчивые руки всё испытавшей женщины, любящей только себя. Глядя на застывшую в любви пару, он ещё раз мысленно поклялся, что без сына не сделает и шагу из этой страны.

Ощутив повисшую тягостную тишину, Сашка очнулся и предложил:

- Пойдём на двор, поглядим, что у них есць?

- Да, - сразу согласилась дочка и, немедленно уцепившись за его руку, потащила любимого отца к выходу, дав бедной матери возможность, наконец-то, опустить в кипящую воду заждавшиеся вареники, Сергею Ивановичу – перевести дух, а Владимиру – подойти к ним с блатной сумкой.

- Вот, мы принесли.

- Что там у тебя? – отвлёкся от готовки фирменного блюда именинник, которому, как и ему подобным, в праздничный день выпало больше обычного забот.

- Не знаю, - растерянно промямлил Владимир, не удосужившийся заглянуть в навязанную кошёлку.

- Как так? – удивился Сергей Иванович. – Вы что, архаровцы, свистнули её, что ли?

- Забыл, пока нёс, - неудачно соврал свистун, встрепенулся и свалил неосведомлённость на друга: - Сашка покупал, я – нёс.

- Ладно, ставь на стол, разберёмся, про что вы забыли. Ого! – Сергей Иванович первым извлёк небольшой кружок копчёной колбасы в лёгких заиндевелых временных пятнах плесени. – И впрямь кого-то ограбили. – Следом за колбасой появились кусок зачерствевшего сыра в ссохшихся дырочках и полтушки маслянистого балыка с задубевшей головой, оскалившей пасть. – Ты!? – утвердительно спросил хозяин, подняв укоризненный взгляд на смущённого постояльца, которому, чтобы не соврать дважды, оставалось только молчать и краснеть. К умопомрачительной закуске добавились десерты в виде пачки печенья и небольшой коробки конфет, а завершали Маринин щедрый дар бутылка «КВ» и надрезанный почерствевший батон. – Чего это батон-то не целый? – удивился Сергей Иванович сиротскому виду белого хлеба. – По дешёвке, что ли, ухватили? – Но покупатель молчал не хуже любого партизана.

- Богато, - оценил кучу именинник. – Выходит, я зря стараюсь?

Наконец-то Владимиру можно стало что-то сказать.

- Что вы! – искренне принялся он разубеждать разочарованного хозяина. – разве сравнишь это залежалое старьё с вашими свеженькими и горяченькими драниками и, особенно, варениками с картошкой.

- Сегодня будут с творогом, - не утерпел похвастать повар.

- Ну, вот! А вы расстраиваетесь попусту, - окончательно примирил домовитого умельца с оказавшейся непритязательной деликатесной дармовщинкой льстивый нахлебник. – Да и, в конце концов, в компании всегда важно не что на столе, а кто за столом. Не так ли? – Увидев по лицу Сергея Ивановича, что тот согласен, решил вовремя ретироваться с проигранного кухонного поля боя. – Я пойду собираться на завтра, если не нужен?

- Иди, иди, - прогнал хозяин неумелого льстеца, - нам с Верой вдвоём удобнее без вас, баламутов. – Надо будет – позовём.

Владимир только успел собрать необходимые вещи в дорогу и приготовить бельё для стирки, как пришёл Сашка.

- Там к тебе базарный дружок. Выйдешь или гнать?

- Не вздумай, - остановил ретивого друга Владимир и заспешил к явившемуся раньше времени Шнырю.

Тот стоял у калитки, скрестив ноги, независимо опершись о столбик и планомерно далеко оплёвывая территорию впереди себя.

- Заходи, - предложил Владимир. – Как зовут-то тебя?

- Шнырь, - хмуро ответил полуюноша-полуподросток во взрослой одежде хулиганского франта.

- Нет, как настоящее имя?

- А-а, ну… Петька, Пётр, то ись.

- Давай, Пётр, заходи в дом, потолкуем.

- Я в хату не пойду, - отказался осторожный Пётр-Шнырь, - толкуй здесь - у меня времени в обрезь.

- Пойдём тогда за дом, чтобы никто не помешал, - разрешил возникший конфликт Владимир.

Когда уселись на садовой лавочке под замирающей в осенних красках яблоней, он спросил, зная ответ:

- Ты генерала Шатрова знал?

Шнырь фыркнул от глупого вопроса и, улыбаясь, посмотрел на Владимира.

- Кликуха такая?

- Нет, настоящего боевого генерала?

- А он меня? – насмешливо съёрничал знаток другой категории народных героев.

- Значит, не знал. Тогда слушай, - и Владимир, чтобы легкомысленный и ненадёжный урка проникся важностью задания, вкратце рассказал историю генерала, его жены и детей. – Как видишь, мать и дети живут в одном городе, в Оренбурге, но не знают об этом и потому не могут встретиться. Помочь им можешь только ты, если передашь политической ссыльной Шатровой Ольге Сергеевне мою записку. Адреса я не знаю, так что её надо ещё найти и найти спецдом, в котором находятся дети. Фамилию им переделали на Осинцевых, чтобы поглубже спрятать, зовут Виктором и Аллой, я тебе запишу. Ну, как? Сделаешь? Сможешь? В твоих руках жизнь малолеток, которых при живых родителях НКВД-шники сделали сиротами. – Владимир не стал рассказывать о разнице между детьми, о том, что только Алла – дочь генерала, а сам он, Владимир, заинтересован в мальчике Вите, посчитав, что не стоит перегружать память порученца лишними деталями.

- Часы покажь, - после некоторого раздумья попросил Шнырь, и вербовщик понял, что перелётная птица почти согласна завернуть и сделать дополнительную посадку в неприютном городе Оренбурге.

Он вынул из кармана заранее заготовленную плату и протянул парню. Тот восхищённо разглядел со всех сторон сияющую цацку, завёл, послушал, как они тикают, прижав к давно не мытому уху, удовлетворился и решительно надел на не очень чистое запястье, дёрнул худой конечностью, и часы окончательно сменили владельца, спрятавшись в наползшем рукаве просторного пиджачишка.

- Давай писулю.

- Подожди здесь. – Владимир готов был расцеловать грязноватую худощавую морду урки. – Пойду в дом, напишу. – Он намеренно оставил Шныря с часами, решив, что если тот сбежит, то так тому и быть, но если дождётся, то будет полная уверенность, что выполнит поручение, во всяком случае постарается выполнить в силу своих способностей и терпения.

Шнырь дождался.

- Вот, - подал ему Владимир, вернувшись, ровный клочок бумаги с короткой густой записью чернильным карандашом. – Смотри, здесь написано: «Шатрова Ольга Сергеевна» – та, которую ты должен разыскать среди ссыльнопоселенцев, далее – «Осинцевы Алла и Виктор» – её дети в спецдоме, который ты должен разыскать вместе с Шатровой, и последнее – «Васильев Владимир Иванович, до востребования» – по этому адресу она должна сообщить мне о детях и о себе. Подробности расскажешь ей на словах, ясно?

- Замётано.

- Давай мы тебе для надёжности зашьём листок в шов.

- Затыривай, - разрешил секретный почтальон-курьер, подставляя засаленный борт пиджака, в котором отправитель с помощью бритвы иголки и нитки сделал нехитрый тайник.

- Вот и всё, - Владимир внимательно посмотрел в сметливые глаза посланца. – Для меня это важнее жизни. – Он протянул на прощанье руку. – Очень прошу тебя: сделай.

Шнырь вяло ответил на пожатие руки, но глаз не отвёл, и уходить не собирался.

- У тебя есть вопросы? – поинтересовался Владимир.

- Есть, - признался почтовый ящик. – Ты бабки все спустил, что у Фингала за луковицу захавал?

Если бы не упоминание урки, купившего часы, недоразвитый недотёпа не понял бы вопроса.

- Мне в твоём Оренбурге кантоваться придётся. А то и ей понадобятся. Делись.

Владимир даже покраснел от своей простейшей житейской непредусмотрительности, понятной даже малолетнему воришке. Он торопливо достал Фингаловы деньги и подал Шнырю.

- Возьми и прости за забывчивость.

Вымогатель взял деньги, отсчитал три тысячи, остальные вернул назад.

- Хватит, тебе тоже жить надо.

Потом сам протянул руку, и на этот раз его рукопожатие было тесным, крепким и обнадёживающим.

- Сука буду, если не надыбаю твою баруху и не достану из клетки шкетов.

Улыбнулся сообщнически:

- Бывай, паря, - и неторопливо ушёл, не оглядываясь, унося самую большую надежду.

Ликующий Владимир, сдвинувший с мёртвой точки то, что совсем недавно казалось немыслимым, на одном дыхании собрался в завтрашнюю дорогу и постирал бельё, позаимствовав горячую воду у Сергея Ивановича, оставшегося у плиты в одиночестве.

- Ушли зализывать раны, - объяснил он отсутствие Веры. – Внимательно всмотрелся в квартиранта, спросил:

- Чего это ты такой чересчур счастливый? Хвастайся, а то лопнешь.

Но Владимир отделался комплиментом.

- Безумно рад, что у меня такой хозяин.

Обрадованный комиссар невольно засветился улыбкой, но по-мужски сдержал эмоции.

- Вынужден изменить твоё мнение о себе: закончишь постирушку – приходи помогать, а то скоро приглашённые заявятся. Я решил не тянуть с застольем и не засиживаться допоздна: вам с Сашкой надо хорошенько выспаться перед дорогой.

- Есть, мой командир, - с готовностью согласился радостный подмастерье и в темпе убежал доделывать свои дела.


- 9 –

Несмотря на то, что приглашённые были когда-то недисциплинированными партизанами, они, на удивление, пришли вовремя и дружно. Как и предполагал именинник, их оказалось трое, и все примерно ровесники виновнику торжества. Один – бывший командир подрывной группы, оставшийся без руки и работающий комендантом в общежитии ФЗУ, второй – бывший командир хозчасти, занимающийся теперь тем же на восстанавливаемой швейной фабрике, и третий – просто бывший партизан и давний довоенный друг комиссара по комсомольской и партийной работе, вкалывающий теперь каменщиком на одной из строек города. Большинство партизан разъехалось по республике, а сумевшие закрепиться на верхних ступеньках административной лестницы в городе, после изгнания комиссара из горкома, старательно избегали встреч с ним, чтобы не запятнать служебной карьеры знакомством с партренегатом.

После дежурных тостов за именинника, за партизанскую дружбу, за павших товарищей и выстоявшую Родину сорокалетние «старички» наглухо ушли воспоминаниями в светлое прошлое, оставив молодёжь в сумрачном настоящем. Половина из последней старательно уничтожала всё наваренное и напечённое, довольная прошедшим днём, а вторая половина, как обычно, ковыряла вилкой что попало, размышляя о несовершенстве национального устройства громадного государства. Когда партизаны, обессиленные лесными тяготами и нервными стычками с оккупантами, быстро окосели во здравие комиссара и образовали тесное каре, громко сожалея о простоте бивуачной жизни и отношений между людьми, забытые Владимир с Сашкой, переглянувшись с хозяином и получив молчаливое разрешение, удалились в комнату квартиранта. Там Сашка занял привычное философское положение – лёжа на спине на кровати друга с подложенными под голову бескровными руками в ясно проступающих синих венах – и предался вяло текущим размышлениям вслух.

- Счастливые люди: им есть что и интересно вспомнить. Я своё прошлое ненавижу и стараюсь забыть. Как, впрочем, и настоящее.

Он замолчал, переживая нахлынувшую тоску, взбудораженную алкоголем.

- Вере поможешь?

- Вы помирились?

Сашка невесело усмехнулся.

- Мы по-настоящему и не ссорились. Любви не было, нас соединяла память о брате. Со временем она угасла, угасла и наша искусственная привязанность друг к другу.

Он переложил руки за голову, взявшись за прутья кровати.

- Напрасно я уговорил её на замужество. Как обычно: навяжешь человеку, казалось бы, благое решение, а оно обязательно окажется для обоих скверным. Всегда надо договариваться, и не в крик, а шёпотом. Не верю я в коллективное большинство. Если решение не выстрадано единогласно, каким бы большинством оно ни было принято, всё равно развалится, подтачиваемое неудовлетворённостью меньшинства. Коллективу с таким решением не жить. Потому и не верю в Союз Советских Республик, - занесло его в любимые национальные дебри. – Знаешь, мы-то с Верой переживём расставание, а для Насти – это первое в жизни потрясение, то, которое не забывается никогда. И всё же разбегаться надо, нечего тянуть ненужную волынку, потом будет всё труднее. Она – женщина здоровая, молодая, найдёт хорошую работу, проживёт сама и дочь вырастит. Глядишь, со временем какой-нибудь стоящий мужичок подвалит, настоящую семью слепят, и Настёна притерпится. Поможешь им, пока меня нет?

- Не сомневайся. Меня не будет – Сергей Иванович не даст в обиду.

- Ты старайся с ним быть почаще и подольше. Он к тебе всей душой тянется, кроме тебя у него, по сути дела, никого ближе нет. Ты, может быть, не замечаешь, а я вижу, как он всё больше тоскует в одиночестве, потеряв любимую жену и отлучённый от дела, которому посвятил жизнь. Партизанский комитет явно не для него – там рутина, архив и застой, не тот размах, не те задачи, не те темпы. По природе своей он воспитатель, ему бы и работу соответствующую – с молодёжью, которая, как и он, верит во всеобщее светлое будущее. Лучше всего в каком-нибудь техникуме или, в крайнем случае, в ФЗУ. Я говорил ему об этом, но он всё ещё надеется, что позовут, дадут партзадание, без которого он не может принять решения. Поговори и ты, может быть, удастся сдвинуть с места. Жалко хорошего мужика.

Сашка повернулся на бок, лицом к сидящему у стола другу.

- Сегодня ему 45. Рубеж, с которого мужчина обозревает самые высокие, покорённые им, вершины науки, карьеры, благополучия, любви. Рубеж максимальной разгрузки природного интеллекта и таланта, божьего дара. Кончилось время становления как личности. Дальше будут, конечно, ещё вершины и холмики, но чего-либо выдающегося уже не сделаешь – природой запрещено: ум начал отдыхать, отдав приоритет желудку. Многие, правда, продолжают пыжиться, доказывая свою состоятельность и то, что есть ещё порох в потрёпанных пороховницах, не веря, что он сырой и дымный. На смену озарению приходят опыт и знания, наступает время укрепления личности и укрепления и развития её духовной сущности – человека.

- Откуда ты всё это знаешь, молокосос? – насмешливо спросил Владимир, удивляясь внезапным зигзагам мышления лежащего философа.

- Читал, думал в отличие от других. Ты слушай и мотай на ус – пригодится.

- Я и так весь внимание, - согласился, сладко зевая, Владимир.

Саморощенный философ не счёл нужным обратить внимание на явный намёк к окончанию трёпа и продолжал:

- В 55 наступает пора ревизии болезней и болячек: всё, что благоприобретено, останется до конца дней, пополняясь новыми, и к этому надо привыкать. Чересчур мнительные в панике бросаются к докторам и знахарям, напрочь забыв о нравственном совершенствовании и потугах преодолеть последнюю горку. Лекари кое-как помогают временно утишить боль и страх, но хвори непобедимы, и наступает длительная пора терпения. Терпения не только от нытья внутренних органов и скрипа изношенной телесной оболочки, но и от остро подмеченных вдруг безразличия и равнодушия к себе со стороны близких, которым отдана вся жизнь, со стороны друзей и знакомых, внезапно образовавших вакуум вокруг недавнего закадычного товарища, со стороны сослуживцев и начальства, забывших того, кто вкалывал на производстве, не жалея сил и времени, терпения от угасающего бунта духа против собственной ненужности и незанятости. Человек через силу становится внутренне одиноким.

- Что об этом думать сейчас, - равнодушно откликнулся на предупреждение твёрдокожий слушатель, желающий сиюминутного одиночества в собственной комнате, - до этого так далеко, может быть, и дожить не удастся.

- Может быть, - мрачно согласился больной Сашка, - но готовить себя к естественным переменам в организме надо. Чтобы внутреннее состояние не мешало делу, которым увлечён.

- Тебе-то с твоим нахрапом никто и ничто не помешает с националистической идеей. Ты никогда не успокоишься.

- Никогда, - подтвердил друг. – Даже тогда, когда в 70 придёт время примирения. Примирения с остывшей плотью, упавшим, закосневшим духом, подорванным здоровьем, с окружающими людьми и событиями, а главное – с близкой смертью.

- Не упоминал бы перед сном, - поёжился суеверный сосед, уставший сидеть на стуле.

- Она как лакмусовая бумажка определяет всю твою жизнь. Если страшишься бабули с косой, значит, жил рабом с гниющей совестью, зловонным духом и эластичной нравственностью. А кто не боится умирать, тот рабом не был, какую бы нишу в людском столпотворении ни занимал.

- Кончил отмерять нам этапы?

- Ещё один остался. Немногие дотянут до 85-ти, после которых – отрешение, когда тело ещё на земле, разум практически угас, а душа рвётся на свободу, примериваясь к постоянному и уравновешенному месту в общем электромагнитном поле матушки-Природы.

- Хватит пугать, - Владимир встал и прошёлся по комнате, разминая ноги. – Лучше скажи, что сам будешь делать, когда вернёшься? Тебе до первого рубежа ещё ой-ёй-ой!

Сашка сел, прислонившись спиной к стене, закинул руки за голову.

- Думаю прорываться в какую-нибудь газету или журнал.

- Ого! Без образования?

- Пойду для начала в штат мусорщиком, грузчиком, уборщиком сортиров и буду писать, писать, писать, пока не начнут печатать. И тогда – вечерняя школа, курсы, заочный институт и работа корреспондентом. Частые командировки во все концы республики, встречи с разнообразными людьми, обширные знакомства в разных слоях общества, поиски единомышленников и создание организации национального возрождения. Это будет не безобидный кружок по изучению языка и истории народа, а сила, с которой придётся считаться оккупантам.

- Вот это размах! – Владимир был искренне рад энтузиазму друга, но одновременно и испугался за него. – На-воз.

- Что?

- Первые слоги твоей организации не очень приятно пахнут.

Сашка сообразил.

- Пусть. Даже симптоматично. На навозе лучше взрастут семена самосознания и независимости, и тогда вам, русинам, придётся выметаться.

- Дай хотя бы выспаться!

Философ-националист и лидер будущей освободительной организации, наконец-то, поднялся.

- Спи, варвар. Прощаться утром будем.

Когда он ушёл, Владимир, кляня себя за предубеждение и брезгливость, сменил наволочку на подушке, разобрал постель и вышел во двор вдохнуть свежего воздуха и умыться. Было уже темно и очень тихо. Одинокий тусклый свет Сашкиной спальни неравномерно мерцал от неровного напряжения, как будто перемигивался по Морзе с далёкой звездой, посылающей бодрствующему философу новые идеи познания зыбкой человеческой жизни, давно известной, обобщённой, проанализированной и изученной там. Владимир позавидовал другу, широко распахнувшему, несмотря на изматывающую болезнь, двери в будущее, и верилось, что оно состоится. Поёжившись от вечерней прохлады, он умылся до пояса, вымыл ноги и вычистил зубы, глубоко вздохнул, освобождаясь от умирающего дня, и пошлёпал в тапочках к себе, стараясь не потревожить тесную компанию в кухне. Там, под сенью древних мрачных елей сидели над тлеющим костерком, вспыхивающим яркими искрами воспоминаний, четверо, отгородившись от мирного, но пасмурного времени незримой партизанской стеной любви и дружбы.


Глава 4


- 1 –

Сергей Иванович разбудил в шесть. Лицо хозяина было сумрачно и печально, черты резко обострились, в них залегли глубокие тени, а взгляд постоянно уходил в сторону, как будто боялся передать то, что не должен знать «сынок». «Растравили вчера себя партизаны» - беспечно подумал Владимир и принялся споро собираться, решив не замечать настроения комиссара, под стать пасмурному утру, встречающему мутный рассвет мелким накрапывающим дождём, сыплющимся с низко и быстро убегающих на юго-восток плотных туч. Несмотря на божье скупердяйство, всё было мокро: и набухшие деревянные крыши, и почерневшие замершие деревья, уставшие стряхивать капли с листьев, и кусты, опутанные высветлившимися серебряными нитями паутины с нанизанными на них алмазными бисеринками, и поседевшая трава, и земля, переставшая впитывать влагу, и воздух, перенасыщенный мокротой так, что было трудно дышать.

За завтраком Сергей Иванович ничего не съел, только, насупясь, выпил стакан крепкого горячего чая, чем окончательно встревожил Владимира, и он спросил, стараясь поймать взглядом сторонящиеся глаза старшего:

- Что-то случилось?

Комиссар, наконец-то, не отвёл хмурых глаз и глухо, нехотя, не сразу ответил:

- Случилось: Сашку арестовали.

У Владимира сердце упало куда-то вниз, потом подпрыгнуло, мощно и больно забило в виски так, что захотелось их сжать, чтобы уменьшить боль, и он с усилием не сделал этого, а тщательно и неторопливо вытер губы платком, аккуратно сложил его и спрятал в карман, сильно вдохнул и выдохнул, успокаиваясь, и застыл, ожидая объяснений.

- Где-то с час назад разбудил шум мотора, - рассказал Сергей Иванович. – Со сна подумалось, что это ты подъехал, заглянул – спишь. Тогда вышел на крыльцо – у Сашкиного дома стоит «эмка», и какой-то тип в кожане рядом ходит. У меня от дурного предчувствия единственная нога сразу ослабела, а отсутствующая заныла, прислонился к косяку, жду, что дальше будет. Минут через сорок уехали, а я бегом в дом. Там всё настежь, всё перевёрнуто, разбросано, пыль столбом и – пусто. Обыск делали, и Сашку забрали. Вот тебе и Крым! Не рассчитали на день с отъездом.

Владимир, сгорбившись, молчал, бесцельно помешивая ложечкой давно остывший чай, не зная, что сказать, как и какими словами утишить неожиданный удар.

- Как вы думаете, за что? Неужели за кружок? Воньковский успел?

- Исключено, - Сергей Иванович сжал губы до белизны, сузил озлобившиеся глаза. – Скорее всего, кто-то из кружковцев по злобе, в отместку за что-то накропал донос. Не зря они как нашкодившие щенки враз разбежались.

Оба снова затихли, не веря случившемуся и не зная, что предпринять.

- Что будем делать? – с трудом выдавил из себя никчемный вопрос Владимир.

- Тебе ничего не надо делать, твоё дело – сторона, - быстро и жёстко, почти грубо, как о заранее продуманном, ответил комиссар, приняв, как и полагается старшему и опытному, инициативу на себя. – И не возражай! – повысил он голос. – Поезжай в свою командировку, а я здесь начну наводить справки. Веру, к сожалению, придётся привлечь как жену. – Сергей Иванович положил свою задубелую надёжную ладонь на руку Владимира. – Тебе нельзя не ехать.

Владимир и сам понимал, что в специфической русской разборке от него, чужака, тщательно оберегающего свою легенду, мало толку, но уехать, бросив друга в беде, в неизвестности, было тяжело и стыдно.

- Возвращайся по возможности скорее, хватит и на твою долю забот, - успокоил комиссар, не подозревая, что окажется прав. – Давай двигай. Для начала, чтобы не навредить, нам не надо делать резких движений.

С нелёгким сердцем Владимир ушёл, торопясь успеть на ЦТСБ до начала рабочего дня. К счастью, там его уже ждал экспедитор-мужчина.

- Вот здорово! – обрадовался он раннему появлению грузовика. – Сегодня и загрузиться успеем в Калиновичах, так? – спросил, здороваясь, у шофёра.

- Как получится, - сухо ответил тот, ненавидя каждого, кто был чему-то рад в это злополучное утро.

Сопровождающий оказался на редкость расторопным мужиком, энергично расшевелившим и грузчиков, и кладовщиц, одна из которых заговорщицки подмигнула знакомому водителю и одарила, таясь, пачкой печенья.

- За Самуилыча: после того случая человеком стал, даже здоровается. Ты что такой смурной? Женили, что ли?

- Погода… - неопределённо ответил убеждённый холостяк, криво улыбаясь через силу.

- Не переживай, - поняла и успокоила мудрая женщина, - распогодится, постоянной пасмури не бывает.

«И то», - согласился Владимир и, стряхнув оцепенение, начал помогать укладывать и закреплять груз в кузове студебеккера. Чего только среди него не было: разнокалиберные ящики, мешки с торчащими телогрейками, оконные и дверные блоки, железные вёдра и скрюченные кирзовые сапоги россыпью.

- Ты – мне, я – тебе, - объяснил экспедитор назначение разношёрстного товара.

Выехали раньше девяти. Если бы не Сашка и не погода, лучшего начала рейса и не надо было. Правда, дорога подкачала. Её, насыпную, и без того разбитую машинами, окончательно расквасило, и приходилось постоянно маневрировать, сдерживая рвущийся вперёд студебеккер. Сзади грохотал, безжалостно подпрыгивая на выбоинах, пустой прицеп. Мысли поневоле были заняты только дорогой.

- Меня кличут Сергеем, - назвался экспедитор, подпрыгивая и шатаясь в неустойчивой кабине, - а тебя?

- Владимиром, - не отвлекаясь от израненной дороги, буркнул шофёр.

- Ты всегда такой скучный или только сегодня?

«И этот туда же», - разозлился Владимир, - «словно у меня на лице написано».

Он не подозревал, что так оно и есть.

- Есть причины.

- Держи при себе. Хуже нет, когда кто-то взваливает на другого свои неприятности. Есть такие, что вечно нудят о болячках, об обидах, о сварах в семье, о том, что раньше жилось лучше, что честных людей не стало, причисляя себя, однако, к непогрешимым. Терпеть таких не могу. У них просто патологическая потребность испакостить настроение и себе, и всем. По мне, если врюхался в дерьмо, сиди в нём и помалкивай, пережидай не своё время, и без тебя у людей забот хватает. Сам справляйся, не трави душу.

«И что?» - слушая краем уха, думал Владимир. – «Забыть о Сашке? Сосредоточиться на своём? Не выходит».

- Правда, толкуют некоторые жалостливые психологи, что поделившись горем, уменьшаешь его, отдавая часть подвернувшемуся под несчастную руку. Не верю. Скорее – растравливаешь. Хотя, может быть, и есть доля правды. Предлагают же некоторые сердобольные: поплачь, расскажи – полегчает. Может быть. Но твёрдо знаю: только пережитое в себе горе оставляет неизгладимый след в памяти, даёт опыт на всю жизнь, закаляет и очищает душу. А те, что всё время плачутся, так и проживут привычно всю жизнь в напасти. Как думаешь? Какая твоя мысля на этот счёт?

- Не всякий умеет и способен терпеть.

- Верно, у многих кишка тонка. Таких не виню. Только не расквашивайся прилюдно. Невмоготу – утопись, но не лезь в душу другому, не дави на неё слезами. Что ни говори, а нет гнуснее тех, кто с гадливым удовольствием, специально, вслух мурыжит свои беды, как будто обмазывает соседей говном, злорадно наблюдая: каково им?

- Я молчу, - уточнил на всякий случай Владимир.

- А вот если захлёбываешься радостью, - продолжал торговый агент, поёживаясь от беспросветной холодной сырости, - то не жмоться, делись – она вернётся рикошетом. От неприятностей душа сжимается, защищаясь, а от радостей – ширится, ищет общения, не мешай ей. Правда, людишки и здесь умудряются насолить. Есть такие, и немало, у кого в заду свербит, когда соседу хорошо. Всё из тех же нытиков. Жизнь измеряют не своими успехами, а чужими бедами. Я сам был нытиком, пока не понял, что теряю драгоценное время. Понял и стал убеждённым оптимистом.

Владимир мельком взглянул на то и дело подпрыгивающего на сиденье рядом счастливца и невольно отметил про себя, что слегка затуманенные, зашторенные угадываемой внутренней болью, равнодушные глаза оптимиста опровергают слова. Похоже, проповеднику лёгкого отношения к перипетиям жизни не удалось убедить до конца в этом даже самого себя.

- Никогда не падай духом, всегда держи хвост пистолетом, радуйся сиюминутным радостям и отодвигай в сторону неприятности, не задумываясь, что подкинет судьба позже.

- Даже если твоему ближайшему другу очень плохо, и ты ничем не можешь ему помочь? – не выдержал Владимир.

- Даже, и тем более, - в глазах торгового оптимиста, которому вдруг представилась возможность доказать состоятельность своих мажорных принципов, исчезли равнодушие и боль. – Вдумайся: скованная внутренними переживаниями душа, замкнувшаяся на себя, не тревожит мозг - человек как будто в забытьи, недееспособен, инертен. А душа бодрая, энергичная подстёгивает ум к поиску оптимальных решений, заставляет двигаться, шевелиться. Так? Другу от твоих переживаний ни тепло, ни холодно, ему нужна деятельная помощь. Загребли братья-чекисты?

- Сегодня утром.

- Ляпнул что-то не так и не там?

- Донос.

- Понятно, - экспедитор поморщился как от знакомой боли. – Кто-то из хороших знакомых постарался. – Он энергично всем туловищем повернулся к Владимиру. – Сейчас забудь, отодвинь в сторону, расслабься, не перегорай раньше времени, а вернёшься – сосредоточься и ищи гада рядом, заставь сознаться в клевете, и пусть сам отнесёт покаянную бумажку в гадюшник. Не кисни, ищи выход, ищи весело, чертям назло. Люди помогут, если не будешь хныкать. От плачущих и стонущих отпихиваются, а к смеющимся и неунывающим липнут, дело у них само делается. Поменьше раздумий вхолостую, побольше действий, пусть даже ошибочных, они всё равно приведут к единственно верному.

«Не омрачать жизнь раздумьями учат и янки», - подумал Владимир, вспомнив часто повторяемое, расхожее выражение заокеанских друзей – «take life easy» - вдалбливаемое во время инструктажа.

- Помнишь, наверное, на фронте, где радость как хлеб по карточкам, ценились весельчаки и балагуры, неунывающие трепачи, которым прощались промахи по службе, потому что были они неиссякаемыми генераторами настроения и духа, настоящим дополнительным боекомплектом. А ведь им приходилось тяжелее всех. Попробуй-ка, расшевели солдатиков, когда холодно и в животе пусто, навалились невыносимые усталость и апатия, ничего не хочется и всё безразлично, не верится, что завтра будешь жив, да и смерть не страшна, когда и самому трепачу тошно по горлышко. Я бы таких без всяких очередей и разнарядок орденами и медалями награждал, дополнительный паёк выписывал. В том, что удалась безнадёжная атака, что, не веря, отстояли свои окопы и блиндажи, всегда большая заслуга их, вовремя избавивших души от нытья, вливших силы и упорство в ослабевшие тела. Так что, кончай гнить, давай, пока я покемарю минуток с тридцать, если удастся, продумай, что делать, и отложи план на время в уголок памяти, чтобы не мешал сейчас жить тем, что есть.

Он плотнее запахнул полы ватника, нахлобучил на глаза мягкую вельветовую кепку, привалился к толкающемуся углу кабины, закрыл помрачневшие глаза и затих, очевидно, устав от чрезмерного панегирика оптимизму, оставив шофёра наедине с тревожно-тоскливым пессимизмом.

Владимиру, собственно, обдумывать было нечего и незачем, план его действий был чётко очерчен Сергеем Ивановичем – ничего не делать – и, если не кривить душой, вполне устраивал, тем более что сам он ничего дельного придумать всё равно не мог.

Долгая однообразная дорога настраивала на неторопливую реальную оценку случившегося и позволяла наметить разумное поведение, опирающееся на природное немецкое «ratio», если оно ещё осталось в нём после многочисленных стычек с русской безалаберностью и привычкой жить на «авось». Экспедитор прав: надо действовать без промедления, когда есть малейшая возможность, и не клясть себя, застыв в бездеятельности, когда такой возможности нет. У него возможности действовать на пользу Сашке нет. Следовательно, нечего расстраиваться попусту. Надо жить шире одного неприятного случая и не упираться по-ослиному в одну дверь, забывая, что за ней всепоглощающие потёмки НКВД. Зачем по-дурацки расшибать лоб и бесцельно киснуть, когда есть ещё не выполненный Главный план, определяющий личное будущее – розыск агентуры - и существенное дополнение к нему – розыск Вити. Они во много раз важнее ареста Сашки, и рисковать ими ради кого-то он не имеет права и не хочет. Владимир с удовлетворением вспомнил об уехавшем в Оренбург Шныре, и на душе полегчало. Можно даже смириться с погодой, тем более что она начала выправляться.

Угнетённый погаными мыслями, оправдывающими бездеятельность, Владимир не обращал внимания ни на природу, ни на придорожные поселения. Да и на что там смотреть? Всё те же, что и на севере, убогие деревни и городишки без какого-либо запоминающегося своеобразия, к тому же опустевшие в непогоду, как будто нежилые, с текущими крышами и вымокшими тёмными стенами домов, которые не оживляли даже резные наличники и карнизы, выкрашенные в традиционные белый и голубой цвета. На окраинах, а то и внутри сёл торчали толстые стволы деревьев с обрубленными вершинами, на которые были нанизаны тележные колёса с уложенными на них грубыми ветвистыми гнёздами журавлей, оставленные жильцами на зиму, а на земле застыли в ожидании погоды тонко- и длинношеие деревянные колодезные журавли. Всё вокруг было в лужах, грязи и мусоре. Останавливаться здесь и, тем более, жить не хотелось. Снова непроизвольно, для сравнения, припомнились чистые и ухоженные городки в предместьях Берлина, где каждый хозяин, не жалея времени, с утра и до вечера, чтобы не прослыть лентяем и грязнулей, обихаживает подворье и особенно палисадник, улицу перед домом и фасад жилища. Русские равнодушны к красоте и уюту, они живут всегда временно, с упорством каждый день ожидая апокалипсиса.

До Осиповичей дорога была совсем плохая, разбитая вдрызг, с колеёй, нередко съезжающей с насыпи, в сплошных колдобинах, проложенная по широченной пойме Свислочи, петляющей в болотистой низине, заросшей неведомыми кустарниками и буйным разнотравьем с мелкими осенними жёлтыми и синими глазками цветов, засохшими на взлобках вблизи дороги. Часто проскакивали, громыхая разъезженными и расщепленными досками, небольшие мосты, оседлавшие петли реки и узкие протоки с почти чёрной, тёмно-коричневой застойной водой от торфяников, среди которых вразброс виднелись клинья и кривые полосы пашен и изумрудно-зелёных озимых, радовавшихся дождю и набиравшихся сил для зимней спячки. Ближе к Осиповичам дальние светлые рощи и угрюмые леса сбежались к дороге и напрасно, потому что здесь свирепствовал громадный лесозаглатывающий спрут, замусоривший древесными отходами округу и протянувший смертельные щупальца-дороги к почти уничтоженным ближним окрестностям и значительно прореженным дальним. У деревень на обочинах стоически мёрзли и мокли бабы и дети в надежде продать шоферам крупную варёную бульбу, укрытую в больших чугунках, завёрнутых в тряпьё и накрытых от дождя чем попало. У них можно было отовариться и мочёной черникой, костяникой, лесной малиной, калиной, орехами, а то и почерневшими драниками.

- Глядишь, к обеду в Бобруйске будем, - отвлёкся от безнадёжной борьбы за сон изъёрзавшийся в углу кабины экспедитор.

Шофёр промолчал, не настроенный на разговор, и оптимист умолк, всё ещё надеясь подремать и сохранить голову целой, а Владимир вернулся к своим безутешным мыслям.

Почему он, собственно говоря, так испугался? За Сашку или за себя? Что больше всего встревожило? Неприятное событие само по себе или возможное косвенное отражение на его судьбе? Естественная реакция на экстраординарный случай, подобно тому как, увидев близкую смерть, примеряешь её на себя и страшишься быть вовлечённым в несчастье с соседом? Человеку, нормальному человеку, не окончательно оторванному от природы, свойственно инстинктивно насторожиться, когда рядом обрушилось строение или чья-то жизнь. И думает он тогда, в первую очередь, о себе.

Как разумнее и объективнее отнестись к аресту Сашки? Кто он для Владимира? Кем стал с тех пор, как встретились на вокзале и, особенно, когда стали соседями? Другом назвать нельзя – у них нет и не может быть общих, объединяющих, интересов, да и Сашка неоднократно в шутку ли, всерьёз ли подчёркивал, что русский оккупант Владимир не может быть «сябром» закабалённому «беларусу». Между ними никогда не было личностных откровений, только общие разговоры. Товарищем? Пожалуй, тоже нет. Владимир даже толком не знал и не интересовался, кто был в Сашкином кружке, и чем они там занимались. Псевдодруг и псевдотоварищ, несмотря на кажущуюся приветливость и открытость, жил замкнуто и одиноко, подчиняя себя и окружающих национальной идее-фикс. Ему нужны не равные друзья и товарищи, а последователи-соратники, безгласные подчинённые. Он по природе лидер, и никем другим быть не может. Остаётся – хороший знакомый и сосед. В нём привлекают неуёмная целеустремлённость и воля, чего так не хватает Владимиру. Очень интересный человек и… больной. И это несоответствие между здоровой душой и больным телом, попавшими в земной ад НКВД, угнетало больше всего. Вряд ли они бы сблизились, если бы не Сергей Иванович. К последнему у Сашки особое отношение, он для него – ровня, а Владимир – сбоку припёку, квартирный довесок к хозяину, с ним и говорить-то серьёзно не о чем. Вот и выходит, что расстраиваться довеску не стоит. Ему осталось недолго терпеть на чужой земле, так следует ли именно сейчас отвлекаться, даже из искренних человеческих побуждений, от главного своего дела? Рискуя не только собой, но и Витей? Разум отвечал твёрдо: не следует, а душа, не убеждённая, ныла. Сашка, вероятно, не настолько виноват, чтобы его долго трепали и держали за решёткой, разберутся в безобидной детскости кружка и выпустят. Но им уже не быть даже хорошими знакомыми. Снова пострадал человек, к которому он пытался приблизиться душой. Очевидно, Всевышний уготовил Владимиру судьбу одиночки, запретив соединение с другими судьбами и разрешив только пересечение. Пусть так. Для него существует только одно: «Nah der Heimat!» - На Родину!


- 2 –

После Осиповичей дорога слегка выправилась, стала ровнее и суше. Лениво моросящий дождь сконцентрировался в плотные светлые струи и полосы, хлещущие как из ведра, останавливая дворники. Это была водная агония. Тучи потеряли стройность и скорость движения, сбивались с заданного направления, клубились и наполнялись скрытым светом. Сзади машину догоняли синеющие и голубеющие разрывы в них, там кое-где земля осветилась солнцем, и здесь вскоре мокрый капот нестерпимо засверкал, пришлось опустить шторку, защищая глаза от забытого яростного светила.

Бобруйск встретил мокрыми яблоневыми садами, победным кряканьем уток и гоготаньем гусей, осваивающих сверкающие лужи вместе с ребятнёй. А главное, здесь были люди на улицах, весело перепрыгивающие через временные бурные потоки, спешащие и наслаждающиеся жизнью, и никто не думал о чёрных ночных эмках, крадущих соседей в предутренней темноте. Дома быстро подсыхали, и земля тоже торопилась освободиться от влаги, отдаваясь нежащему солнечному теплу. Даже однообразные двуцветные наличники, ставни и карнизы не раздражали, а, наоборот, радовали глаз, характеризуя усилия хозяев как-то украсить свою жизнь и подарить радость прохожим.

Подъехали к Березине. У пристани выше моста стоял грязно-белый, в ржавых потёках, миниатюрный двухпалубный пароходик с одной трубой и две чёрно-коричневые баржи, загруженные брёвнами. Целый речной порт среди болотисто-лесной стороны. Река была такая узкая, что, казалось, можно перепрыгнуть с одного берега на другой, используя промежуточный плавучий трамплин. Непонятно было, как на ней расходятся встречные суда. Из-за низких берегов издали представлялось, что они движутся прямо по луговой траве, извергая столбы едкого дыма, удушающего растительность.

- Я здесь не бывал, не знаю, где обедают, - отвлёк Владимир экспедитора от безуспешной борьбы с болезненной дремотой и кепкой, то и дело сползающей на нос.

- Приехали? – открыл тот глаза, выглядывая в оконце и жмурясь от яркого солнца. – Кати дальше, за мостом повернёшь направо, там и будет едальня.

Владимир непроизвольно фыркнул, услышав точное детское название столовой.

- Ты – не наш? – покосился на него сосед.

- Не ваш, - точнее определить себя нельзя было.

Подъехали к «едальне», разместившейся в одноэтажном кирпичном побелённом здании вместе с магазином и пивным ларьком на углу.

- Ты иди, а я здесь, в машине, - предложил некомпанейский спутник, роясь в своей вместительной сумке. – У меня диета, ем чёрт-те что, тебе смотреть противно будет.

В столовке было людно и шумно – как раз наступил обеденный перерыв – привычно пахло горелым и кислым. Стаи злых осенних мух, не уместившиеся на длинных липучих полосках бумаги над столами, атаковали не менее злых голодных посетителей, сидящих по четверо за квадратными столами, накрытыми плохо отстиранными белыми скатертями со старыми и свежими пятнами. Шум от возбуждённых голосов, звяканья посуды, скрежета ложек, скрипа стульев и шагов посетителей стоял невообразимый. Сервис в обжорке включал в себя маленькие консервные баночки с несвежей горчицей, блюдечки с крупной зернистой тёмной солью, массивные стеклянные графины с водой и, конечно, официанток с замасленными фартуками на выпяченных животах. Народ был почти сплошь в грязной рабочей одежде, некоторые разделись и побросали верхнюю одежду рядом со стульями.

Владимир присел к ближайшему от выхода свободному столику, но официантка-толстуха заставила пересесть к ожидавшей за другим столом троице, громко и безуспешно требовавшей немедленного обслуживания. Убедившись, что все призывы отскакивают от медлительной толстухи как горох от мраморной стены, Владимир поднялся, чтобы уйти не солоно хлебавши, но тут она соизволила подойти и взять заказ, записав его в грязный мятый блокнот огрызком карандаша. Услышав от Владимира скудное: винегрет, котлету с картошкой и чай, она недовольно зло уточнила:

- Всё? Водки сколько?

Соседи заказали по 100 грамм, а он коротко и решительно отказался.

- Отвлекают людей по пустякам! – возмутилась толстуха и ледоколом двинулась к раздаточному окну, расталкивая посетителей.

«Интересно было бы посмотреть на неё и послушать, когда бы я заказал одну кружку пива или один кофе, как в Берлинских кафе», - злорадно подумал Владимир и пожалел, что не сделал этого даже ценой отказа от невкусного и несытного обеда. Все эти русские громадные общепиты затеяны не для того, чтобы кормить население, а для того, чтобы жирно и бесплатно кормить обслугу и многоэтажное начальство, оставляя рядовому потребителю сущую малость, разбавленную для массы и веса хлебом, крахмалом, водой и ещё невесть чем, что сойдёт под водку, тоже разбавленную водой из-под крана. Чем больше заведение, тем меньше порядка и тем больше можно украсть. Посетителей здесь терпеть не могут, ненавидят и презирают, всячески безнаказанно издеваясь при обслуживании и расчётах. Здесь всё перевёрнуто с ног на голову: не персонал для посетителей, а посетители для чванливого персонала. На продуктовом предприятии, где в голодное послевоенное время умопомрачительно вкусно пахло изобилием еды, чтобы не лишиться завоёванного унижениями дополнительного куска, особенно жёстко выдерживалась иерархия: перед завами и замами всех ступеней раболепствовали, стремясь угадать их желание и выполнить любой намёк, а подчинёнными открыто помыкали, приравнивая к безропотной прислуге, должной беспрекословно повиноваться. Никакого кооперативного, взаимовыгодного дела не было, если не принимать во внимание его искажённой сути. Была твёрдая зарплата, вожделенные продуктовые карточки и промтоварные талоны, разрешённое умеренное воровство и произвол на всех ступеньках кадровой лестницы. И никакого дела до посетителей. Кормёжное предприятие жило само для себя.

С отвращением побросав на стол тарелки, стаканы и ложки – вилок не было – смазанная жирным потом прислуга потребовала немедленного расчёта – «знаем мы вас: убежите, не рассчитавшись!» - и, не соизволив сдать мелочь, удалилась к страждущим соседям.

Едва Владимир успел справиться с винегретом, в котором преобладала недоваренная свёкла, явно недоставало лука и особенно растительного масла, совсем отсутствовала радующая глаз зелень, включая зелёный горошек, как над ухом тихонько прозвенел жалобный детский голосок:

- Дяденька, оставь нам немножечко бульбочки.

Он обернулся и увидел девочку лет 10-12-ти и мальчика лет 5-ти с давно не мытыми запуганными лицами, одетых в немыслимые обноски и грязные разлезшиеся лапти.

- Сначала спойте, - распорядился один из троицы.

- Не надо, - отменил безжалостное требование Владимир, встал, помог разместиться паре на одном стуле, подвинул тарелку с плохо размятым картофельным пюре и котлетой, кисло пахнущей хлебом, старым салом и прогорклым жиром, положил сверху недоеденный кусочек хлеба, похожий на чёрную влажную промокашку, не забыл подставить чай и, пожелав детям приятного аппетита, ушёл, унося злые взгляды троицы, разучившейся жалеть.

- Заправился? – встретил его сытым взглядом, облизывая жирные губы, экспедитор, укладывающий обратно в сумку свёрточки и баночки. – Совсем здоровья не осталось: как поем всласть… - он громко икнул, - свят, свят, свят… так в сон клонит.

Взгляд Владимира нечаянно упал на пивную амбразуру, и он, решив нейтрализовать скверный вкус винегрета не менее скверным жидким пивом, открыл дверцу, намереваясь выйти, но его опередили. Из-за угла здания, опираясь и отталкиваясь деревянными колодками, выкарабкался из грязи кентавр с деревянной тележкой вместо ног, в котором Владимир без труда узнал Василька, вывезенного из столицы, чтобы не портил настроения властям, в провинцию осваивать здешние мочегонные заведения. Встречаться с ним, окончательно потерявшим человеческое обличье и совсем недавно предлагавшим пользоваться женой за выпивку, не хотелось. Марине он ничего не скажет, и сам забудет об увиденном. Прав экспедитор: лучше, когда человеческие судьбы тянутся параллельно, не соприкасаясь.

- Показывай, - обратился Владимир, снова усевшись за руль и включив двигатель, к осоловевшему от еды оптимисту-индивидуалисту, - как выехать из города.

На выезде удалось напиться чистой колодезной воды самому и напоить притомившегося железного друга. Жить стало веселее. Дорога снова побежала по неровной низине с тиховодными то ли речушками, то ли ручьями, торфяными разработками, разобщёнными весёлыми рощицами и рощами, давно очищенными от деловой древесины. Всё вокруг заросло пышной высокорослой дикой кустарниковой травой.

- Что это? – спросил Владимир у клевавшего носом соседа, кивнув в её сторону.

- А? – очнулся тот, взглянул в окно. – Это? Дурман-трава: конопля. Про гашиш слышал? Из неё делают. Хочешь забалдеть до умопомрачения – кури. Или нюхай, когда цветёт. Колхозники масло жмут из семян, веселясь и теряя сознание. Накуришься, надышишься – весело и жрать не хочется. Выгодно. Я бы её для производительности и экономии зэкам давал. Пробовать не советую – затягивает на всю жизнь до скорой смерти.

«Почему только зэкам?» - мысленно возразил Владимир, оглядывая бескрайние заросли веселящей травки. – «Её на всех хватит. Включить в рацион филоновской армии труда, и будет оптимистическое общество всеобщего счастья и благоденствия, в котором у каждого своя особая радость, независимая от других, каждый счастлив сам по себе, не мешая радости другого, и потому все рады и довольны. Надо подкинуть Сашке идею». – Забывшись, он разбередил утреннюю рану, скрипнув в отчаянии зубами.

- Что-нибудь полезное надумал? – добавил соли на рану взбодрившийся торговец.

- Нет, - коротко ответил шофёр, не склонный к разговору на ноющую тему.

- И не надо – всё равно без толку.

- Это почему? – удивился Владимир обратному повороту мыслей убеждённого оптимиста.

- Потому что оттуда, куда он попал, никогда не возвращаются.

- Откуда ты знаешь?

- Я был там.

- И вернулся?

Экспедитор усмехнулся, помолчал, соображая, стоит ли рассказывать незнакомому шофёру, как вырвался оттуда, откуда не возвращаются. Решил, что можно.

- Потому что работал там надзирателем во внутренней тюрьме.

Владимир с брезгливым любопытством скосил глаза на человека редкой профессии, который, казалось, должен был бы отличаться затаённым неподвижным взглядом, серым цветом лица, скупой отрывистой лающей речью, постоянным мрачным настроением, замкнутостью, но ничего этого не было у сидящего рядом бывшего тюремного цербера.

- Лафа, а не работа. Ты сколько загребаешь в месяц со всеми левыми и правыми, если не секрет?

- Пока семь-восемь, дальше может быть и больше в зависимости от рейсов и состояния машины.

- Кот наплакал! У меня там вдвое больше было, плюс карточки и талоны первой категории, ежемесячный доппаёк – пальчики оближешь! - и работёнка – не бей лежачего.

- Чего тогда ушёл?

- Слишком напряжённо – нервная обстановка, а у меня здоровье слабое, из-за него и отпустили.

- Выгнали, что ли?

- Зачем выгнали? Освободили от занимаемой должности по состоянию здоровья. Там, согласно инструкции, долго не держат, чтобы не снюхался с арестованными и не стал из жалости или из-за денег почтальоном.

- Случалось жалеть?

- Там их знаешь сколько? С каждым днём всё новые и новые. Всех не пережалеешь, жалости не хватит. Да и некого. Была там одна интеллигентская курва, всё тоже к жалости и сочувствию взывала, через каждое слово-полслова: благодарю, будьте любезны, извольте выслушать, не сочтите за труд, как вам не стыдно, не смейте хамить и ещё куча отжившей словесной шелухи, сразу видно: враг народа, и звали не по-нашенски – Ксенией…

Владимир замер, поразившись неожиданной заочной встрече с той, о ком они с Зосей так много и бесцельно рассуждали.

-…Потом пообломали, стала приставать с записками, напирая на совесть, как будто у кого-то она есть. Я, конечно, записки брал, но отдавал, как велено, следователю.

- Читал? Что писала-то?

- Блажь всякую: убеждала племяшку, что с ней ошиблись, и чтобы не переставала верить в дело партии, перед которой она чиста. Видать, догадалась, хитрая стерва, куда записки попадают, хотела через враньё надуть следствие. Не вышло! Чпокнули!

Сердце Владимира похолодело, как будто гнусная казнь свершилась только что, и у него на глазах.

- Там твёрже усваиваешь, - зудел над ухом увлёкшийся гнойными воспоминаниями и рассуждениями о тщете человеческого взаимопонимания между людьми, разделёнными решёткой, экс-тюремщик, оправдывая дубовую психологию надсмотрщиков, рьяно прислуживающих за белый хлеб с толстым слоем масла, - что жить с другими лучше всего поврозь, иначе затянут в свои неприятности, не выкарабкаешься.

«Какую надо иметь заплесневелую инертную душу и твёрдокожее невозмутимое равнодушие», - думал Владимир, - «чтобы не воспринимать тех, кто волею судьбы оказался за решёткой. Каким надо быть урождённым тупым эгоистом, чтобы не откликнуться на отчаянный призыв о последней помощи – всё равно, что отвергнуть последнее желание смертника – спокойно существовать в окружении неимоверного горя со своей особенной радостью. Такое равнодушие и жестокосердие можно объяснить только долговременным всенародным бедствованием, вбитой покорностью и тупым обалдением, унаследованной и расширяющейся привычкой к несчастьям и к произволу, к ранней смерти детей, незаслуженному пренебрежению к старикам, скотскому отношению к женщине, полным истощением души, отсутствием сил и желания для индивидуальной жалости. Права человека у русских полностью перешли к правам начальника».

- Я бы, будь моя власть, - продолжал радостно канючить адаптировавшийся к ограничительным условиям жизни тюремщик-экспедитор, - ввёл наряду с воинской и обязательную лагерную исправительно-трудовую повинность по году-полтора-два. Тогда бы перевелись бездумные трепачи с бескостными боталами, всякие хитроумные сачки-перекурщики и алкаши, и каждый издали бы отворачивался, увидев что-нибудь плохо лежащее. Память о зоне надёжно охраняла бы от лишних мыслей – они всегда вредные.

«Готовый филончик», - заключил Владимир и, не выдержав потока гнойной трепотни ядовитым боталом, остановил машину.

- Что ты?

- Посмотреть надо.

Он вышел и глубоко вдохнул свежую влажность осеннего воздуха, промытого утренним дождём, как бы освобождаясь от гнилостных испарений. Не торопясь, смиряясь с вынужденным соседством, привыкая жить параллельно, осмотрел и обстукал шины прицепа и машины, проверил рессоры, масло, воду, вытер ветровые стёкла и пошёл к небольшому ручейку, чтобы смыть неприятный осадок ненависти к людям, казалось, покрывший лишаистой коростой лицо и руки, и немного успокоиться. С ним сегодня ехал настоящий русский враг, он только таким и чувствовал разговорчивого экспедитора. Надо было снова садиться за руль и терпеть, не давая повода к мерзким разговорам.

- Так что заводи нового приятеля, - дохнул свежим ядом неутомимый спутник, разочарованный невозмутимостью шофёра.

- Ты только что твердил другое, призывал думать и бороться, - не выдержал Владимир.

- Так это теория, словеса, делу и реальности они никогда не соответствуют.

Убеждённый оптимист на деле оказался фальшивым камнем – пессимистом-стразом, как определил бы его сторож-травник.

- Дружок-то был толковый? Что-нибудь умное говорил?

Владимир насторожился. Если бы не тюремное прошлое соседа, он, может быть, и поделился бы чем-нибудь в память о друге, но теперь, когда так отчётливо вычернилось нутро экспедитора, решил затаиться, обезопаситься.

- Он мне не дружок, - слегка покраснев от правды и одновременно лжи, ответил любопытному оптимисту-пессимисту, - просто сосед.

- Небось, часто заходил, болтали?

- Очень редко.

- Чего тогда переживаешь?

- Я и не переживаю особо, чего переживать-то? Разберутся – выпустят. Убеждён, что он ни в чём не виноват. Жаль человека.

- Да их, человеков-то, на земле скопилось столько, что скоро от их тяжести вертеться перестанет. Чего их жалеть-то? Себя пожалей, никто больше не пожалеет. Раз взяли, значит, есть за что: донос – толчок.

- Это только суд установит.

- Какой суд? – экспедитор деланно хохотнул. – Ты что? Только что родился, с луны свалился? Судят уголовников, а твой-то – политический, так?

- Не знаю, - поёжился Владимир от подозрительного напора бывшего тюремного ключника. – А если всё же не виноват?

Оппонент снисходительно усмехнулся.

- Запомни раз и навсегда, пригодится: органы никогда не ошибаются. Раз арестован, значит, виновен, и другого быть не может. Ты говорил – донос? Так вот, по доносу не суд, а подследственный, сидя за решёткой, должен доказывать, что не виновен. Вряд ли кому-нибудь это удалось и удаётся.

- Он ничего не сделал, что доказывать-то?

- Значит, болтал, хотел сделать, а намерения и действия одинаково наказуемы. Первые – даже жёстче.

- А как же закон?

- Закон сам по себе, - рассмеялся довольный просветитель. – На таких закон не тратится. Они – вне закона.

«Вся страна – вне закона», - мысленно уточнил Владимир.

- Похоже, жалеешь, что ушёл оттуда? – уколол он уверенного в себе сопровождающего.

- Я и здесь неплохо устроился. Друзья помогли, не оставили без куска хлеба с маслом.

«Друзья оттуда», - догадался Владимир и ещё раз искоса, незаметно взглянул на теоретика-оптимиста с пессимистической закваской. Ничего приметного, абсолютно серая внешность славянина, не запоминающаяся, выгодная для осведомителя и филёра, а в том, что экспедитор из их числа, Владимир не сомневался. Другого не взяли бы прямо из тюрьмы на хлебную с маслом должность, да и любопытен очень пропагандист невмешательства в соседскую жизнь.

- Такое впечатление, что тебя судьба моего соседа интересует больше, чем моя, - кинул он пробный шар.

Партнёр не замедлил отбить:

- Ошибаешься – не его, а твоя.

- Мне тоже что-то грозит? – насторожился Владимир.

Экспедитор не ответил, продолжая чему-то улыбаться, возможно, решив временно отступить и подобраться к дичи не в лоб, а из засады.

- Ты женат?

- Нет.

- Ну и зря.

- Большинство одобряет.

- По дурости. Хорошая жена – опора и таран в жизни. Поэтому советую выбирать не слезливую клушу, способную только варить, стирать, прибираться, сопли шибздикам вытирать и покорно сопеть в постели, а женщину инициативную, энергичную, умную, лучше – хитроумную. Упаси тебя боже от жены, целыми днями томящейся в книжном угаре. Пусть для неё, как и для тебя, главным будет: где и как добыть для дома. Ещё советую по опыту: бери евреечку – не прогадаешь. Ихние бабы фигуристые, в постели страстные, так что утром шатает, и деятельные, гоношистые, не чета нашим вальяжным и слезливым тёлкам. Порой даже слишком деятельные, так и норовят поперёд мужа, а ты не мешай, пусть старается, за двоих ломит на пользу семье. Держись за спиной и умненько направляй. Как в армии: не тот главный, кто впереди пашет, а тот, кто сзади дёргает. Крику тоже хватает, азарта, споров, покомандовать любят. Опять не мешай, пусть пошумит, поколготится, потешится семейной властью: слова – словами, а дела – делами. Евреи давно это поняли и взяли на вооружение, и нам бы не грех уму и изворотливости у них поучиться. Всё хорошо, что не в убыток. Не ты его, так он тебя. Такая не станет в случае беды канючить вместе с мужем, лить слёзы и утешать, что всё от бога, а изощрится и выкрутится, придумает что-нибудь, себя взбодрит и суженого за уши вытащит. Может и по морде надавать, если совсем запаникуешь, за такой, как за бетонной стеной. Бери еврейку, не пожалеешь. Родичей, правда, целый кагал появляется невесть откуда, все шебутятся, снуют вокруг, поучают, стараются урвать себе от твоего куска, так что держи ухо востро, обдурят – не поморщатся. Но если влип по дурости и лени, чохом помогут, не дадут своему пропасть, это у них – закон. Я, благодаря своей жидовочке, выжил и живу как у Яхве за пазухой. Она настояла, чтобы шёл в экспедиторы. Не зря у них женщины объединяют род. Потому и дети, хоть от негра, хоть от русского – все евреи. У меня, белоруса, тоже два еврейчика подрастают: Борис Сергеевич и Саррочка Сергеевна Таранчики. Пусть хоть индусы, лишь бы жили как люди, что с коричневыми портфелями с блестящими пряжками ходят. Твой дружок не из таких случаем?

Владимир улыбнулся, даже завидуя настырности внутреннего шпиона.

- Работяга на стройке.

- Теперь устроят стройку коммунизма в сибирской тайге. Даже фронтовые заслуги не помогут.

- Он не воевал.

- Повезло. А мне пришлось, а награду принёс одну – язву желудка, язви её в душу.

- Тебе – не повезло, - искренне обрадовался Владимир.

- Шут его знает. Разве поймёшь сразу, где оступился, а где взметнулся. Не будь её, родимой, может, догнивал бы где-нибудь в общей яме, а так – живу, копчу белый свет.

«Уж это точно», - подумал Владимир, - «вони много».

- Война застала меня заготовителем в промкооперации, - продолжал зловонить язвенник-оптимист. – Спасался от мобилизации в командировках, а всё равно загребли отцы-командиры и, не медля, не щадя необученного, сунули в окопы. Там и обнаружилась индивидуальная особенность моего миролюбивого организма: как атака, не важно чья, наша или немецкая, только ещё намечается, а я – в кусты или в окопный закуток, штаны долой и дрищу, не могу сдержаться. Нервы, понимаешь, говном исходят. Комвзвода поначалу грозил пристрелить как труса, а потом видит, что рецидив, плюнул, говорит, и без него фрицы в говне прикончат, и заслал в крайнюю ячейку, запретив появляться среди остальных. Провоевал я так с месяц, стреляя с одинаковым результатом с двух сторон, пока вместо дрисни из задницы не полила кровь. Командир аж засветился от радости и, хотя от взвода осталось меньше половины, тут же дал направление в санбат и отрядил в качестве сопровождающего ещё одного недобитка-замухрышку, в надежде не увидеть больше обоих. Не знаю, как замухрышку, а меня он точно больше не увидел.

Экспедитор удовлетворённо хохотнул.

- В санбате пожилой хирург-армянин сначала опешил, не поняв, с каким ранением меня доставили, а когда сообразил, долго ржал, грубо прощупал и через недельку обещал поставить в строй. «Ты у меня», - говорит, –«симулянт и союзник фашистов, не только поносить, но и вообще срать перестанешь». Ошибся эскулап хренов, не на того нарвался.

Поносник снова удовлетворённо рассмеялся, а Владимиру всё явственнее чудился в кабине запах жидкого кала.

- Сколько он ни пичкал меня разной лекарственной отравой, сколько ни тыкал иглами, вливая всякую гадость, а кровь из жопы всё равно течёт, не переставая. А я ей помогаю, хотя и режет кишки иногда до рёва: ем всё, что он запретил – не больно-то охота опять в окопы. И не один я там был такой, другие тоже по возможности и по уму косили, расковыривая раны, грохая гипсом об угол, нагоняя температуру, перенося чужой гной на себя, изображая адскую боль и требуя отправки в тыловой госпиталь. Я не требовал, терпел, ждал и дождался. Сдался армяшка, разматерил вдрызг от души и услал-таки во фронтовой госпиталь.

Владимир, не вытерпев, приоткрыл своё окошко, хотя и было прохладно.

- Там мне, сволочи, тоже не рады были, тоже отнеслись с подозрением и пренебрежением, как будто мне было легче, чем любому раненому в живот. Но я не унывал, твёрдо веря, что спасение утопающего – дело рук самого утопающего, стал присматривать себе местечко вместо передовой и нашёл, да такое хлебное и уважаемое, что сам зам АХО со мной начал здороваться. Чего дефицитного в госпиталях хватает, знаешь?

- Боли и крови, - не задумываясь, ответил шофёр-недотёпа.

- Правильно, - согласился живчик-язвенник, - спирта. Вот я и предложил заму свои услуги по реализации излишков в обмен на крупные купюры и другие дефициты по заявкам госпитального начальства, заскучавшего от кровавых трудов и болезненных воплей. Зам, к счастью, оказался мужик не промах, и мы шустренько развили спиртовую коммерцию, добавив вскоре к ней сбыт шмоток, остающихся от загнувшихся, потом ещё кое-что сообразили. Там, между прочим, я с вашим Шендеровичем – царство ему небесное, выгодное! – познакомился. Мы быстро раскусили друг друга, взаимно преуспевая в обменных операциях: бензин – запчасти – спирт. «Ну и жид ты!» - хвалил он меня, когда не удавалось объегорить по-крупному.

Бывший госпитальный махинатор не стеснялся прошлого, стараясь наигранной откровенностью вызвать на откровенность шофёра.

- К сожалению, смершевцы скоро унюхали ручьи спирта, потёкшие по воинским учреждениям и частям города, и стали подбираться к истокам. Прибыльное дельце пришлось свернуть, а мне в результате досталась только справка о непригодности к воинской службе и демобилизация по состоянию здоровья. Правда, язву успели подлечить, и на том – спасибо. Ушлый зам, чтобы рядом не маячил подельник-свидетель, снабдил щедрыми проездными, новенькой формой, литером, сварганил пропуск и отправил в Москву, чтобы там, в большом городе, затерялся.

Счастливо избежавший заслуженного наказания рвач-делец удручённо вздохнул, поёрзал, очевидно, зудящей задницей и продолжал:

- По глупости я и впрямь надолго затерялся. В первую же облаву меня грубо, не обращая внимания на справку, схватили за шкирку и отправили на Мытищенский завод самоходных гаубиц. Огромное общежитие, казарменное положение, тяжёлый десятичасовой физический труд, тощая кормёжка, а язва, стерва, молчит, как и не было. Надо было как-то приспосабливаться, выручать себя, пока совсем не истончился от недоедания и утомления. Наши слесаря-токаря наловчились там из отходов меди, алюминия, плексигласа, гильз майстрячить для куряк затейливые портсигары, зажигалки, мундштуки, трубки. Договорился я с ними и в редкие выходные начал забирать и торговать поделками исполу на московской барахолке, сторожко оберегаясь от милицейских наскоков. Цацки особенно военным нравились – брали, не торгуясь. На жратву приработка хватало, немного полегчало. Ты всю войну отмантулил на фронте или раньше комиссовали?

- Всю.

- Не повезло. На толчке я и с будущей женой столкнулся. Она курит, ей тогда понравилась чудо-зажигалка, выточенная из янтарного плексигласа, с бронзовыми крышечкой и донышком. Похвалила за мастерство и вкус, объяснил, что сам я только посредник, она заинтересовалась уже мною, объясняя, что давно ищет верного человека для своего дела. Уступил я зажигалку себе в убыток, чувствую, не зря крючок закидывает и на себя тянет. Слово за слово, разговорились, толчёмся рядом. Оказалось, работает официанткой в комсоставской столовой, живёт одна в отдельной комнате в коммуналке, не замужем, тяжело одной. Премиальные им выдают батонами, вот и приходится сбывать на базаре. Так я и поверил ей, шельме!

Экспедитор, улыбнувшись, порадовался в одиночку своей давней проницательности.

- Она тогда первой сбагрила два своих премиальных по полтораста за штуку, пойдём, говорит, туда, где калеченые урки кучкуются, они возьмут твои игрушки. Так и оказалось, на барахолке она – как рыба в воде. Хватай, после предлагает, не стесняясь, пачку хорошего чая, и валим ко мне, напою. Я не возражаю, жду, что дальше будет. Купил чай и конфеты и иду следом, в первый раз в гости со своим харчем. Попили моего чайку с моими конфетами, вплотную занялись другим делом. Понравилось обоим, повторили. Темнеть начало, пора было сваливать в опостылевшие Мытищи. Я тебя, обещает, вытащу оттуда, со мной будешь работать. Но как, сомневаюсь? Не твоя забота, отвечает, не сопротивляйся и слушай меня во всём. С тех пор так и повелось.

Удачливый муж снова удовлетворённо рассмеялся.

- В комнатёнке у неё, надо признаться, мужской бардак, а она и не стесняется. Много позже заметил, что еврейки равнодушны к домашнему уюту, не любят тратить на него время и силы, для них настоящая жизнь – вне дома. Да-а… Так давно всё было, а как будто вчера.

Экспедитор вздохнул, сожалея о быстро текущем времени.

- Не соврала жох-баба. Через день появилась на заводе, о чём-то переговорила с начальником цеха, вызвал он меня. Чего молчал, упрекает, что больной и женишься? Уже и заявления в ЗАГСе лежат, врёт невеста. А я поддакиваю, как договорились. Сколько она ему сунула в лапу, не знаю, только командует, чтобы собирал манатки, я, мол, тебя выкупила, ты теперь раб мой. Устроила подсобником в ихней столовке, стал я сплавлять на рынке заначенные продуктишки, а она сводить за мзду подвыпивших столующихся с тоскующими бабами, зажили согласно, наращивая достаток, скоро и Сарра народилась. Чтобы не была безотцовщиной, оформили отношения, причём мне ничего и не надо было делать, как только подписать заранее заготовленные документы. Можно было и в ЗАГС не ходить. Она, обслуживая офицерьё, вполне могла охмурить какого-нибудь с двумя просветами на погонах, а предпочла меня. Говорила, не нужны мне залётные и пролётные орлы в защитном оперении, требующие мяса, мне достаточно приземлённого, но надёжного петуха, который искал бы корм и звал к нему, топтал бы, когда захочу, и не мешал бы клевать, где вздумается. Умная практичная женщина. Живу и не нарадуюсь на жену и детей.

Счастливый семьянин от полноты чувств даже хлопнул водителя по напряжённому плечу.

- Когда освободили Минск, мы переехали туда – она там родилась. Дом сохранился, и вся родня вернулась. Не успели как следует обжиться, нагрянул следователь. Оказывается, госпитальный АХОвец окончательно подзалетел, и меня давно разыскивали как свидетеля. Конечно, запаниковал: мало ли что наболтает бывший подельник, спасая свою шкуру. Знаю: у нас из свидетелей попасть в обвиняемые – раз плюнуть. Зато евреечка моя не растерялась, не стала тратить время на переживания, а подалась за помощью к знакомым и родственникам. В госбезопасности республики полным-полно евреев, насланных из Москвы, и местных, пристроившихся к ним. Умные люди знали, где безопаснее и выгоднее воевать. Они и помогли: пристроили временно в надзиратели, оградили каменными стенами от лишних допросов-расспросов, а когда расхититель народного добра оказался рядом, только по другую сторону решётки, и дело прикрыли, то меня взял к себе двоюродный дядька моей – Яков Самуилович. По деловому мыслящим, энергичным людям на торговой базе можно развернуться по-настоящему, чтобы и себя не обидеть, и дяде угодить.

«Удивительная способность modus vivendi (ужиться) со всяким жульём», - думал, слушая автобиографию негодяя, некоммуникабельный шофёр.

- Слушай, если хочешь, можем и твоему дружку пособить.

- Как? – больше из интереса, чем соглашаясь, спросил Владимир.

- Очень просто. Пусть сознается, в чём просят, а взамен ему устроят высылку с поселением где-нибудь в Казахстане лет на пять, может, на десять, или лагерей по минимуму – на пять лет. Следователь – тоже человек, ему помочь надо. Чем больше у него завершённых дел, тем толще масло на хлебе, разве не понятно? Помоги ему, он – тебе, и дело с концом.

«Ничего себе взаимовыручка!» - изумился парадоксальной русской следовательской практике юридически туповатый водитель. – «Не подлость ли: арестованный сам должен помогать засадить себя за решётку? Вот это изобретение! Просто и надёжно».

- Пока они не найдут общего знаменателя, им не разойтись. Как бы ни запирался подследственный, как бы ни темнил, как бы ни изображал невинную жертву, как бы ни тянул время на измор, - своё он получит. Уже при беглом ознакомлении с делом у опытного следователя возникает подходящая версия, определяется статья, пункт и срок наказания, который можно скостить, сотрудничая со следователем. Не надо мешать друг другу в связи со стечением обстоятельств: подзалетел, не трепыхайся, не порти нервы другим и послужной список. Ну, а если удалось использовать случай и что-то ухватить для дома, для семьи или пристроиться на выгодное местечко – на здоровье! Живи сам и давай жить другим, так учат, и правильно учат, женины родственники. Многим не нравится, брюзжат и жалуются, а всё потому, что ленивы и телом, и умом, чтобы жить не только на зарплату, карточки и талоны. Ну, так что? Поможем твоему другу?

Владимир еле сдержался, чтобы не нагрубить, чтобы не послать надоевшего помощника туда, куда русские посылают настырных хамов.

- Не уверен, что… сосед… согласится на помощь, - ответил, выделив паузой слово «сосед», и добавил, окончательно отрезая путь к сотрудничеству: - Я бы тоже не хотел в этом участвовать.

- Ну, как знаешь, на нет и суда нет, - недовольно пробормотал сердобольный помощник и, наконец-то, умолк.

А Владимир подумал: до чего надо иметь гибкую, эластичную совесть, чтобы разделять людей не на друзей и врагов, а на выгодных и невыгодных. Он никак не ожидал удачной прививки типичных европейских черт славянину, безболезненному перерождению его в израилева последователя.

- Машину ты водишь классно, - очнулся от дремотной задумчивости славяно-еврей, - но скучно: не любишь дорожной задушевной беседы, не в меру скрытен, таишься. Тяжело, наверное, так жить? Надумаешь когда, заходи в гости – у нас не соскучишься, у нас мёртвого расшевелят.

«Просто удивительно», - снова восхитился Владимир бесстыдной непосредственностью негодяя, - «до чего странный характер: в одно и то же время готов весело и открыто предать и позвать в гости. Для такого честь и честность – понятия явно абстрактные, декоративные».

Довольный собой и жизнью экспедитор, выговорившись, опять стал задрёмывать, благо, дорога подсохла и стала не такой тряской. За окнами надоедливо проплывали, медленно поворачиваясь, колки, рощицы и рощи с низкорослыми сорными лиственными деревьями и кустарником, пересекли какую-то речушку, прогромыхав на разбитом деревянном настиле, и въехали в перекопанные поля, освобождённые, судя по неубранной ботве, от картошки. Вдали виднелись широкие пупырчатые деляны зелёноголовой дозревающей капусты, свёклы, разметавшей по земле листву, ещё чего-то, и вскоре показались пожелтевшие стога сена, ограждённые жердями, и первые деревянные строения молочной фермы с пустым загоном, вытоптанным до сплошного жёлто-серо-коричневого месива. Подъезжали к Калиновичам.


- 3 –

Плодоовощная заготовительная база, представляющая собой дощатые, наполовину углублённые складские бараки-бункеры, магазин и контору, огороженные штакетником, во многих местах поваленным для удобства хождения напрямую, располагалась на въезде в запылённый городишко, среди большого пустыря. Было начало пятого, до конца рабочего дня оставалось два часа, но у русских подготовка к завершению занимает не меньше часа, и Владимир не сомневался, что погрузка не состоится, и придётся заночевать. Однако он недооценил энергичность оптимиста, который похвальными смешками, необидными подначками и бытовым балагурством заядлого ухажёра расшевелил женщин-работниц, собравшихся досидеть на крыльце конторы до конца рабочего дня, пообещав им солидный мокрый магарыч за погрузку. Вышедшему на весёлый шум начальнику ничего не оставалось, как согласиться вдогонку с распалёнными массами, тем более что хорошо знал приезжего провокатора, как знал и то, что не останется внакладе и сам.

- Ты как, не против, загрузиться сегодня? – подошёл к шофёру самовольный организатор.

- Да нет, - согласился Владимир, которому надо было только одно: попасть в Гомель.

- Я что придумал-то, - продолжал, заискивающе улыбаясь, резвый распорядитель, - махнём сегодня в Гомель…

У Владимира ёкнуло сердце, испугавшееся, что осведомитель догадался о подспудном желании хозяина.

- …у меня там тёща живёт, поужинаем, заночуем по-человечески, а завтра по утрянке – в путь. Сегодня потеряем 120 км, завтра выиграем 40. Вытерпишь ещё часа два с половиной? Лады? Путёвку я тебе подправлю.

Естественно, надо было соглашаться. Владимир помедлил, изображая раздумье, и нехотя согласился.

Ещё больше повеселевший зять попросил:

- Давай, загоняй в правый бункер задом, - и присоединился к складским, о чём-то договариваясь на ходу.

Машину под непрерывное ойканье, аханье и выклянчивание чего-либо быстро разгрузили от щедрых и корыстных городских подарков, и Владимир осторожно загнал её в картофелехранилище. По обеим сторонам большими кучами на деревянных настилах лежал грязный несортированный главный послевоенный русский хлеб. Владимир заглушил мотор, понаблюдал за типично русской женской работой лопатами, на этот раз деревянными, которыми сельские кормилицы городских тунеядцев набрасывали картошку на погрузочную транспортёрную ленту, неимоверно грохочущую от старости в полупустом ангаре, наглотался пыли и ретировался наружу. Неподалёку стояла телега с набросанным сеном, он забрался в неё и лёг на спину, умиротворённо ощущая, как распрямляются, расслабляются, растягиваются онемевшие от напряжения позвонки и мышцы, и бесцельно уставился в беспредельное голубое небо, заволочённое размытыми, растащенными ветром по всему куполу косматыми седыми облаками.

Лёгкие мысли, лениво бродившие в усталой голове, разбегались как облака на небе. Первая задача решилась сама собой, без его участия. Интересно, что с Сашкой? Сергей Иванович был очень встревожен. Остались ещё три, цепляющиеся друг за друга: оторваться в Гомеле от соглядатая, разыскать агента и уговорить к сотрудничеству с новыми хозяевами. Может быть, Сашка уже вернулся? Ушлому осведомителю верить не хотелось. Что придумать, чтобы остаться в Гомеле хотя бы на время одному? Отказаться от противного гостеприимства? А что может сделать Сергей Иванович? Он, конечно, попытается действовать через устаревшие знакомства в горкоме. Насколько всё было бы проще и эффективнее, если бы в городе был Коробейников. Но Павел где-то далеко со своими ястребками. Сослаться на нежелание стеснить хозяев и отпроситься в гостиницу? Не отпустят, как пить дать. Возвращаться в Минск не хотелось. Пожалуй, может помочь выдумка о гомельской девушке, с которой, мол, познакомился в Минске, и которую хотелось бы навестить. Дело молодое, могут понять и поверить. Сергею Ивановичу не позавидуешь. Владимир закрыл глаза и неожиданно заснул.

Проснулся от тяжести в груди и зудящего свербления в носу. Открыл глаза и близко над собой увидел, не сразу сообразив, что не во сне, улыбающееся женское лицо со смеющимися серыми глазами под выгоревшими бровями, а на груди своей большие полуобнажённые женские груди. Не до конца очнувшись, придавленный женским телом, он подумал, отчего это они у русских женщин такие большие? Наверное, природа торопит к оплодотворению, чтобы скорее восполнить поредевший славянский род. И тут же громко чихнул к удовольствию прессовщицы, щекотавшей соломинкой его ноздрю. Собравшиеся рядом полногрудые грузчицы засмеялись, подзуживая подругу:

- Не задави насмерть, Марья, оставь и нам пожаться.

Приподняться и вывернуться из-под глыбы остро пахнущего потом возбуждённого женского тела никак не удавалось. Тогда Владимир обнял насильницу, рывком притянул к себе, крепко прижал, сильно поцеловал в не успевшие убрать улыбку податливые губы, ощутив вкус картофельной пыли, и резко разжал руки. Не ожидавшая такой нахальной контратаки женщина невольно отпрянула, чем и воспользовался хитрец, вырвавшийся из плена на противоположную сторону телеги. Он взял руку обалдевшей сельчанки и примирительно прикоснулся губами к шершавой загрубевшей коже внешней стороны большой рабочей ладони, чем ввёл бедную женщину в полную прострацию до слёз под завистливые взгляды остолбеневших зрительниц.

- Извините, - попросил Владимир прощения у Марьи за вынужденное хулиганство. – Мир? – он протянул руку.

- Э-э, нет, - возразила самая бойкая из подруг, - какой шустрый! Совратил бабу – и в кусты! Кто её теперь, порченую, замуж возьмёт? Ты бери, если честный. А то поймаем да натолкаем крапивы в штаны. Марья, чего моргаешь? Реви, дура, пусть видит, до чего довёл невинную девушку.

Девушка лет тридцати с солидным гаком не последовала дельному совету, подала насильнику мировую руку и, сразу же вырвав ладонь, торопливо пошла, низко опустив голову, к конторе, бросив с горечью на ходу:

- А, ну вас! – выразив тем обиду на весь несправедливый мир.

С крыльца призывно махал рукой массовик-затейник.

- Девчата! За стол. Время – деньги.

У этого всё определяется деньгами и корыстью.

Только успели разместиться за длинным столом, составленным из двух, весело обсуждая фиаско Марьи и задним числом: «я бы ни за что не выпустила хлопца з повозки», как дверь распахнулась, и в проёме возникла Золушка до бала, в стареньком, но чистом, полотняном платье, босиком – без знаменитых туфелек – и с распущенными по плечам пышными пепельными волосами. Она внимательно оглядела замершую компанию огромными синими глазами с матово-фиолетовыми зрачками, пошевелила пухлыми губами и направилась прямиком к принцу. Сидящие рядом с ним женщины торопливо освободили места по обе стороны, пересев подальше от избранника сказочной красавицы, какой бы она была, если бы не застывшее бледной маской прекрасное лицо без единого пятнышка живительного румянца. Подойдя к Владимиру, бледнолицая плодоовощная фея легонько провела рукой по его волосам, коснулась носа, губ, засмеялась некрасивым гортанным смехом так, что глаза остались печальными, повернулась и быстро вышла, будто не появлялась. Несколько минут над столом висела напряжённая тишина, пока её не нарушил оптимист, принявший на себя роль тамады, а Владимир то и дело ловил на себе скрытные насторожённые взгляды женщин, и никто из них не занял места рядом. Не выдержав непонятной изоляции и не притронувшись ни к чему, заколдованный принц поднялся и, сославшись на необходимость осмотра машины, попрощался и вышел вслед за исчезнувшей загадочной тенью.

Экспедитор, заинтересованный в скорейшей встрече с обожаемой тёщей, не заставил себя долго ждать.

- Поедем? – подошёл он к угрюмому шофёру.

Вдвоём они накрыли прицеп брезентом, закрепили концы по бортам, опустили и закрепили задний полог автомобильного тента. Владимир завёл мотор и плавно тронул хорошо загруженный студебеккер. Никто не провожал прокажённых.

Когда выбрались за город, Владимир спросил:

- Кто такая?

- Чокнутая, - грубо ответил экспедитор, намеревавшийся опять подремать, благо относительно ровная подсохшая дорога, гружёный автомобиль и небольшая скорость позволяли отдаться сладостному чувству временного отключения от житейских неурядиц. – Сумасшедшая.

Он выдвинулся из угла, решив пожертвовать дремотой ради дорожной трепотни.

- Дочь лесника. Рассказывают, их лесную усадьбу сожгли немцы, заподозрив, не без основания, хозяина в связях с партизанами. Лесник отстреливался от незваных гостей до последнего. Немало их полегло, а остовы сгоревших мотоциклов до сих пор ржавеют. Своих немцы увезли, а мёртвого лесного защитника повесили, но труп в ту же ночь исчез. Тогда и появилась в городе Чокнутая. Прижилась у древней старушенции, помогает, а больше бродит по городу.

- Ей в больницу надо.

- Психушка - в Могилёве, кто повезёт? Тихая она, никому не мешает. Правда, местные чураются, считают, что метит несчастьем: кто ей понравится – тот жди беды. Отсталый, дремучий народ, погрязший в суевериях. Глупое бабьё никак не хочет взять в толк, что всякий сам добытчик своих радостей и неприятностей. Не захочешь – не будет ни того, ни другого. Правильно пишут в газетах: человек – кузнец своего счастья. Как мой тесть. Он никогда не ждал, что кто-то подойдёт, что-то принесёт. Сам сызмальства, не ленясь и не отвлекаясь на водку, клевал по зёрнышку, где мог и как мог. То часы починит кому, то керосинку, то денег даст в долг под умеренный процент, то перепродаст что, поможет достать нужную вещь. Сам шёл навстречу счастью, а если в семье достаток, то и сам чёрт не страшен. Беда метит дурных, глупых и бедных, что одно и то же.

Игнорирующий тёмные силы снова упал в угол кабины.

- Что-то меня сморило. Выпил полстакана, а мутит, и голова тяжёлая. Я, пожалуй, отключусь ненадолго.

Шофёр не возражал бы, если бы и надолго. Он-то не исключал, что после бабки-мумии девица в Калиновичах была вторым серьёзным предупреждением о том, что неправедное дело в России добром не кончится. Но у него не было другого выхода, кроме как продолжать.

Владимир не торопился, хотя дорога позволяла. Ему не хотелось приехать в Гомель раньше темноты. Встречных машин почти не было, и разнообразили дорогу, в основном, телеги и фуры, загруженные всяким овощем, сеном, соломой и травой. Их, с трудом переставляя разбитые клешневатые копыта, тащили старые клячи, усиленно помогая себе частыми глубокими кивками седых голов. Увядающую природу, представленную в придорожьи сменяющими друг друга замусоренными рощами низкорослых тонкоствольных лиственных деревьев и густых кустарников, наполовину освободившихся от листьев, изредка оживляли красные гроздья рябин, оранжевые шарики шиповника и жёлто-розовые листья клёнов. И всё вокруг заросло дикой побуревшей коноплёй. Разрытые, размытые коричнево-серые поля и жёлтую стерню украшали изумрудно-сизые полосы едва проклюнувшихся озимых. В углу кабины ворочался в попытке найти сонное положение утомившийся искатель выгод.

Примерно через час Владимир остановил машину у небольшого мостика через узенькую стоячую речушку, вышел из кабины и пошёл вдоль берега, надеясь найти чистый приток. Нашёл что-то похожее, и хотя вода слегка припахивала тиной, но была чистой. Сходил к машине, принёс нетронутые дорожные припасы, приготовленные Сергеем Ивановичем – «Как он там? Ему-то, наверно, не до еды» - и, разместившись на телогрейке, впервые за день поел вдоволь и с аппетитом.

- Скоро, однако, настоящая осень, - подошёл, зябко поёживаясь со сна, экспедитор, - погода совсем задуреет, - затосковал недоспавший оптимист, - всё живое затихнет, попрячется в логовища и норы.

«И мне бы надо успеть», - сумрачно подумал неприкаянный зверь в чужом лесу.

- Ты был последний раз с Татьяной?

Владимир кивнул, подтверждая.

- Тогда понятно, - сказал экспедитор, и было непонятно, что ему понятно. – У хозяина на тебя зуб: посылку замылил.

- Твой хозяин - грубый мелочный наглец, - охарактеризовал директора базы оскорблённый шофёр, не отвечая на неудобный вопрос.

- Да, - согласился подшефный, - этого у него не отнимешь: за своё любому глотку перегрызёт. Но и своим даёт мал-мала поживиться. Что делать? Такова жизнь: хочешь выжить – не жалей зубов, умей крутиться. – Он замолчал, о чём-то думая, и добавил, льстя: - Да и ты - парень не промах, - и ещё помолчал, как будто подчёркивая жирной чертой сказанное. – Нам такие сообразительные молчуны нужны.

«Вот что значит деловые люди», - неприязненно отметил молчун, - «им в глаза плюнули, а они утёрлись и предлагают обидчику сделку, надеясь в союзе с достойным противником на большую прибыль. Ради будущей наживы готовы забыть об обиде и привлечь в долю полезного врага». Он не знал, что именно стараниями обиженного делового человека был отстранён от дальних командировок после стычки с тем из-за ворованных ящиков.

- От тебя и потребуются-то мелочи, - продолжал заманивать деловитый искуситель, - получить и отдать, кому следует, в целости и сохранности посылку, взять ответную, если будет, или подвезти кой-какой неучтённый груз. Зато навар будет отменный, не пожалеешь.

Отказываться не стоило – слишком велика может быть потеря: обиженные торговцы найдут другого и откажутся от услуг строптивого шофёра, сославшись на выдуманную ненадёжность, и тогда его дело снова застопорится, причём на самом финише. Торговая база даёт больше всего дальних командировок. Придётся ради дела, ради собственной выгоды, поступиться совестью, по-экспедиторски. Живи сам и давай жить другим, так они говорят.

- Серьёзные предложения требуют серьёзных размышлений, - осторожно ответил он вербовщику.

- И то, - удовлетворённо согласился тот, не сомневаясь в благоприятном исходе переговоров, - время у нас есть.

- Мне бы надо срочно попасть в Брест, к фронтовому товарищу, - выдвинул условие Владимир, не теряя того, чего у него не было.

- Проще пареной репы, - воскликнул удовлетворённый подельник, - туда наши не любят кататься: опасно, а нам давно надо кое-что отправить туда и по пути – в Барановичи и Слоним. Приедем, сразу переговорю с Самуилычем, думаю, сварганим тебе командировку. Конечно, лучше тебе подальше быть, пока с соседом не прояснилось, - высказал он подлое предположение о настоящей причине спешной дальней командировки шофёра: каждый думает о другом в меру своей испорченности.

Скоро въехали в болота и торфяники с неувядающей блестящей сине-зелёной осокой, мощными кучками зелёной травы, увенчанной жёлтыми цветами, камышами с тёмно-коричневыми пальцами и такого цвета траншеями с тёмной стоячей водой, зеркальными озерцами и вяло текущими змеистыми ручьями.

Для Сашки он, конечно, сделает всё, о чём попросит или намекнёт Сергей Иванович, даже если придётся задержаться в этой неуютной, негостеприимной стране. А задержаться всё равно придётся из-за Вити, пока не придёт весточка от Шатровой, и, значит, зря он пошёл на сделку с торговым прохиндеем. Хотя она не помешает, тем более на словах, а от слов в случае чего всегда можно отказаться. С волками быть – по-волчьи выть, говорят русские. Будем выть по-ихнему, с обманом. Сашка – неутихающая боль и обида на русских. Нет, он не просто сосед, а хороший, настоящий человек, пусть даже не друг, из-за этого от него не убавится.

Примерно через час подъехали к восстановленному деревянному мосту через знаменитый Днепр, который ревёт да стонет за русским и хохляцким застольем. Владимир снова, разминая поясницу и плечи, вышел из машины. Здесь реветь было нечему. Слева, вдали, виднелась Речица и железнодорожный мост со ржавыми металлическими решётчатыми пролётами. Оттуда, расталкивая суженные берега, медленно и осторожно плыл оранжево-чёрный буксир, распуская чёрно-сажистый шлейф по зелёному луговому левому берегу, с плоской ржаво-чёрной баржей, загружённой жёлтыми брёвнами.

- Вот работёнка, - подошёл экспедитор, - не бей лежачего. Ракушками можно обрасти от безделья. Матросами на них сейчас сплошь бабьё да старьё. Не завидую: жизнь тогда хороша, когда много движений и неожиданностей.

Местечковый мелкооптовый делец оказался ещё и философом-авантюристом. Всё правильно: любому дельцу, тем более теневому, без авантюры и риска не выжить – свои прижмут.

- Хорошо-то как! – оказывается, ему знакомо и чувство прекрасного. – Не то, что твоему соседу-дружку. – Яд из него просочился даже сквозь прекрасное.

- Не боишься, что и тебя подловят на чём-нибудь? – ответил Владимир тем же.

- Типун тебе на язык! – слегка отшатнулся от него рисковый хапуга. – Запомни: между нами об этом не упоминают: можно нечаянно спровоцировать судьбу. – Мнительный авантюрист помолчал, прогоняя недобрую мысль. – Ну, а если подзалечу, то ненадолго – по уголовке не то, что по политике, много не навесят, да и друзья, чтобы не очень раскалывался, подмажут лапу кому надо, помогут выкарабкаться по минимуму. Бояться тюрьмы – без толку, - храбрился трухлявый зайчишка-язвенник, - у нас запросто можно загреметь и так, без вины, как твой дружок. Не лучше ли по делу: и семья обеспечена, и останется кое-что, чтобы потом жить, не тужить. Дрейфишь?

Не ответив, Владимир вернулся в машину, переждал, пока храбрец и потенциальный зэк вскарабкается, морщась, на своё место, и двинул студебеккер навстречу судьбе, которая одинаково поджидала на воле и за решёткой. Дорога ровно и прямо стелилась среди пахотных земель рядом с железнодорожным полотном, изредка отбегая и снова возвращаясь.

Боится ли он? Нет и сомнений, что боится. Впервые настоящий страх пришёл в Орше, когда десятым чувством почувствовал, что может получить пулю от Зубра, и вовремя среагировал. Тогда же неодолимо испугался ночной лесной дороги, спрятавшись у матери курносого. Панически испугался сегодня утром, да так, что мысленно предал друга.

Нет, он не герой, каким его представляет Зося. До сих пор ему просто дико везло. И хотя говорят, что героям всегда везёт, и в каждом героическом поступке – львиная доля везения, но чаша его не может быть бездонной. Страшит и возможная пуля от одного из двух оставшихся агентов, и арест контрразведкой. Больше – второе. Из зарешёченных, забетонированных застенков НКВД обратной дороги на родину не будет, а он почему-то больше всего боялся умереть здесь, на этой чужой земле. Со смертью на родине можно как-то примириться, а в России – не хочется. Чем ближе возвращение, тем гуще страх. Если перевербовка в Гомеле пройдёт удачно, перед Брестом он будет в таком напряжении, что может свихнуться до конца дела. И ничего с собой не может поделать.

Кроваво-красное солнце подсело к горизонту, постепенно смеркалось. Абсолютно круглая бледно-оранжевая луна давно висела над тёмной гребёнкой дальнего леса, словно нерадивый небесный фонарщик зажёг ночной свет раньше времени. По сторонам дороги простирались пустынные поля и луга, как попало утыканные копнами и стогами, с длинными тенями от них и от одиночных деревьев на межах.

Никакой он, конечно, не герой. Самый элементарный зловредный человеческий червь, такой же, как сосед рядом. Только тот, мелкотравчатый и жадный, подтачивает устои своего государства, а Владимир, американский подручный, оживляет более крупных и более опасных прожорливых червей, и все они вместе – одного червивого поля волчьи ягоды. Что-то часто сегодня у него возникают ассоциации с волками. Не ждёт ли близкая облава? Опять липнет изнуряющий страх.

Вдоль обочины по направлению к городу торопилось убогое стадо худосочных коров и коз.

Янки умело, по-иезуитски, подвесили перед его мордой клок сена в виде возможной реабилитации и возвращения на родину свободным, заставляя передвигаться по нужному им маршруту. От клока по дороге остались два последних клочка. Что потом?

Солнце облегчённо упало за горизонт, взметнув в облака переливчатые оранжево-зелёно-голубые сполохи. Стремительно темнело, можно было прибавить скорость.

Все возможные варианты давно обдуманы и не раз, и он постоянно отгонял от себя самый страшный: завоеватели заставят продолжать здесь гнусное дело, забыв обещания и подвесив новый клок сена.

Железнодорожное полотно совсем приблизилось к автодороге, словно не давая заблудиться, промазать мимо города.

- Плохо, что приедем затемно, - возник из полутьмы приглушённый голос экспедитора, - у тёщи уже поужинают.

«Мне бы твои заботы», - с горечью подумал Владимир. Сергея Ивановича оставлять одного с Сашкиной бедой нельзя. Как-то незаметно и быстро они сблизились с комиссаром настолько, что Владимир иногда непроизвольно представлял его отцом. Если бы все коммунисты были такими, можно было бы согласиться и на коммунизм. Партизанский комиссар – вторая боль после Вити.

Он включил фары, отчего в кабине и по сторонам дороги ещё больше потемнело. Параллельные зайчики весело запрыгали по колее, дразня железного волка. Опять волк! Проскочили ферму, куда спешит оставшееся позади стадо. Показались какие-то тёмные бараки с тускло светящимися окнами, потом – деревушка и опять сгущающаяся темень.

Почему-то нестерпимо захотелось увидеть Зосю, поболтать ни о чём, расслабляя душу и очищаясь в рыжем биополе. Как-то у них всё несуразно складывается: встречаются – радуются, а расстаются – в ссоре. И обязательно по его вине, как будто он боится девушки, боится, что она станет его третьей болью.

Дома обступили дорогу с двух сторон. В пробегающем мечущемся свете фар чудными декорациями проплывали замершие яблони и груши с неподвижными обвисшими листьями и подвешенными редкими плодами-бутафориями. Стиснутый резонирующими стенами, взревел усталый студебеккер, осторожно продвигаясь по плохо освещённой окраинной улице. Вот с кем будет тяжело расставаться, так это с безотказным железным товарищем.

Из тёмного угла подался вперёд нежданный зять.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги