Квант удачи

Дело #22 — Квант удачи 9

✦

Ана нырнула в первую попавшуюся полосу, даже не глядя, выбор сделала интеллектуальная система Легионера. Глаза девушки застилал туман, горло сдавил ком, в одной руке сжался гладкий шарик из непроглядно-чёрного стекла, а на другой повисло маленькое безвольное существо.

Тягучие аморфные секунды тянулись как липкий сон, вселенная вокруг была невозможной, миры смешались друг с другом и повсюду мелькали беглецы. Кто-то карабкался, кто-то прыгал и падал, ночь перетекала в день, пейзажи сошлись как в полотне сюрреалиста. Происходящее изгибало законы вселенной, подтверждая, что мордиал способны на вещи, недоступные больше никому в галактике. Слава всем богам космоса.

Наконец миры дрогнули и разомкнулись, Великое Расслоение Межпространства закончилось в один момент и реальность перестала зиять. Ана краем мутного глаза увидела в интерфейсе зелёные метки. Атмосфера пригодна для дыхания, тяготение в норме, биофон в норме — точек было много, и все зелёные. Девушка неуверенно погасила большинство щитов, оставив только Амзи, который тяжело и тревожно дышал в медицинском контуре. И осмотрелась.

— Что? — поражённо спросила она, и охрипший голос отразился от ребристых переборок и заставленных товарами полок ангара № 3.

Она была на «Мусороге».

Только потом Ана поняла, насколько ей повезло. Многих выкинуло в чужие необитаемые миры, их искали и возвращали домой годами; кто-то выпал на непригодные к жизни планеты или в открытый в космос — и погиб без вести. Великое Расслоение стало концом и началом историй огромного числа существ. Трагедия Домарских Врат вошла во все хроники и стала грозным пугающим событием, которое галактика обсуждала ещё долго. По официальной версии, лишь героическое самопожертвование мордиал разомкнуло арку аномальной связи, на считанные мгновения охватившей Великую сеть целиком…

О том, что эта арка грозила взрывом всех существующих Врат, сокрушением невообразимого количества миров, бессчётным числом жертв и концом жизни в привычном виде, хроники тактичным хором умолчали. Увы, любая важная информация по Вратам всегда обладала высочайшим грифом секретности. Они были слишком могущественной системой, слишком опасным оружием, и сегодня Ана как никогда отчётливо поняла почему.

Но в данный момент ей было не до удачи и неудачи, не до понимания и даже не до крика по Одиссею, который теснился в груди. Ана спрятала глаз сайн в сумочку и бережно устроила зверя в сером шерстяном гнезде. Ведь теперь кроме этого гнезда в её жизни больше ничего не было.

Внутри принцессы всё натянулось и замерло, когда она увидела, что Лис в сознании и смотрит на неё. В его глазах были галактики, она уже видела этот взгляд, пронзающий эпохи! Но сегодня это были потухшие галактики, полные выгоревших звёзд.

Это был молодой Финальный Зверь, может, годовалый. Худой, встрёпанный и помятый, без ран; в его взгляде не было боли, стремлений или чувств, только непонимание и пустота. Он не дышал. Не фигурально, а по-настоящему, словно мог отказаться, наплевать на законы природы и собственного тела. И перестать дышать.

Ана увидела, что взгляд зверя мутнеет, теряется в пустоте. И впервые за все часы сегодняшнего безумного дня, впервые за все недели самых разных переживаний с Одиссеем Фоксом, впервые за двадцать с мелочью лет её стремительной жизни Ане стало по-настоящему нехорошо.

— Что с тобой? — спросила она, вглядываясь в его лицо со всей силы своих потаённых желаний, которые сейчас, рядом с Лисом, выплыли на поверхность. — Я тебя спасу, слышишь, обязательно. Мы же знаем, что я когда-то тебя спасла.

Зверь не ответил, он сидел неподвижно и безвольно, как немой островок, затерянный в сумраке. Его шея дрогнула, глаза стали сужаться, а голова медленно клониться вниз.

Ана почувствовала себя раненой птицей, у которой убили птенцов, внутри пробудился материнский инстинкт такой силы, что она схватила легендарного темпорального зверя, встряхнула и крикнула прямо в узкую морду:

— А ну стой! Вернись!

Ей показалось, если сейчас Лис умрёт, то с ним исчезнет что-то огромное и важное, погаснут целые миры. Она немилосердно трясла его, узкая мордочка ходила ходуном, а лапы безвольно мотались, от принцессы шёл отчаянный возбуждённый жар и внутри неё клокотали эмоции такой силы, что будь рядом ментальная ния или иное телепатическое существо, оно бы обмякло, оглушённое. Девушка так вцепилась в мягкую шкуру, что физически не могла отпустить.

Лис дёрнулся и невольно выдохнул с хриплым свистом. Посмотрел со слабым непониманием: кто ты такая, чего тебе от меня нужно, хочешь убить и съесть — ну ешь, или выкинь, или оставь…

— Что ты делаешь, глупый малыш? — выдохнула принцесса. — Так нельзя. Нельзя отказываться и сдаваться, тебе в особенности. Ты один такой, ты… нужен миру.

Она взяла зверя на руки, как в колыбель, и стала гладить, теребить, целовать сухой и шершавый нос. Лис не сопротивлялся, лишь иногда тяжело выдыхал, словно вынужденный быть дальше, в его глубоких глазах появилась смертельная усталость.

— Ты ведь недавно ушёл с Эвридики? С луны, где провёл детство с мальчиком по имени Одиссей?

Он посмотрел на девушку, что-то дрогнуло в глубине космических глаз. Туда вернулась боль. Лис запрокинул голову и отрывисто, сухо тявкнул и взвыл.

— Ты по нему скучаешь? — Ана понимала зверя как никто другой. — Потому что он был такой добрый и хороший мальчик, верно?

Глаза Лиса стали влажными, он засопел и опустил голову, пряча морду под мышкой.

— Ну конечно, — сказала принцесса, продолжая гладить зверя медленно, спокойно. — Вы были так счастливы. В детстве.

Он молчал, и в глазах застыла тоска.

— Почему ты так обессилел и почему сдался? — пыталась понять Ана. — После прекрасной Эвридики попал в плохое место?

Лис содрогнулся и застонал, почти как разумное существо, его глаза расширились и стали полными боли и непонимания.

— Там было настолько ужасно?

Она вспомнила легенды и летописи разных ящернских рас со всей галактики — ведь они утверждали, что Финальный Зверь бежал по каждой из дорог, которые можно пройти, и видел всё, что можно увидеть — с начала и до конца вселенной. Неужели в этих повторяющихся эпосах пряталась правда? Как мог стоящий перед ней аномальный, но всё-таки изначально обычный земной зверь быть способен на такое? Чтобы оббежать вселенную, требуется невообразимое время и почти бесконечные глубины сознания, чтобы увиденное сохранить. А даже если бы он мог, с какой стати свободному зверю вообще заниматься подобным?

На Планете Судьбы Ану отмотало обратно, но Одиссей рассказал ей обо всём, кроме финального знания, сказав, что об этом они поговорят отдельно. Сейчас она вспомнила про нити темпоральных владычиц сайн: их тончайшие щупальца, которые пронизывали каждую из синхронизированных и созданных ими рас. Возможно, каждого из живущих, а может, и вообще всё сущее, словно неизмеримое полотно. Может ли быть, что единственный известный темпоральный зверь связан с этими нитями? Использует их, как тропы для путешествий, и благодаря забытой мудрости сайн способен объять необъятное? Может ли Финальный Зверь быть… частью их плана?

Ассистентка лучшего детектива в галактике впитала принципы нарративного мифотворчества вместе с сотней ярких примеров, и сейчас оно вело её вперёд, как нить в лабиринте; мысль Аны нащупывала повороты и проёмы, протискиваясь к центру темноты.

— Так что с тобой случилось, ты впервые испытал настоящую боль? Узнал, каким жестоким может быть мир?

Лис поднял голову и посмотрел на девушку взглядом, в котором сплавились отчаяние и угрожающая разрушительная тьма. И внезапно самый худшие, страшные, жестокие вещи хлынули в Ану из её собственных глубин.

Горящий дом. Мужская рука на шее хрипящего ребёнка. Дочь, годами мстящая матери, прикованной к постели, кинжалами тысячи унижений и издевательств. Крик ужаса; вспоротые тела, кровь, вонь и несбывшиеся мольбы. Провалы аугментированных глаз, обрубки рук и ног, ошмётки человеческого, отнятые в изнанках кибернетических лабораторий. Лагеря, обнесённые колючей проволокой лжи, и бредущие люди в грязных робах, в глазах у которых не осталось веры. Тщетные фигурки тех, кто всю жизнь карабкался, пытаясь выбраться из ям, но не доползал даже до середины.

Всё чудовищное и неправильное, что было в жизни, набросилось на замершую Ану в один момент и втерзалось ей в душу. Глаза принцессы расширились, она считала себя подготовленной и сильной, ей приходилось сражаться и отнимать жизни врагов. Но сейчас Ану пронзило подлое понимание, насколько счастливой, защищённой и благой была её жизнь. Насколько мало она встречала чудовищного и как прекрасен был мир в её глазах. До девушки дошло, что молодой Лис, прыгавший по мирам и временам, мог увидеть и пережить такое, что её сознанию с подсознанием и не снилось.

Лишь коснувшись этой бурлящей уродливой грязи, девушка хотела кричать или спрятаться и закрыть глаза, перестать чувствовать. Что же испытал зверь? Лис увидел призраки зла в мыслях девушки и заметался, пытаясь сбежать, его глаза закатились.

— Стой, — крикнула Ана, сжав его до боли. — Не надо об этом думать, маленький, ты под моей защитой, я никому тебя не отдам!

Она прижала его к груди так сильно и нежно, как единственного ребёнка. «Живи, слышишь», — сжимались её пальцы, — «Живи», — целовали губы. Потому что мама так сказала. Маме видней. Лис измученно задрожал и стих. Он тяжело, но дышал, и внезапно едва заметно лизнул Ане руку. Язык был слишком горячий и сухой.

— Лежи здесь, маленький. Никуда не уходи, я сейчас.

Она выскочила в зал, бросила взгляд на Амзи в медицинских нодах: он был без сознания, но в норме; подбежала к пёстрым полкам, отыскала раздел «Ксено».

Бекки отвела под зоотовары целый трёхъярусный стеллаж, и так как Одиссей вкушал собачий или легурийский корм крайне редко, а остальные вообще не питали страсти к кулинарным экспериментам с инопланетной едой, этот стеллаж был практически нетронут и забит под завязку.

Наверное, во всём квадранте не было такой (про)двинутой специалистки по маниакальной сортировке, как Бекки. Она разложила товары так чётко, что Ана сходу нашла нужную вещь. Она схватила вакуумную капсулу «Непревзойдённого элитного королевского лакомства для всех млекопитающих категории М-21», в которую, строго говоря, входила и сама. Вернулась к зверю, вскрыла банку с пшиком и поставила ему под нос.

— Пей.

Лис понюхал и стал лакать. Он пил жадно, как заново заведённый, пока почти не вылакал банку — ибо для всех животных категории М-21 не было ничего более непревзойдённого и незаменимого, чем вода.

Пока он пил, Ана нашла подходящее желе-паштет с кусочками лакомых фроликов для больных и ослабленных животных, и надо отметить, фролики сами норовили запрыгнуть Лису в рот. Ему это не очень понравилось, он прижал кусочки лапой и ел аккуратно, вдумчиво. В его глазах по-прежнему темнела усталость и боль, но они перестали быть погасшими и пустыми.

— Не знаю, где ты был и что именно видел, — сказала Ана, вернувшись со зверем в мягкое серое кресло. — Но во вселенной полным-полно мест не хуже Эвридики. Смотри.

Она доставала из воспоминаний самое хорошее: смех друзей, улыбку матери, красоту закатов Рассвета, грацию инопланетных созданий, эстетику разнопланетных архитектур и неизмеримое богатство культур. Лис смотрел на визиограммы испуганно и сжавшись, ожидая удара, но постепенно его взгляд стал внимательным, он глядел так же жадно, как недавно пил. Красота в глазах смотрящего, а в глазах Аны её всегда было много, и сцены её памяти показывали мир даже лучше, чем он есть.

— Вокруг настолько больше хорошего, чем плохого, слышишь? Ты можешь проникнуть туда, где никто не был, увидеть всё, чтобы… — она задумалась, не пытаясь сейчас постигнуть возможный замысел сайн, а просто позволяя мыслям течь в воздух, срываясь с её губ. — Чтобы сохранить или показать другим.

Лис медленно закрыл глаза и прижался лбом к её ладони. Он устал.

— Ну конечно, ты же нырнул в одну гигантскую чудовищную волну и захлебнулся болью. В жизни достаточно боли, ты по неопытности прыгнул в неё и утонул, верно?

Зверь едва заметно дрогнул.

— Зато теперь увидишь всё остальное, что дарит вселенная… Не обожгись, когда будешь прыгать по взрывающимся семенам Магелланских вулканов, малыш. А знаешь, почему мир бывает таким хорошим? Потому что мы можем его таким делать. По-разному. Верностью и самоотдачей, как мордиал. Честностью и упрямством, как Грай. Невротической жаждой справедливости, как Джейки. Умом, как Колм-Огор и мудростью, как Фия Фениксова…

Лис внимательно слушал.

— Безумной фантазией и всепобеждающей добротой, как Одиссей Фокс.

Голос Аны сорвался, а лицо сморщилось, но она восстановила дыхание.

— Вселенная так велика, маленький, что невозможно объять всё, что в ней творится. Мы модем лишь доверять друг другу, помогать друг другу, понимая, что у каждого своя потрясающая история.

Она рассказывала о хорошем до тех пор, пока не охрипла и не закашлялась, лишь тогда поняла, что зверь спит. Его дыхание было тихим и неровным, иногда Лис вздрагивал, а порой содрогался всем телом. Но расслаблялся. Кажется, он напился воды, картин и мыслей Аны, и что-то внутри него уравновесилось.

Девушка тихо встала и убедилась, что на борту «Мусорога» больше никого, даже Чернушка улетела куда-то по своим космическим делам. Ана проверила новости и узнала, что катастрофы Великой Сети не случилось, а корпорация «Гекарат» рада успеху спасательной операции по расслоению межпространств. Они заявили о спасении уже 32 % эвакуированных, их число росло с каждой минутой. Фокс Одд числился среди пропавших без вести 68 %.

Ана вызвала медицинский патруль UFO и сдала Амзи вместе с краткой сводкой показаний, отправив его в юрисдикцию «Гекарата». Она была благодарна лууру, который хотя бы под конец осознал, в какой тупик завела его секта — но сейчас у неё на руках были заботы куда важнее, чем он. В конце концов, она уже спасла нейротеха в ответ, они квиты.

Ана вынула глаз сайн и смотрела в него, надеясь на чудо: что всемогущие древние предвидели всё это и сейчас глаз подскажет, как найти и спасти самого дорогого ей человека. В черноте глаза сверкала далёкая, едва различимая белая звёздочка — и всё. Фазиль вышел на связь, поразился, что принцесса дома, и пообещал, что все скоро вернутся.

Лис проснулся через три часа, Ана наблюдала, как он озирается, прижав уши, рассматривает пёстрые полки «Королевства Фокса», нюхает воздух и словно заново пытается рассмотреть и понять этот мир. Похоже, он дал ему шанс.

Странное чувство сжимало сердце: что вся предыдущая жизнь, все крупицы знаний, испытания и мысли, вопросы и ответы, все переживания и надежды, выборы Аны и тех, кто вёл её за собой, все их поступки и судьбы переплетённых с ними разумных, расходящиеся в бесконечность, до самого малого действия самого последнего существа — все были ради этого момента. Всё, чтобы заставить Лиса снова дышать и смотреть. И бежать.

Он вспрыгнул на обеденный стол и принюхался, на кончиках лап чесались едва уловимые искры, словно элементарные частицы создавались и распадались, мелькая в его следах.

— Ведь Одиссей прав, в тебе тоже есть квант удачи, — сказала Ана. — Невероятной космической удачи, которая позволяет тебе выбираться из любой передряги живым. Которая раскрыла слой пространства с «Мусорогом» прямо у меня на пути, потому что ты был со мной, а тебя хранит вселенная. Я угадала?

Хвост вздёрнулся, зверь обернулся к принцессе и посмотрел на неё. Взгляд был спокойный и твёрдый. Чтобы пройти весь извилистый путь от отказа жить к решению бежать дальше, Лису потребовалось объятие, глоток воды и сон. Он не терял времени даром.

— Когда мы узнали будущее, я думала, что придётся спасать тебя в бою. Защищать живого или выхаживать раненого. Представить не могла, что будет нужно утешить.

Рыжий сделал лёгкое, неуловимое движение и оказался рядом. Это не было блик-телепортом, как у Чернушки, он прошёл сквозь расстояние, то ли изогнув его от себя до девушки, то ли видел кратчайший путь сквозь многомерные складки пространства, и потому для него не было недоступных мест. Зверь наклонил голову к замершей Ане и заглянул умными глазами в её глаза, коснулся лбом лба. Невесомо поцеловал туда мокрым носом.

— Уходишь, — прошептала она, ощущая странную пустоту, как будто уже много лет была его матерью, воспитывала сызмальства, а теперь он покидал гнездо. — А ты понимаешь, что вернёшься? Ведь если прав Джейки-младший, аномалия подарила тебе восприятие всей временной линии сразу. Ты видишь свою жизнь и уже знаешь, что придёшь ко мне в конце пути… Спасибо тебе, слышишь? Спасибо.

Потому что в последний день своей жизни Лис изменил её.

Зверь секунду рассматривал принцессу, повернув точёную голову голову набок, в его глазах зрело долгое едва уловимое обещание. Вдруг он обратил внимание на переборку и глянул туда внимательно, будто увидел… всполох беспросветной тьмы и возникшую Чернушку. Ух, как она выросла за последние дни, наверняка отъедалась на кладбищах космических кораблей.

Птица напряглась и хищно раскинула крылья, каждое с человека размером, выпятила мощные серповидные когти. Она чувствовала чужого, а тот смотрел на неё и не двигался, давая время привыкнуть и понять. Чернушка отпрянула назад, и Ане показалось, что наглое и безнаказанное космическое создание впервые в жизни не знает, как быть.

Лис плавно пошёл к ней по воздуху, переступая по едва заметным пылинкам, которые носятся даже в зачищенных атмосферной фильтрацией яхтах, а уж на мусоровозах-то в них недостатка нет. Рыжий напружинился и резко прыгнул, птица душераздирающе крикнула и поймала его в крыло, зверь крутанулся и пробежал по нему, по её шее, заставив Чернушку так закрутиться спиралью, что она запуталась в самой себе — и была вынуждена поспешно телепортироваться вверх под купол ангара, чтобы развязаться.

В течение бешеной минуты они носились друг за другом по всему залу, мелькая с умопомрачительной скоростью, пронизывая пространство рыжими вспышками и чёрными всполохами, закладывая такие невозможные кульбиты, которые могут совершать только темпоральный зверь и вакуумное божество.

Взгляд Аны замутился от слёз, потому что лишь теперь у неё появилось время подумать о Фоксе. Нет, так не может быть, он не мог умереть, он же выкручивался из самых невозможных ситуаций! «Пусть он выживет», — дрожало внутри. Ана утёрла слёзы и увидела, как Чернушка плюхнулась на пол, раскинув ноги, крылья и хвост, обтекая измученной чёрной кляксой.

А Лиса уже не было.

✦

Они оказались в черноте.

Здесь было безвидно и пусто, лишь маленькие вспышки распадавшихся капель вещества, выдыхающегося в последние крохи энергии, озаряли гигантскую и совершенно пустую сферу. Она оказалась куда больше внутри, чем снаружи, размером с маленькую луну, в которой совсем недавно пряталось невероятное количество сжатого вещества. Сейчас ничего не осталось, только две неприкаянных души в повреждённом мерцающем силовом контуре.

— Ч-что вы наделали? — дрогнувшим голосом спросил поняш. — Мы же могли спастись.

— Если бы мы спаслись, никто бы не спасся, — меланхолично ответил Фокс.

— Где мы? Что это такое?

— Изнанка ядра мордиал, здесь пряталась мезо-материя. Я не знаток физики Врат, это секретная область знаний, но ядро питало и стабилизировало всю систему. И давало достаточно скрытой массы, чтобы Врата могли являться псевдо-сверхмассивным объектом и искажать пространство, соединяясь с другими такими же.

— А сейчас?

— А сейчас всё. Мезо-материя вырвалась на свободу и совершила фазовый переход, контур ядра пока сохраняется, потому что рождение червоточины замедленно, а мы ускорены в тысячу раз. Не переживай, это ненадолго. Когда материя и энергия реализуются, ускорение пройдёт и сферу испепелит вместе с нами. Но у всего есть свои плюсы: пока суть да дело, мы наконец поговорим.

— Но… зачем вы сюда прыгнули?

— Затем, что во мне запредельная удача вселенского уровня. Какой не бывает.

— Не бывает, — эхом повторил Чар.

— И она всеми силами постарается сделать носителю хорошо, потому что иначе не может. А сил у неё запредельно. Думаю, ультимативная удача способна даже прогнуть константы вселенной и изменить судьбу, так что если есть вариант будущего, где одновременная аномалия всех Врат в галактике прервётся, то флюон отыщет и реализует этот вариант.

— Но даже если удастся спасти остальные миры, вы в любом случае погибнете с этим, — печально сказал поняш. — Зачем кванту заботиться о судьбе миллиона планет, разве ему не всё равно, что с ними будет?

— Нет, потому это мой квант удачи, а мне не всё равно.

— Ах, органическая природа, — кротко кивнул карамид. — Для самосохранения вам не достаёт внутренней кристаллизации. Но героически погибнуть самому одно дело, а потащить с собой капитана привратника… Наша акция не распространялась на сопровождение в чёрную дыру!

— Ты должен ответить за всё зло, которое причинил.

— Всё зло? — восемь зрачков карамида расфокусировались, он смотрел на детектива слепо, словно не видел в упор.

— Преступления секты мелочны по сравнению с размахом твоего таланта, Чар. Они работали двадцать лет только чтобы создать потенциальную угрозу Вратам, а ты сделал возможным их реальный крах, когда разработал устройство эмуляции потенциала и научился направлять неуловимые биты вселенной: флюоны удачи и беды. Ты получил неверную и мимолётную власть над чужими судьбами — хотя не мог представить, что твои действия так огромно повлияют на мир и твои копытца оставят следы в вечности. Ты никогда не думал, что станешь угрозой миллиону миров. Но стал.

Одиссей тяжело вздохнул, и Чар согласно, почти неслышно провибрировал ему в тон.

— Мы оба понимаем, что реальной причиной крушения Врат и всех ужасающих последствий, всех жертв — стали двое. Ты и я. Ты вольно, я невольно, но мы заварили всю эту квантовую кашу, нам и отвечать.

По стенам прокатилась вибрация, пласты субпространства сдвинулись: сфера начала распадаться, а снаружи бушевало безумие перерождающегося вещества. Их обоих тряхнуло, повязка на колене Чара ещё сильнее сдвинулась, и оттуда выглянул краешек тусклого сегментного устройства. Одиссей усмехнулся, увидев его.

Поняш моргнул, но карамидам не свойственны излишние эмоции, к тому же тратить время на отпирательства, вися в центре армагеддона, было нелепо.

— Да, это я подселил вам частицу, — признал Чар. — Замерил потенциал через «Диагнозис», поразился такому везению и не мог его упустить. Соврал про акцию Врат, благо у вас было желание побыстрее убраться из-под ареста и ни малейшего повода проверять данные. Да и нейр вашей спутницы был тогда заглушён. Очень удобно, а потом вам стало не до этого. В общем, я воспользовался ситуацией и всего лишь взял кораблик в аренду. Никакой я не капитан.

— Конечно, тебе же надо быть близко к поражённому неудачей, чтобы в нужный момент переманить квант, а не потерять. Я знал, что убийца придёт ко мне сам.

— Флюоны слишком редки, чтобы я мог рисковать, — кивнул Чар. — К тому же вам я отдал свой собственный, бесценный и единственный, который держал про запас для уникального повода.

— Понимаю: квант того уровня, который ты рассчитывал снять после моей смерти, глупо продавать. Такая удача дороже любых денег, поэтому ты изначально хотел оставить его себе. Остальных ты убивал ради прибыли, а меня обрёк на смерть… ради чего, Чар? Ты же презираешь химеры величия, за которыми гнался Предстоятель?

— Конечно. Это пустое наваждение, ведущее в пропасть.

— А что настоящее?

— Истина. Красота. Квантовые связи так тонки и при этом столь неразрывны, они пронизывают всё вокруг, — сказал поняш с умиротворением. — Переплетения вероятностей и их влияние на события, поступки, на общую вязь истории вызывают восторг у тех, кто способен их слышать. Хотя бы наполовину глухо. Мы, неорганические существа, нередко восприимчивы к вибрациям, а мой вид чувствует большинство излучений. Для меня они как приливные волны, но даже карамидам со специальными прошивками трудно различать симфонию тончайших квантовых всплесков. Она всегда играет вокруг нас, а флюоны — самые тихие, но самые важные инструменты оркестра судьбы.

— То есть ты просто тянулся к прекрасному? — брови Фокса взлетели вверх.

— Я был глухим по колено в океане звука и всегда пытался прозреть.

— Но остальных ты убил ради денег.

— Не ради, а для, — не согласился Чар. — Я вовсе не убийца и гнался не за химерой, а за результатом. Как и положено прагматику и учёному.

— Продавая созревшие кванты, ты собирал инвестиции в продолжение научной деятельности ради того, чтобы когда-нибудь дотянуться до неслышимых миров? — без улыбки спросил Фокс.

— В самую точку. Никто не хотел финансировать мои исследования, они слишком дороги, мне пришлось зарабатывать деньги, а лучше всего платят элиты разных миров. Но я не «убийца», — повторил поняш. — Я не пытался убить подопытных и не испытывал к ним никаких негативных чувств. Не забывайте, что гибель всегда была результатом их собственных действий и реакций вселенной. А ведь по-настоящему сильная и цельная личность сможет повернуть к своей пользе почти любую ситуацию и пережить даже эпохальную неудачу. Как вы. Я дал вам тот же дар, что и предыдущим субъектам: возможность вознестись выше обстоятельств, выше препятствий судьбы. Но никто из них не сумел, и каждый сам несёт ответственность за свой провал.

— Это самое печальное оправдание маньяка из всех, что я встречал.

— Печальное потому, что правда, — кивнул Чар. — Просто эмоциональным существам, склонным к эмпатии и любви, сложно принять иные ценности. Но я действовал в рамках карамидской морали. Уж будьте уверены. Наш вид умеет отличать умысел зла от умысла истины, даже если оба ведут к жертвам и потерям. И вторая поправка по этно-этике защитила бы меня в любом суде универсальной юрисдикции.

— Да, потому мне и пришлось взять тебя с собой. Чтобы избавить мир от пустого суда и казнить виновника стольких бед в сердце сгорающей псевдо-звезды. Можешь радоваться, Чар: твоя смерть точно так же будет результатом твоих действий… Как и моя, впрочем.

Сожаление тяжелело в голосе детектива: он ненавидел роль палача, которую за годы приходилось исполнять на бис снова и снова. Ещё сильнее Фокс ненавидел, что бросил Ану, а с ней всё сущее на произвол судьбы. Которую должен был взять в свои руки! Теперь остальным придётся решать вопрос Вечных и небытия — а справятся ли они без пятисотлетнего Одиссея Фокса? В чертах человека отразилась настоящая боль.

— Но мы увидим то, что почти никому не удавалось, — утешил его поняш. — Красивая симметричная смерть — это лучшее, что может возникнуть из обречённости. И знаете, если финал неминуем, я рад… разделить его с таким выдающимся мыслителем, как вы.

Нити гривы танцевали, отражая блики переменчивых судорог вещества. Вокруг них и правда разворачивалось Зрелище на миллион лет.

Сфера лопнула на отдельные сдвиги-складки, субпространство начало выворачиваться наизнанку, и этот замедленный процесс выглядел завораживающе инопланетно. Складки разглаживались одна за другой, как тонкие пластины пустого домино, мгновение за мгновением выворачивая всю бывшую сферу наизнанку и выталкивая двух живых, стиснутых в защитном поле Легионера, наружу, в обычное пространство. Там их ждал ослепительный свет от расходящегося во все стороны океана плазмы, и это было последнее, что они могли увидеть — ведь хлынувший поток сиял ярче короны звёзд. Даже полная блокировка Легионеров, погрузившая их во тьму, могла лишь на мгновения отсрочить финал.

Сейчас ускорение и замедление пройдут, потоки времени сравняются, и волны плазмы невообразимых сил сотрут даже мощные защиты, энергия на генерацию щитов кончится, и через мгновение обратятся в пыль два живых сердца, что бьются внутри.

Сейчас, ещё секундочку.

Какие хорошие поля.

— Кхм, — сказал Чар секунд через пять. — Чего это мы ещё живы?

— Легионер? — разожмурившись, спросил Фокс.

— Внешние условия абсолютно смертельны для любых известных форм жизни, кроме плазмоидов и эсоларов. Но интенсивность излучения и температур на порядок ниже, чем расчётная и чем была секунды назад, пока мы оставались внутри пустого ядра мордиал. Гравитация новообразованной чёрной дыры с нашей мощностью абсолютно непреодолима, падение к горизонту событий лишь вопрос времени. Но вторая и третья гравитационные и плазменные волны отбросили нашу область субпространства дальше от эпицентра и повлекли её в плоскости, что придало ускорение. Поэтому даже после вылета из распавшейся складки мы не падаем радиально в чёрную дыру, а движемся по низкой траектории вокруг неё, и это движение займёт минуты вашего субъективного времени. Реактивных мощностей Легионера хватает на то, чтобы поддерживать заданную стихийным выбросом орбиту, но не хватит на сколь угодно значимую попытку изменить траекторию: гравитационный захват червоточины слишком велик. С учётом всех этих условий ресурсов системы достаточно, чтобы поддерживать целостность и обеспечить ваше выживание в течение восьми-девяти минут.

— В смысле⁈ — не понял детектив. — Да что там поменялось снаружи-то?

— Большинство внешних сенсоров уничтожены излучением и точные данные недоступны, но моделирование ситуации даёт наиболее вероятный сценарий: плазма от испарения мезо-вещества разошлась расширяющейся сферой, а в эпицентре образовалась пустота. Потому что мезо-материя завершила фазовый переход и её остатки стабилизировали горловину; собственного термоядерного синтеза у псевдо-звёзд не бывает, а первые гигатонны плазмы уже поглотила чёрная дыра.

— Хмм? — Фокс пытался понять сказанное достаточно быстро, чтобы не выглядеть дураком.

Чар задумчиво цыкнул:

— О такой возможности я не подумал. Мы провели первые, самые убийственные секунды внутри пустой складки субпространства, пока силы природы уничтожали всё вокруг. Таким образом нас не было на месте взрыва. Затем червоточина стабилизировалась в чёрную дыру, которая стала поглощать бушующую плазму, излучения, всё вокруг. В итоге псевдо-звезда ещё расширяется и будет расширяться часы, поглощая и испепеляя всё на своём пути — но в самом центре образовалась пустота между ЧД и формирующимся аккреционным диском. И мы совершенно логично выпали именно в этой пустоте!

— Это уже запредельная удача или ещё нет?

— Скорее нет, последовательность событий вполне логична, просто… я заранее не подумал об этом. Всё же я не астрофизик.

— Легионер, мы не можем снять нулевые визофильтры или хотя бы понизить блокировку, чтобы осмотреться?

— Нет, излучения и свет от аккреционного диска по-прежнему выше любых норм. Вы ослепнете и получите смертельные ожоги даже через все слои фильтра, работает только полная блокировка.

— Тогда дай визуализацию.

Система мигнула и спроецировала на внутреннюю часть поля тонкую визиограмму окружающих пространств.

Человек и поняш одинаково вздрогнули, увидев, как у них под ногами зияет гигантская область абсолютной тьмы. Кажется, протяни руку, и сможешь коснуться шара выпуклой темноты, всепоглощающей в буквальном смысле слова. Он сокрушительно-медленно тянул их к себе по нисходящей траектории, и они кружились, падая к горизонту событий, тонкий абрис которого очерчивал чёрный шар тёмной алой нитью.

Под ногами и вдаль по бокам расходился диск чистого белого света, он изгибался по краям чёрного шара, гнулся дугой над ним, а внизу выступал укороченным шлейфом. Это была иллюзия, на самом деле диск был шаром — но гравитация так изгибала траектории фотонов, что они казались сплющенными в тонкую реку света. Фотонам приходилось делать по несколько оборотов вокруг чёрной дыры, чтобы вырваться. Пока они ещё могли. И эта гравитационная линза создавала сюрреалистическую картину, подобных которым Одиссей видел немало — но все издалека. Он никогда, даже в ментальной сфере или во сне не был так сокрушительно близко к чудовищной туше чёрной дыры.

Да и почти никто не был, попавшие в прямую область горизонта событий возвращались из исчезающе редко.

В таком трижды изогнутом виде диск вращался столь быстро, что его витки были не видны глазу, а создавали слитный сияющий ореол. Левая сторона этой реки света, льющейся к Одиссею с Чаром, алела оттенков синего, а правая, которая уносилась от них, наливалась красными тонами.

И только в самых углах зрения, по краям доступной вселенной, которая вся сжалась вокруг жадной чёрной дыры, виднелся остальной космос. Он был сплюснуто-вытянутый, искажённый, маленький, занимал процентов двадцать горизонта, а весь остальной вид забирала себе червоточина с аккреционным диском.

— Смотрите, планета Домар! — воскликнул поняш, и в его вибрирующем голосе смешались обертоны ужаса и восторга.

Фокс увидел, как планете медленно падает по диагонали и сокрушается, размалывается гравитацией находу. Континенты сокрушались друг о друга, шар растягивался в эллипс, эллипс в неимоверно вытянутую «дыню», которая вот-вот лопнет — и было ясно, что вскоре это произойдёт. Тогда планета превратится в космическую реку обломков, дробясь и сокрушаясь по мере приближения к чёрной дыре, распылится вблизи к раскалённому аккреционному диску, став потоками пыли и газа, растянется, наконец приблизится к горизонту событий и перельётся за него, окончательно исчезая с лица вселенной. Ведь то, что попадает в чёрные дыры, уже никогда из них не выходит.

— Планета летит слишком быстро, она уже через минуту будет здесь! — воскликнул Чар. — На самом деле снаружи идут недели и месяцы, может даже годы. Зависит от того, какая масса у этой чёрной дыры.

— Всё вблизи неё замедлено по отношению к окружающему миру, — кивнул Фокс, который за долгую карьеру космического бродяги был знаком с релятивизмом не понаслышке. — Там прошло много времени, у нас пара минут. Но я даже не мечтал, что у нас будут эти минуты!

Он уже третий раз за сутки смирился с собственной гибелью, а её опять перенесли! А значит… Детектив встрепенулся, мозг снова заработал на полную.

— С минутами у меня появился шанс на выживание, — прошептал он. — Последний козырь в рукаве.

— Какой? — удивился Чар.

— Ручная яхта с телепортом.

— Но в скомканном пространстве невозмож…

— Из каждого правила есть исключение, моя яхта миллионы лет эволюционировала на способности чувствовать пространство во всех его искажениях и складках. Она уже телепортировалась в аномалии, сможет прорваться и здесь, особенно с помощью запредельной удачи. Ведь она маневрирует так, что пасуют лучшие стрейферы — я знаю, потому что когда-то был одним из них.

— Значит, мы ещё можем спастись?

— Только я.

— Почему?

— Потому что кораблик не вынесет двоих.

— Уточнение, — сказала система Легионера, — Через семь-восемь минут будет превышен ресурс отражателя и предел пробивающихся излучений для основного подзащитного, вас. Карамид менее восприимчив к жёстким излучениям, повреждающим влияниям магнитных полей и даже высоких температур. Прогноз по поддержанию жизни изолированного пленника составляет примерно три недели.

Он будет недели ждать казни в одиночестве, падая в безвыходный колодец чёрной дыры. Лицо Чара впервые дрогнуло, блики в рассредоточенных сапфировых зрачках угасли, а обычно гладкая шкура покрылась зернистым налётом.

— Не оставляйте меня здесь, — глухо попросил он. — Одного. Эта сила природы… слишком огромна.

— У тебя будет время подумать о тех, кого ты обрёк на гибель и страдания. О миллионах живых, которым ты сломал жизнь.

— Не получится, мой разум откажет, — карамид быстро замотал головой, нервно топая ножками. — Я сойду с ума. Я не смогу принять такое огромное, великое, страшное… в одиночку. Поймите, вы видите и чувствуете лишь малую часть того, что я ощущаю здесь, рядом с этим невообразимым сгустком природных сил.

По всему телу поняша твердели и разглаживались зудящие зазубрины, на его глазах выступила инеистая пыль; его каолиновый налёт, иногда взлетавший лёгкими искристыми облачками, сейчас слипся и стал коричневым, а грива съёжилась. Чар не лгал.

— Шар колоссальной гравитации кричит мне в душу, я пытаюсь не слышать, но не могу. Мне нужен кто-то, чтобы говорить и думать, и отвлекаться от вопля на смысл, чтобы не кричать самому…

Он дрожал, а внутри Одиссея поднималась ярость. Человеку остались последние минуты, жизнь дала ему финальный шанс. Он наверняка уже давно получил смертельную дозу радиации, несмотря на все защитные поля, и даже если чудом выберется отсюда, даже если мед. системы ещё сумеют его спасти, возвращение к жизни будет мучительным. Одиссей уже несколько раз его проходил и знал.

Все испытания и страдания последнего дня обрушились на него из-за этого поняша: такой мультяшный и рассудительный, такой несчастный и трогательный, он был хладнокровным убийцей огромного числа разумных. Он должен был отвечать перед ними за все страдания, которые причинил.

— Возьмите меня с собой, или пусть Легионер создаст вашего вирпа, — бормотал Чар в лихорадке, его силикатное тело оплывало и одновременно деревенело, теряя подвижность, он начинал казаться искажённой статуэткой агонизирующего себя. — Это задержит вас всего-то минут на пять-шесть… семь… О-о-о, ну хотя бы убейте меня быстро. Когда исчезнете, прикажите полям отключиться! Прошу!

— Чернушка! — крикнул Одиссей, рывком раздвигая защитный кокон как можно шире, чтобы птица телепортировалась прямо сюда, в сравнительно защищённую точку пространства. — Чернушка!

Он надеялся, что даже сквозь замедленное время она услышит его зов. Для птицы во внешнем мире он будет звучать как минимум несколько часов, но она услышит и узнает его голос, верно? Как всегда, где бы ни была? Фокс так и не выяснил, откуда у неё эта странная способность и почему она, будучи неразумной, понимает любых существ, говорящих на любых языках. Он мог только надеяться, что птица снова придёт за ним. Даже в центр гравитационного ада.

И Чернушка пришла.

Она полыхнула тьмой, разливаясь крыльями вокруг Одиссея, и эта чернота абсолютно совпадала с непроглядностью чёрной дыры, словно птица была её маленьким и очень шумным отпрыском. Она была большой, жирной и гладкой, лоснилась довольством и откормленностью, как породистый выставочный зверь. Птица выхлопнулась из телепорта настолько точно, что сразу же схватила хозяина когтями за грудки и закрыла крыльями от опасностей. А потом возмущённо, душераздирающе закричала.

— Чернушка, — прошептал Одиссей, вцепившись в неё, как в родную сестру, которой у него никогда не было. — Ты пришла.

Она больно тюкнула его в лоб и заёрзала, очень недовольная тем, что хозяин вопил ей в голову четыре часа! Ведь она не могла метнуться к нему сразу же, потому что зов был единым целым и космическая птица по-настоящему расслышала его, только когда он завершился. Ещё ей не нравилось бешенство природы вокруг — ведь чувствовать пространство, вибрации, излучения и прочие магнитные поля Чернушка могла куда тоньше всяких там карамидов. И, наконец, подросшую птицу бесила теснота. Тут даже хвост не расправишь, издевательство.

Она хотела вырваться отсюда и свалить обратно в тихое, уютное и металлоломное место. И Одиссей сжал её, готовый отдать приказ.

— Прощайте, — тихо проблеял Чар, и мучения так исковеркали поняша, что на него стало неприятно смотреть.

Тупая боль невозможности всех спасти сжала душу Одиссея окровавленной рукой.

«Но он не заслуживает спасения!» — рявкнул в голове чей-то разгневанный голос.

«Ты, ты заслуживаешь, спасайся скорее!»

«Почему ты колеблешься, глупец⁈»

Хор разума пел в унисон, ведь детектив был и правда более достоин спасения, чем убийца. Он не заслужил мучительную смерть, а Чар заслужил, пусть и ответит!.. Но если бы человек в мятом свитере искренне согласился с этим, возможно, он уже не был бы Одиссеем Фоксом.

Разум лучшего детектива в галактике лихорадочно искал способ добавить к одному чуду второе, к одной невозможности другую — но сегодня свершилось уже слишком много невозможностей и чудес. Он не видел никакого способа спасти Чара, кроме как угробить их всех, включая Чернушку, в попытке телепортироваться втроём. Ну уж нет, он никогда не устроит чистой и преданной птице такой подлости.

— Удивительно, — выдохнул Чар, со скрипом подняв копыто, на колене которого тускло блестел его усовершенствованный прибор. — Ваш флюон вот-вот реализуется в окончательном апоэкстазе и станет величайшим квантом удачи, который знала вселенная. И он мог бы достаться мне, знай я заранее, что витков семь, а не шесть. Ведь после моего открытия квантового порога эмулировать потенциал не так уж и сложно, лишний год расчётов, лишние полгода в лаборатории… В момент апоэкстаза я мог бы забрать ваш квант себе, и вселенная изогнула бы все свои законы, чтобы спасти меня, а не вас…

Один из сапфировых зрачков треснул и осыпался сверкающей крошкой.

— Но я выбрал единственного человека из всей галактики… самого неподходящего человека, чей потенциал выше максимума. И теперь на свете нет ничего, что могло бы забрать квант у вас. Потому что не существует личности с потенциалом выше.

Одиссей хотел приказать Чернушке: «Домой!», но так и остался с открытым ртом. В солнечном сплетении танцевала неуловимая лёгкость бытия, неописуемая чистота момента, безграничная свобода выбора, кончик лисьего хвоста. Потому что из чёрной дыры чётко по их траектории выпрыгнул Лис.

Он тремя рыжими росчерками преодолел километры, отделявшие Легионер от горизонта событий, и запрыгнул прямо на поверхность сжавшегося на максимальных фильтрах поля. Какие-то сенсоры ещё держались, потому что они увидели и отобразили его.

Финальный Зверь смотрел на Одиссея сквозь все его тающие защиты, и в его глазах мерцали галактики, а на носу темнел старый шрам. Это был взрослый Лис, идеальный, в расцвете своей квантовой мощи — и там, где он прыгал, рождались и гасли частицы, разлетаясь по галактике и устремляясь по своим неведомым делам.

— Что это? — остолбенело спросил Чар.

Одиссей знал ответ, и внутри всё переворачивалось от сочетания трёх совершенно несовместимых векторов: невозможности, предопределённости и свободы.

То, что сейчас произойдёт, было должно произойти, потому что оно слагало всю историю, которая только теперь стала понятна Фоксу, замыкало весь круг. Оно уже произошло, иначе бы ничего этого никогда не было. При полной предопределённости и реальности это событие оставалось невозможным. Однако оно произошло. И при этих двух факторах, произойдёт оно сейчас или нет, зависело от Одиссея — от человека, в котором осознание побеждало сомнения и страх.

Три абсолютных и несовместимых вектора сошлись в один момент — и уравновесили друг друга. Лис ждал.

— Чернушка! — рявкнул Фокс, освобождаясь от тесных объятий птицы и открывая секцию поля с Чаром. — Возьми его и прыгай домой, к Трайберу! Держи его и спаси, поняла?

— Х-х-хс-щ-щ-ш-ц-ц-ц-ф-ш-р-р-р-с-с-с-с! — заорала птица так возмущённо, что системы быстрого реагирования Легионера дрогнули, оценивая степень потенциальной угрозы.

Она не хотела спасать какого-то незнакомого, липкого и дурацкого поняша. В крайнем случае разбить и съесть эти лакомые глаза. Но не спасать чужака, бросая хозяина в отвратительном месте!

— Чернушка! — заорал Одиссей, тряхнув птицу. — Быстрее, хватай его и тащи к Трайберу. ЛЕТИ!

Щекотка стала невыносимой, до финализации кванта оставалось несколько секунд.

Птица с размаху хапнула безмолвного Чара, который смотрел на происходящее с благоговением учёного, узревшего божественный промысел в мелькании загадочных частиц. Чернушка содрогнулась, обняв поняша крыльями, крутанулась всем телом и исчезла вспышкой чёрной молнии.

Лис медленно поднял лапу и когтем прочертил пространство; на месте, где только что была Чернушка, вскрылась прореха, ведущая в лес. Бурелом и травы, на поражённого Одиссея дохнуло ветром и дождём, но вместе с ними пеплом и гарью. В лесу бушевал пожар и шёл дождь, порыв ветра занёс внутрь силового кокона обгорелый мокрый лист.

Одиссей увидел его сразу: махонький, мокрый, трясущийся лисёнок отстал от остальных, потерялся в пожаре, забился под корягу, пытаясь согреться и не зная, что огонь трещит близко, а по земле ползут дымы. Он не успел заметить человека, который высунул руку в прореху и молниеносно схватил зверька.

Мокрая шерсть, запах, писк, существо барахталось в его руке, пыталось царапать, но оно было слишком мало. Пронзительный взгляд Лиса наблюдал за происходящим, он сделал шаг вперёд и смотрел на них сверху. Галактики сияли в его глазах, а мутные зрачки лисёнка были совсем обычные, потому что он ещё не стал Финальным Зверем.

Спазм изогнул Одиссея, квант абсолютной удачи сформировался в нём так явственно, что человек почувствовал его на кончиках своих пальцев, словно ворох танцующих вероятностей, как сбивчивое дыхание вселенной. Он сжал пальцы и вложил квант в лисёнка, тот вздрогнул и замолчал, словно потерял дыхание, а прореха с дождём и пожаром сомкнулась и заросла.

Но в тот же момент вокруг открылись сотни, тысячи, десятки тысяч других.

В них мелькали рыжие тени, большие и маленькие, и очень редко они лежали спокойно и созерцали, пили воду из ручья. Большинство из Лисов бежали, мчались без остановки и без оглядки по тонким бесцветным струнам, пронизывающим пространство и время. Одиссей видел, как в открывавшихся и закрывавшихся прорехах мелькали разные планеты, звёзды, миры и времена.

«Темпоральный зверь бежит по всем дорогам, которые возможно пройти, и видит всё, чему суждено случиться. Когда он пройдёт все истории от начала и до конца, мир завершится. Но этой истории нам никогда не узнать».

Могли ли сайны создать Лиса или хотя бы использовать появление аномального существа как часть своего Плана? Нет, Лис был совершенно не похож на те мрачные и загадочные артефакты, которые медузы оставили потомкам. Скорее он был чем-то противоположным сайнам, но это не значило, что их врагом. Просто чем-то абсолютно иным, в конце концов, вселенная велика и разнообразна, и даже такие мудрые и великие существа, как сайны, не могли провидеть и принять в расчёт всё.

Но их нити, протянутые сквозь пространство-время, очень помогли Лисам промчаться сквозь всю вселенную за какие-то… триллиарды лет? Одиссей понимал, что вряд ли когда-нибудь узнает ответ на этот вопрос. Жаль, конечно.

Но главное, что эти бесчисленные Лисы пробежали дороги всех и каждого. Они собрали все истории, не важно, можем мы узнать их или нет. Главное, что Лис их все знает.

Сейчас каждый из них проносился сквозь лисёнка, замершего в спазме; словно череда стремительных призраков, они заряжали его искрами, высекая их из реальности, и заряжались сами. Прорехи гасли одна за другой, всего два десятка секунд, и они снова остались втроём.

Лисёнок очнулся, запищал теперь изумлённо, в широко раскрытых глазах мерцали маленькие звёздочки. Самые первые, которые зажглись сейчас. Остальные ему ещё предстоит собрать по мирам и временам, и он будет собирать звёзды и складывать их в галактики всю свою жизнь.

Одиссей ощутил огромное опустошение и облегчение: всё было сделано, кончено, замкнуто, и человек в мятом свитере встретил существо, неизмеримо более великое, чем он сам. В это было сложно поверить.

Человек сделал выбор не потому, что тот был продиктован судьбой, а потому, что Лис дал ему максимальную свободу сделать этот выбор: подарил при каждой их встрече, с самой первой до самой последней. Он никогда не пытался добиться от других, чтобы они поступали правильно. Просто рядом с ним, абсолютно чистым, даже самые запутавшиеся начинали лучше понимать себя. Но каждый из них делал собственный выбор, к худу или к добру.

Лис провёл когтем и раскрыл предпоследнюю прореху: в ней цвели десятки тысяч цветов, и Одиссей замер, почувствовав их забытый запах. Кудрявый мальчик сидел к нему спиной у ручья и копался в камушках и песке. Мальчику было шесть лет, и Фоксу нестерпимо захотелось прыгнуть в эту прореху, подбежать к нему и схватить за руки, заглянуть в оба глаза и сказать:

«Тебя ждёт море боли. Но океан счастья и красоты. Просто крепись, просто верь, что ты сможешь. И ты сможешь, слышишь?»

В ладони пискнуло, зверёк принюхался к державшего его руке и неуверенно лизнул. Одиссей потянулся вперёд и выложил лисёнка на траву; тот испуганно втянул носом воздух в поисках хоть одного знакомого запаха… и прореха сомкнулась.

— Всё, — прошептал Фокс, и Лис мягким прыжком упал ему на колени, сквозь защиты Легионера, которые этого даже не заметили.

Сияние вокруг Финального Зверя угасло, момент судьбоносной аномалии прошёл, и он с каждым вдохом становился всё менее величественным, всё более живым. Но звёзд в галактиках его зрачков было уже очень, очень много.

Лис шагнул к Одиссею так близко, как пытался оба прошлых раза, когда друг не принял его и прогнал. Он коснулся лбом его лба, и на секунду они замерли, закрыв глаза.

— Прощай, — прошептал Фокс.

Зверь лизнул его в нос и поднял лапу, чтобы когтем прочертить большую, вместительную прореху, в которую может выпасть взрослый человек. Но почему-то замер, дрогнул и отступил. Его вид выражал лёгкое удивление, но в то же время улыбку. Как будто он понял что-то хорошее.

Он выпрыгнул наружу и начертил проход прямо в космосе, Одиссей успел увидеть какие-то странные обелиски и холмы, жемчужно-белую луну в ночном небе и чужие незнакомые звёзды. Там возвышались туманные горы и виднелся далёкий замок… с куполами из застывшего стекла? Лис втянул новый воздух, словно до последнего сомневаясь. Но прыгнул туда, в этот странный мир.

— А я⁈ — ахнул Фокс, осознав, что он спас всех, кого только было возможно и невозможно, а его бросают на произвол судьбы.

Лис обернулся и посмотрел на него с фыркающей усатой насмешкой и теплотой сквозь закрывающийся портал.

«Прощай, брат», — сказал его взгляд.

— Системы перестроены на жизнеобеспечение только одного подзащитного: вас, — оптимистично сказала система. — Прогнозируемое время выживания: три-четыре минуты.

Одиссей вздохнул, глядя на этот причудливый и непредсказуемый мир, изогнутый гравитационной линзой проклятой чёрной дыры. И решил, что из принципа поплывёт не по течению, а против.

Так он и падал: по низкой завершавшейся траектории, без возможности вырваться из тёмных объятий, всё ближе и ближе к горизонту событий, понимая, что там, на свободе, минули годы и Ана давным-давно оставила попытки его спасти. Но он упрямо загребал руками, словно заправский пловец в космосе, а истончающийся кокон выдыхавшихся защитных полей мешал движениям всё меньше.