Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 1. Девкалионов потоп

Весь густо населенный мифологический мир греческих героев имел для греков вполне определенные точки отсчета — грандиозные катаклизмы. Первым из них считался потоп, который относили ко времени сына Посейдона Огига, царствовавшего над древнейшими народами Беотии в Фивах ещё до появления там мифического Кадма.

После Огигова потопа новое расселение людей началось с Аргоса. И постепенно земли, ставшие впоследствии эллинскими, заняли потомки Форонея, сына реки Инака — «первого человека», владевшего Пелопоннесом[24]. Царившие затем потомки Форонея и их подданные были уничтожены, по мнению греков, следующим, Девкалионовым, потопом, названным именем сына Прометея Девкалиона[25].

Огигов потоп мало интересовал греческих мифографов и историков, поскольку это была история древнейшего, догреческого населения. Некоторые авторы даже и не знали об этом потопе, а полагали, что управляемый Огигом народ вымер от чумы[26]. Комментатор Платона, излагая платоновскую теорию повторяющихся катастроф, упоминает об Огиговом потопе как о первой на памяти греков гибели человечества[27]. Никаких подробностей при этом он не приводит. Подробности, хотя и незначительные, мы находим в труде римского антиквара I в. до н. э. Варрона «О римском народе» (III, 2, 2). Передавая содержание этого несохранившегося произведения, христианский автор Августин сообщал, что при Огиге изменила свои размеры, цвет и путь Вечерняя звезда (Венера), видимая в дневное время[28]. Другой христианский автор, Евсевий, располагавший не дошедшим до нас хронографическим сочинением Кастора, датировал Огигов потоп за 260 лет до Девкалионова[29]. Вот и все, что донесла до нас греко-римская традиция.

Девкалионов потоп, напротив, вызывал самый живой интерес. Согласно мифу, впервые изложенному Геллаником в сочинении «Девкалиония», и затем разрабатывавшемуся и перерабатывавшемуся греческими и римскими историками и поэтами (подробнее других Овидием в первой книге «Метаморфоз»), весь мир — от долин до горных хребтов — был залит потоками воды и лишь сына Прометея фессалийца Девкалиона и его жену Пирру пощадили боги, чтобы не прекратилась жизнь на земле и не перестали небожители получать от людей положенные им жертвы[30]. Девять дней и ночей носило по морю плот[31] с этой единственно уцелевшей парой, пока не прибило к одной из горных вершин Средней Греции — Парнасу. Так рассказывали большинство древних, и лишь сицилийские авторы уверяли, что плот пристал к сицилийской Этне. Непопулярный вне Сицилии вариант легенды сохранил только один автор, современник Овидия — Гигин[32]. После того как Девкалион и Пирра принесли благодарственные жертвы (одни утверждали — Зевсу, другие — Фемиде, чей храм уцелел у подножия Парнаса), боги дают им совет, как возродить человеческий род, и, следуя ему, они бросают через голову камни — «кости» матери-земли. Из камней, брошенных рукой Девкалиона, «родилось» повое поколение мужчин, рукой Пирры — женщин.

Такими словами — в противовес провозглашенному императором Августом «золотому веку» — Овидий со свойственным ему едким остроумием охарактеризовал суровую жизнь своих современников, намекая на «материал», из которого Девкалион и Пирра воссоздали род людской.

Но и сами Девкалион и Пирра оставили на земле потомство: дочь Протогенею, о которой греки ничего рассказать не могли, и двух сыновей — Амфиктиона и Эллина. Амфиктион правил сначала Фермопилами, затем, вступив в брак с дочерью афинского царя Краная и изгнав его, захватил власть в Афинах, объединил их с Фермопилами в союз и царствовал в течение восьми лет, пока не был свергнут сыном Гефеста и Геи Эрихтонием. После этого греки потеряли его след. Зато Эллина считали родоначальником всех греческих племен, ибо сыновьями его были Эол, от которого пошли эолийцы, Дор, прародитель дорийцев, и Ксуф, чьи сыновья Ион и Ахей дали имя ионийцам и ахейцам[34].

Греческие хронографы даже вычислили дату потопа, и в хронике, запечатлевшей знаменательные события с древнейших времен (так называемой Паросской надписи — по месту находки), он отнесен в переводе на наше летосчисление к 1530 г. до н. э.[35]

С этой даты начинается, в представлении греков, не просто новое поколение людей — начинается греческая история с её многочисленными героями, поставленными у истоков знатнейших аристократических родов. До того мир принадлежал богам и титанам и их бессмертному или полубессмертному потомству. Смертные же — все без исключения — «безвестными уходили в мир Аида»[36]. Отныне в жизнь вступили поколения, рождавшие героев, соперничавших славой с самими богами. До того на земле с копошившимися на ней ничтожными людьми не совершалось великих событий (разве только в Афинах первому царю Аттики Кекропу довелось стать судьей в известном всем грекам споре между Афиной и Посейдоном за владычество над Аттикой). Отныне земля превратилась в арену напряженного драматического действия, героями которого были не только и не столько боги, сколько люди, совершавшие совместные походы и индивидуальные подвиги, вступавшие в братские союзы и в столкновения друг о другом, о чудовищами и даже с богами. Все это для греков было уже историей. И начиналась она с вполне обозримого времени — Девкалионова потопа.

Опыт Шлимана и Эванса уже доказал возможность соответствий между мифом и археологическим материалом. Однако трудно было рассчитывать на археологическое подтверждение исторической основы мифа о Девкалионовом потопе, особенно после того, как в 30-х годах прошлого века раскопками в долине Евфрата на огромном пространстве (по крайней мере 150 × 500 км) был выявлен пласт песка и глины, разделивший «допотопный» и «послепотопный» слои близ устья реки несколькими метрами[37]. Это был реальный след гигантского наводнения, породившего шумерский миф об Утнапиштиме, впоследствии заимствованный библейскими авторами и переработанный ими в легенду о всемирном потопе и спасшемся от него Ное. Хотя значительное отличие греческого мифа и от шумерского, и от библейского ни у кого не вызывало сомнения, исследователи стали усматривать в нём сильно преобразованный вариант «бродячего» древнешумерского сюжета.

Молодой греческий археолог Спиридон Маринатос вряд ли задумывался над этой проблемой, когда начинал в 1932 г. раскопки километрах в шести к северу от знаменитого Кносса. Пологий холм, спускающийся к самому морю, привлек внимание тогда ещё никому не известного ученого надеждой найти следы тех же древностей, которые обнаружил в Кноссе Эванс: ведь, по сообщению греческого географа Страбона[38], именно здесь, у моря, находился Амнисс — порт могущественного владыки Крита Миноса, чья столица Кносс располагалась в глубине острова.

Раскопки сразу же оказались успешными: и на вершине холма, и на его склонах стали находить остатки стен, домов, алтарей, расписные глиняные сосуды. Полностью раскопав виллу, украшенную тончайшей работы фресками с изображениями лилий, приступили к работам на северной стороне холма. Начали освобождать от земли обнаруженную у самого моря довольно значительную постройку, относившуюся к концу XVI в. до н. э.[39] Короче говоря, вырисовывался ещё одни центр времен морского могущества Крита, реальность которого уже доказали блестящие открытия Эванса в Кноссе. Такое открытие само по себе было большой удачей для начинающего археолога. Но имя его затерялось бы в тени славы первооткрывателя критской цивилизации, подобно именам многих других археологов, работавших вместе с Эвансом и после него.

И вдруг... находка, связавшая всю дальнейшую судьбу археолога с небольшим островком Фера, лежавшим в 120 км к северо-востоку от Крита. Открытия на этом островке принесли Маринатосу в конце жизни не менее громкую славу, чем Эвансу раскопки на Крите.

На первый взгляд это даже нельзя было назвать археологической находкой: всего лишь осыпь камней в одном из обращенных к морю помещений северной постройки. Археологи ищут следы деятельности людей, а здесь свой след оставила природа. Камни, не тронутые человеком, обычно сбрасывают в отвал. Так, видимо, и поступил бы рядовой археолог. Но в руках Маринатоса кусок пемзы оказался ключом к одному из самых крупных открытий века.

Пемза — камень вулканический, а на Крите и в непосредственной близости от него нет ни одного не только действующего, но и потухшего вулкана. Как же попала эта груда пемзовых камней на северное побережье острова? Если открытия Артура Эванса показали, что в основе мифов о Миносе лежало воспоминание о прошлом могуществе Крита, то почему бы, рассуждал Маринатос, не обрести реальность и мифу о Девкалионовом потопе. Ведь древние относили его как раз к концу того XVI в. до н. э., в слое которого и была сделана необычная находка.

Ближайший вулкан удален от Крита более чем на сто километров. И если воздушная волна могла перенести выброшенную вулканом породу на такое расстояние, какова же была мощь извержения?! Какова была сила землетрясения и величина поднятого им вала, обрушившегося на острова и побережья Эгеиды?!

Когда на небольшом островке Кракатау, лежащем в Тихом океане между Явой и Суматрой, в августе 1883 г. произошло извержение (о котором долго писали газеты и журналы всего мира как о самой крупной катастрофе века), то пар, образованный хлынувшей в кратер водой, разорвал остров и взметнул 50 тыс. кубометров раскаленных каменных обломков и песка на тридцатикилометровую высоту. Остатки острова разбросало на расстояние до 2 тыс. км. Земля и море на многие километры покрылись метровым слоем пепла и были окутаны мраком, а гигантская волна-цунами докатилась до Южной Америки, принеся гибель почти 40 тыс. человек[40]. От Кракатау до Америки несколько тысяч километров. Что же должно было твориться на островках Эгейского моря, когда пробудился вулкан Феры! Ведь до самого дальнего из островов Эгеиды, Крита, было всего 120 км, а до Фессалии, которую мифы связывали с именем Девкалнона, — немногим более двухсот.

В 1934 г., через два года после находки на критском побережье пемзовых камней, С. Маринатос впервые публично высказал идею, что катастрофу, в результате которой в конце XVI в. до н. э. погибли критские дворцы, вызвало извержение вулкана на Фере[41]. Пока это была только гипотеза. Чтобы проверить её правильность и убедить других, ему следовало, став геологом, изучить вулканическую деятельность Кракатау и сопоставить её с геологическими условиями Феры. К тому же нужно было доказать, что жизнь на Фере прервалась именно в конце XVI в. до н. э., т. е. одновременно со значительными разрушениями на Крите, известными по раскопкам А. Эванса. Следы этой жизни в конце прошлого века обнаружили французские, а затем (в начале нашего столетия) и немецкие археологи, но не сумели ни датировать, ни правильно интерпретировать случайно открывшийся слой — они отнесли его к значительно более позднему времени. Находки как французов, так и немцев оказались ничтожны и не вызвали интереса в научном мире. Даже точное место французских раскопок было забыто. Все пришлось бы начинать сначала... Но для этого С. Маринатос должен был добиться средств и убедить, что раскопки на безвестном вулканическом островке важны и могут пролить свет на древнейшую историю знаменитого Крита.

Греческое правительство, охотно выделявшее средства для работ на Балканском полуострове, Крите пли на островах Эгейского моря, считавшихся перспективными, отнюдь не стремилось поощрять «фантазии» начинающего археолога. Однако Маринатос не сдавался. Он тщательно изучил ещё несколько вулканов, напоминавших ферский, что позволило ему с большей уверенностью сопоставлять последствия извержения на Кракатау и на Фере. Он детально ознакомился со всеми археологическими отчетами, связанными с раскопками на Крите и Фере, после чего счел себя вправе опубликовать в 1939 г. в одном из ведущих научных журналов Англии статью «Вулканическое разрушение минойского Крита», в которой обобщил археологический и геологический материал, касавшийся гибели критских дворцов в конце XVI в. до н. э. Кроме того, Маринатос доказывал прямую связь между извержением вулкана на Фере и критской катастрофой[42].

Ученому, овладевшему к этому времени специальностью геолога-теоретика, удалось не только рассчитать, что мощь извержения на Фере вчетверо превышала мощь извержения на Кракатау, но, главное, восстановить геологическую картину катастрофы. Дополненная и уточненная впоследствии греко-американскими геологическими изысканиями, она такова.

Когда началось извержение и раскалившийся кратер вулкана заполнился водой, взрывом пара выбросило чуть ли не втрое больше камней и пепла, чем это было на Кракатау. На месте горного массива с вулканом, на 2 км возвышавшимся над уровнем моря, осталась плоская коса протяженностью 11 км. Большая часть острова превратилась в кратер гигантских размеров. II этот кратер, и то, что осталось от острова после катастрофы, покрылись многометровым слоем белой пемзы и розового и красноватого пепла. Удушливые газы, пепел и пожары почти полностью уничтожили жизнь по крайней мере в радиусе до 170 км. Взрыв острова сопровождался к тому же двадцати-тридцатиметровой волной-цунами, которая, довершив разрушения, смела крупные города восточной и северной части Крита, не говоря уже о мелких портовых городках Кикладских островов[43].

Было невероятной смелостью выступать на родине Эванса с гипотезой, по-новому осветившей одну из самых загадочных страниц критской истории. Первооткрыватель критской цивилизации, чей авторитет для англичан был незыблем, ревниво относился ко всем публикациям о Крите. Может быть, поэтому редактор счел необходимым предварить статью С. Маринатоса комментарием, в котором подчеркивалось, что редакция не разделяет точки зрения её автора, идущей вразрез с мнением Эванса.

Археологи и историки встретили статью о гибели Феры с равнодушным недоверием. Зато геологи проявили к ней живой интерес. Они вдруг заметили, что на вулканическую деятельность Феры никогда не обращалось внимания, тогда как несравнимо менее мощные вулканы Везувия, Этны и даже крошечного островка Стромболи близ берегов Сицилии были изучены тщательнейшим образом. Возможно, так случилось потому, что кратер древнего вулкана с поднимающимися из моря отвесными краями ни формой, ни размером не был похож на кратер: диаметр этой огромной чаши достигал 11 км (между тем вулкан Кракатау, считавшийся до тех пор самым грандиозным в мире, имел пятикилометровый кратер).

Греческие, американские, шведские геологи подхватили идею Маринатоса. Исследования, прерванные второй мировой войной, возобновились сразу же после её окончания. В 1946–1947 гг. шведская подводная экспедиция обнаружила на дне моря у северного берега Крита мощный слой пепла. Химический анализ показал, что он аналогичен пеплу вулкана Феры[44].

Теперь уже и многим историкам мысль о связи извержения вулкана Феры с критскими разрушениями перестала казаться фантастической. Они внимательнее присмотрелись к руинам критских дворцов и поселений. Под новым углом зрения было обследовано несколько близлежащих островков Эгейского моря. В результате обнаружилось, что одновременно на Крите и островах Эгейского моря погибло более сорока очагов жизни. Эта серия катастроф, казавшихся раньше изолированными, совпадала по времени с катастрофой на Фере[45].

Когда в 1967 г. Маринатос приступил наконец к раскопкам Феры, от них уже ждали успеха. Ученый высадился на острове до начала археологического сезона, чтобы наметить место для предстоящих работ. Предстояло решить, где искать столицу этого небольшого островка? На мысу Акротири, близ крошечной современной деревушки Феры, где вяло и безрезультатно вели раньше раскопки французские археологи, или восточнее, где немецкая экспедиция открыла руины какого-то дома? До прибытия на остров, готовя план экспедиции, Маринатос склонялся ко второму варианту. Однако после тщательного исследования острова его мнение изменилось, и он решил начинать с Акротири. «Непосредственное изучение местности, когда красноречиво говорит сама природа, гораздо полезнее и надежнее, чем "археология письменного стола"», — писал он много лет спустя в дневнике[46]. Интуиция археолога подсказала ему, что главный город острова должен лежать на южном побережье.

Раскопки начались в мае 1967 г., а уже через два года было ясно, что Фера может стать эгейскими Помпеями. Маринатос организовал на острове международный конгресс по вулкану Феры и вынес своё открытие на суд археологов, историков, геологов. Из-под двойного слоя пемзы и пепла на глубине в основном от трех до семи метров перед глазами его участников начал вырисовываться город, жизнь в котором оборвалась около 1520 г. до н. э., как можно было заключить по стилю керамики, очень похожей на критскую.

На пятый год раскопок перед археологами уже лежал город эпохи бронзы, современный минойскому Кноссу, Маллии, Фесту. И, хотя город небольшой, его постройки оказались в основном двух- и даже трехэтажные. Самая значительная из них, скорее всего святилище, состояла из ряда помещений разной величины, некоторые из них были сплошь заполнены культовыми предметами — жертвенными расписными столиками исключительно тонкой работы, сосудами, амулетами. Открылись и великолепные фрески.

В домах раскопанного города обнаружено большое число сосудов, в основном местного производства, реже — критских. По художественному уровню местная керамика не уступает ни критской, ни микенской. Так же как критяне и микенцы, жители Феры украшали свои сосуды растительным орнаментом, но был у них и собственный излюбленный сюжет — ласточка, приносящая на своих крыльях весну. Найдены в городе и предметы домашнего обихода, вернее, пустоты, образовавшиеся в пепле на месте истлевшего дерева, которые после заливки их гипсом дают точные слепки кроватей, табуретов и другой мебели, служившей жителям острова до дня катастрофы[47].

С самого начала раскопок археологи стремились оставить после себя музей, а не разграбленные руины. Все сохраняли по возможности на местах, чтобы создать впечатление живого города. А между тем условия работы связывали ученых дополнительными трудностями. Город нельзя было раскапывать, как обычно: сверху можно было расчищать лишь те здания, которые сохранились до двух-трех этажей и находились на глубине не более трех метров. Остальная часть города лежала на глубине 9–11 м. Метра на два её покрывал слой пемзы, а затем на 7–9 м шла масса вулканического пепла. В этом пепле, очень эластичном и прочном, археологи прокладывали шахты и тоннели и таким образом находили улицы, переулки, дома. В шахты, окружавшие раскапываемые строения, вставляли металлические опоры, на которых закрепляли крышу. Частично секции такого рода крыш делались прозрачными. Поскольку к концу Каждого сезона раскопанная часть города оказывалась под крышей, это обеспечивало сохранность фресок — их можно было оставлять на месте. Фрески этого здания ничуть не менее выразительны, чем во дворцах Крита, и даже более разнообразны по сюжетам. Здесь и стадо голубых обезьян, карабкающихся в гору, и испуганно озирающиеся антилопы, и панорама весны с парящими в воздухе ласточками, и торжественное шествие празднично одетых женщин с дарами в вытянутых руках, и дети, занятые кулачным боем. Удивительны росписи так называемого западного дома, где особенно поражает техника фрески-миниатюры. На шестиметровой полосе развернуто целое действие. Перед нами три города — один из них критский, судя по типичным для критских дворцов рогам. Здесь же изображены две реки и флотилия из множества кораблей, украшенных гирляндами, видимо, в знак победы. Флотилия входит в гавань. Женщины и дети с балконов и крыш домов приветствуют корабли высоко поднятыми руками. С техникой фрески-миниатюры археологи встречались и раньше, в критских дворцах, но та, что найдена на Фере, не только самая крупная из всех нам известных, но, может быть, и самая совершенная. Особенной тонкостью и точностью отличалась рука одного из мастеров, трудившихся над её созданием: некоторые рисунки имеют линии толщиной с волос. А по углам комнаты, украшенной этой фреской, почти в натуральную величину изображены два рыбака. Один из них сохранился полностью. Это юноша с тонкой, как на критских изображениях, талией и с широкими, повернутыми в фас плечами, с некоторым удивлением рассматривающий свой улов.

Фрески Феры дали С. Маринатосу полное основание утверждать, что «мы имеем дело с крупным художественным центром, в значительной степени независимым как от Крита, так и от Микен».

К 1972 г. стало ясно, что на некогда процветающий центр в течение полувека обрушились две катастрофы. В середине XVI в. до н. э. город пострадал от сильнейшего землетрясения и превратился в руины, его отстраивали заново. Во многих домах к старым полуразрушенным стенам были пристроены новые, намного более тонкие; иногда новую стену возводили рядом со старой. Эти двойные стены в начале раскопок ставили археологов в тупик.

Уже по тому, как быстро возрождался разрушенный город, и по тому, как много добротных домов построили его обитатели сразу после землетрясения, можно судить о процветании острова. О могуществе его красноречиво свидетельствует и наличие большого военного флота. В случае необходимости корабли использовались в торговых целях — недаром археологи находят вместительные сосуды, какие обычно размещали на палубах торговых судов. Флот этот представлен не только на упоминавшейся уже фреске-миниатюре. Не менее интересна другая фреска из того же «западного дома». На ней крупным планом изображен большой военный корабль с шестью каютами, над их люками высятся шесты, поддерживающие шлемы, украшенные кабаньими рогами. Художник тщательно выписал фигуру кормчего с огромным веслом в руках, гребцов, капитана, выглядывающего из каюты, над которой поднято вместо одного два шлема. Размеры корабля — свидетельство дальних плавании. Эти же фрески дают представление о маршрутах таких плаваний. Среди городов, изображенных на фреске-миниатюре, есть критский (археологи узнали его по характерному украшению архитектуры — двойным бычьим рогам) и африканский (с пальмами возле домов). О тесных контактах с городами дельты Нила повествуют изображенные на обеих фресках шесты с символами египетской богини Буто — пучками переплетенных лилий. Такой же символ — и над каютой капитана на фреске с кораблем. Идет ли речь о каком-то политическом союзе Феры с Египтом или о чисто религиозном влиянии, сказать трудно, как необъяснимо и то, почему предпочтение отдано символике Египта, а не Крита, с которым Фера была связана намного теснее, что подтверждается находками на Фере критской керамики и несомненным влиянием на её мастеров критской художественной школы.

Итак, жизнь Феры вошла в обычную колею, когда вновь проснулся вулкан. После новой катастрофы уже некому было возрождать город. Да это было бы и невозможно: многометровый слой пемзы полностью скрыл следы жизни[48].

Для обеих катастроф С. Маринатос установил параллели с разрушениями критских дворцов. Однако и после землетрясения, которое можно было бы датировать примерно 1580 г. до н. э., и после обрушившейся на Феру катастрофы (около 1520 г.), археологически достаточно четко прослеживаемой на Крите, основные критские центры с их великолепными дворцами возродились. Полное запустение Закры, Маллии, Феста, Кносса произошло не одновременно, а по крайней мере полстолетия спустя после извержения вулкана на Фере и гибели её населения — между 1470 и 1450 гг. до н. э. Именно тогда все города северного и восточного Крита оказались разрушенными настолько, что подняться из руин смог только Кносс. Остальные же центры, покинутые жителями, впоследствии превратились в платформы новых поселений, где обитали другие народы, как можно судить по ориентации домов и по типу керамики[49].

Сначала такое хронологическое несовпадение было воспринято большинством исследователей как противоречие, разрушающее теорию Маринатоса, казалось бы опровергаемую в результате уточнений, внесенных в хронологию ферской и критской катастроф. Однако после внимательного изучения пепла на Фере выяснилось, что он покрывает остров двумя одинаковыми по химическому составу слоями. На нижнем слое успела появиться эрозия. Значит, между двумя событиями — прекращением жизни на острове и последним пробуждением вулкана — прошло не менее полувека. Правда, многие исследователи не были убеждены этим доводом и обращали внимание на то, что в руинах критских городов никакого пепла не оказалось. Но это легко объяснить, если учесть, что раскопки велись главным образом в то время, когда никому не приходило в голову связывать критское разрушение с извержением далёкого вулкана Феры. Зато «молчание» критских руин полностью компенсировали многочисленные пробы вулканического пепла, поднятые лотами со дна моря в ходе геологических экспедиций на судах «Альбатрос» (1947) и «Вема» (1956). Экспедиции обследовали морское дно в радиусе примерно 150 км к северу, западу и югу от Феры и по крайней мере на расстоянии 600 км к востоку от неё. Ник северу, ни к западу, ни к югу от острова ни один лот не поднял пепла, зато к востоку — результаты превзошли самые смелые ожидания. Наиболее мощный слой залегания пепла (212 см!) был обнаружен в 150 км к востоку от Феры, на расстоянии 50 км от Родоса. И почти на той же долготе, в 50 км от восточной оконечности Крита, толщина пепельного слоя уменьшилась до 78 см, а на расстоянии 100 км к югу, по другую сторону от Крита, слой пепла, став тоньше почти в 20 раз по сравнению с максимальным залеганием, составил всего лишь 4 см[50].

Вероятнее всего, пепельный ураган несся на восток. Только этим можно объяснить, почему и в 500 км восточнее Феры слой пепла достигал 4,5 см и лишь в 600 км уменьшился до 0,5 см, тогда как намного ближе к вулкану, в юго-восточном направлении, он вначале достигал 3, а затем 2 см.

Радиокарбонным методом установлено, что пепел, который залегал возле Крита и Родоса, и тот, что на 600 км был удален от места катастрофы, образовался в одно и то же время — 1390±60. Следовательно, относить его следует не к первому, гибельному для Феры (как считали до завершения анализов), а ко второму извержению, сопровождавшемуся более разрушительным для Крита землетрясением. Тем же временем была датирована пемза, обнаруженная в послевоенные годы на Мелосе, Наксосе, Анафе, Косе, Псейре, на побережье Малой Азии и в местности Варина на территории Македонии. Более того, выяснилось, что пемзу, найденную Маринатосом в 1932 г. в Амниссе, следует отнести к первой половине ХV в. до н. э.

Эти три катастрофы, произошедшие с интервалом в 50 лет — около 1580, около 1520, около 1460 гг. до н. э., — для греков Балкан должны были слиться в единое воспоминание. А может быть, в Балканской Греции действительно катастрофические последствия имела лишь одна из них.

В созданной греками картине Девкалионова потопа навстречу обрушившемуся с неба ливню устремились вышедшие из берегов потоки. Видимо, тридцатиметровая, как подсчитал Маринатос, волна, сопровождавшая извержение вулкана около 1520 г. до н. э., двигалась в сторону Балканского полуострова (цунами обычно имеет одно направление, и, будь это направление «критским», небольшой остров был бы сметен). Что касается более раннего катаклизма 1580 г., он имел более локальный характер, а во время последнего извержения вулкана Феры (около 1460 г.) цунами, судя по разрушениям, произведенным на Крите, шло или на восток, куда ураган нес пепел, или непосредственно в направлении Крита, не задевая, таким образом, берегов Балканской Греции.

К тому же волна была неизмеримо ниже, чем была во время гибели Феры, и не могла вызвать ощущения глобальной катастрофы ни у населения Крита, ни тем более у населения Балкан. Зато более сильным был пепельный ураган. Но туча вулканического пепла неслась не в сторону Греции, а на Восток, задевая краем египетское побережье (вспомним, что в сравнительной близости от египетских берегов слой залегающего на дне пепла колеблется от 0,5 до 4,5 см). Поэтому не случайно исследователи стали усматривать в библейском предании о «тьме», окутавшей землю, отголосок реальных последствий ферской катастрофы[51]. Это та самая «тьма египетская», которую библейские авторы связывали с так называемым исходом евреев из Египта. «Осязаемая тьма», «густая тьма», в которой «не видели друг друга и никто не вставал с места своего три дня»[52], — подобная картина, рисуемая библейским автором, не могла быть вызвана солнечным затмением, зато она живо напоминает описание очевидцем намного более слабого извержения Везувия, погубившего в августе 79 г. н. э. близлежащие Геркуланум, Помпеи и Стабии. Очевидец — Плиний Младший, известный писатель и политический деятель императорского Рима, друг знаменитого историка Тацита. Семнадцатилетним юношей он пережил катастрофу, находясь километрах в тридцати от вулкана, в небольшом городке Мизен, расположенном на мысу близ Неаполя. В зрелые годы он по просьбе Тацита в письме к нему описал свои впечатления. Сначала, по его словам, над Везувием нависла огромная чёрная туча, прорезаемая гигантскими зигзагами и лентами пламени. Опустившись на землю, она окутала море и скрыла от глаз перепуганных жителей Мизена соседний остров Капри и сам мизенский мыс. Людей, пытавшихся покинуть сотрясаемый подземными толчками город, настигал густой мрак, разливавшийся по земле подобно потоку. «Наступила темнота, не такая, как в безлунную или облачную ночь, а какая бывает в закрытом помещении, когда огни потушены... Пепел сыпался частым, тяжелым дождем. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас засыпало бы и раздавило под его тяжестью». Когда мрак начал понемногу рассеиваться, «превращаясь как бы в дым и туман», «все предстало изменившимся глазам ещё трепетавших людей. Все было засыпано, словно снегом, глубоким пеплом»[53]. И от этой огромной массы пепла, покрывшего в Помпеях слой обрушившихся на город пемзовых камней двухметровой пеленой, на дне Неаполитанского залива нет и следа; в Мизене же пепел не обнаружен не только на морском дне, но и в земле. Значит, пепельный ураган, вызванный извержением на Фере, был неизмеримо грандиозней даже на расстоянии сотен километров от вулкана.

Дион Кассий, пользовавшийся источниками, современными извержению Везувия, сообщает, что тучи смешанного с пылью пепла носились в Риме, застилая солнце, и достигли берегов Африки[54]. Можно себе представить, какими для Египта были последствия катастрофы на Фере! Впрочем, коснулись они, скорее всего, только дельты Нила. К тому же пепельный дождь хотя был и устрашающим, но отнюдь не гибельным. Даже Крит, лежащий гораздо ближе к вулкану, чем Египет, пострадал в основном от землетрясений и пожаров, вызванных долетавшими с Феры раскаленными камнями. Похоже, что лишь на северном берегу, в Амниссе, здания были не только разрушены подземными толчками, но и раздавлены тяжестью навалившихся на них пемзовых камней и пепла[55].

Именно после этого последнего разрушения происходит на Крите смена населения. Данные археологических исследований на островах Эгейского моря свидетельствуют, что XVI–XV вв. были временем активизации ахейских племен Балканского полуострова. Они постепенно распространяют своё влияние — сначала на северную часть Кикладских островов, независимых от Крита, затем начиная с XV в. — до самого Кипра; центры ахейской культуры обнаружены на Делосе, Кеосе, Паросе, Наксосе, Мелосе, а обилие микенской керамики и её имитации характерно для всех центров Кипра[56].

Бедствие, обрушившееся на Крит, несомненно, благоприятствовало проникновению туда ахейцев, поскольку ослабило население острова, сделав его неспособным к активному сопротивлению.

Уничтожение критской державы с её могущественным флотом образовало вакуум, который вскоре заполнили обитатели юга Балканского полуострова ахейцы, значительно менее пострадавшие от бедствия. Они переправились на Крит и заняли его разрушенные и опустевшие города и дворцы. Об изменении состава населения на Крите мы знаем из предания, которое записано Геродотом со слов пресиев, считавших себя потомками первых обитателей острова и бывших свидетелями переселения новых народов, главным образом эллинских (VII, 173). Геродот также сообщает, что Крит дважды опустошался катастрофами и долгое время оставался безлюдным (VII, 171).

Эти свидетельства в полной мере подтверждены археологией. Дворцовые комплексы Феста и Маллии превратились в сельские поселения. Обширные залы кносского дворца с помощью внутренних перегородок были превращены в небольшие комнаты, а двери замурованы. Мастера керамики, подражавшие так называемому дворцовому стилю, не смогли достичь его совершенства. На смену линейному письму А, которым пользовались минойцы, пришло линейное письмо В, передавшее древнейший диалект греческого ахейского языка. Изменился погребальный обряд: вместо захоронений в глиняных саркофагах появились скальные гробницы[57].

Те же культурно-этнические перемены, судя по историческим преданиям, коснулись и другого острова Эгеиды — Родоса. Диодор Сицилийский[58], пользовавшийся родосской легендарной традицией, сообщает о трех периодах в истории острова. До первого катастрофического наводнения Родос был заселен «детьми моря» тельхинами, прославившимися многими полезными изобретениями, ревностным почитанием статуй богов и умением предугадывать природные бедствия. Предвидя грозное бедствие, тельхины заблаговременно покинули остров и поселились в Малой Азии. Остальное население погибло, ибо Родос был полностью покрыт водой. Когда вода отступила, обнажились горы, а низменная часть острова превратилась в сплошное болото. Тем временем Гелиос, совершавший по небу свой каждодневный путь, направил на Родос свой пылающий взгляд. Болото высохло, и возродилась жизнь. Наряду о птицами и животными появились семеро юношей и их сестра Электриона. Это были Гелиады, «дети солнца», второе, «послепотопное» население Родоса. С них на острове началось почитание отца всего живого Гелиоса. «Дети солнца», согласно Диодору, превзошли «детей моря» в познании тайн природы — они постигли звездное небо, а кроме того, разделили сутки на часы, усовершенствовали мореплавание, открыли письменность. Всему этому в отличие от тельхинов, скрывавших свои знания, Гелиады научили людей. Но и эта культура была уничтожена гигантским наводнением, случившимся после непрерывных дождей. И вновь пришлось начинать все сначала. Греки даже забыли, что при «детях солнца» владели письмом, и были уверены, что грамотой они обязаны финикийцу Кадму.

Таким образом, представление современной науки о культурных переменах в Эгеиде в целом совпадает с картиной, рисуемой мифами в их обработке авторами эллинистической эпохи. Некоторые удивительные совпадения археологических данных с мифом свидетельствуют о том, что в античности знали о крито-микенской культуре больше, чем это принято думать. Например, постоянные «морские» мотивы, характерные для росписей сосудов минойской эпохи, отражающие роль моря в жизни обитателей доахейского Крита, могут служить иллюстрацией к рассказу о «детях моря», а отмеченная Диодором письменность «детей солнца», впоследствии забытая греками, предвосхищает открытие документов линейного письма в Кноссе, Пилосе, Микенах.

Разумеется, античным авторам, пользовавшимся мифами как историческим источником, эпоха, предшествующая времени овладения финикийским алфавитным письмом, представлялась лишь в общих чертах. Только благодаря подвижникам археологии — а к их числу с полным основанием можно отнести и Спиридона Маринатоса — древнейшая история эгейского мира предстала в тон вещественности и полноте, о какой не смели и мечтать древние мифографы.