Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 6. Скиталец Эней

Среди многочисленных мифологических персонажей, имена которых античная традиция связывает с передвижениями народов или основаниями городов, особое место занимает троянец Эней. Благодаря той роли, которую приобретает Рим, он становится главным героем большинства преданий о прошлом Центральной Италии. Античные авторы — как латинские, так и греческие — видели в появлении Энея в Италии своего рода хронологический рубеж между её древнейшей историей, терявшейся в легендах, и той эпохой, которая воспринималась уже как период вполне исторический.

Впервые в античной традиции Эней появляется ещё у Гомера. Но поэт, характеризующий героя как одного из «наилучших и храбрых троянцев», второго после Гектора, не делает его скитальцем. Согласно вложенному в уста Посейдона пророчеству, сыну Анхиза и Афродиты Энею и его потомству предначертано сменить ставший ненавистным Зевсу род Приама:

Эти гомеровские строки стали трамплином, от которого отталкивались последующие истолкователи Гомера, начиная с милетского поэта VII в. до н. э. Арктина. В его поэме «Взятие Илиона» (как называли в классической древности Трою) Эней в страхе перед ожидающей город участью после пророческой гибели Лаокоона удаляется из Трои[221], но ни словом не обмолвился поэт о бегстве своего героя из Малой Азии.

Впервые мысль о выходе Энея за пределы Троады зафиксирована в киклическом эпосе VII–VI вв., согласно которому после падения Трои Эней переселяется во Фракию, где основывает город Энею[222]. Казалось бы, такой поворот судьбы героя разрывает с гомеровской традицией, однако авторы, принимавшие этот вариант, могли найти его отправную точку у того же Гомера, ибо во второй песни «Илиады» (II, 819 и след.) поэт сообщает, что Эней, относившийся к младшей ветви того же рода, что и царствующий в Трое Приам, возглавил вместе с двумя сыновьями Антенора войско дарданцев. Связь Энея с дарданцами, в историческое время обитавшими в Иллирии, на границе с македонскими и эпирскими племенами, могла послужить поводом для перемещения Энея в места обитания иллирийцев, прежде всего во Фракию.

И примерно в то же время, около VII в. до н. э., у западных греков появляется мотив бегства Энея ещё дальше на Запад, в Сицилию, и, возможно, даже в Италию. Большинство исследователей, в том числе Г. Галинский[223] полагают, что первым вводит этот мотив Стесихор. Такой вывод сделан на основании сохранившихся рельефов, выставленных в I в. н. э. на ведущей в Рим Аппиевой дороге в небольшом городке близ мыса Мизена, — подпись под сценами бегства Энея из гибнущей Трои сообщала: «По Стесихору», что давало возможность реконструировать содержание несохранившейся поэмы этого автора «Разрушение Илиона». На рельефе с надписью «Эней с близкими отправляется в Гесперию», кроме Энея, его отца Анхиза, сына Аскания и жены Креусы, изображен также кормчий Мизен, как явствует из пояснения под фигурой человека с трубой, идущего вслед за Энеем.

Развитие варианта легенды, где противнику греков троянцу Энею должны были приписываться подвиги, его прославляющие, противоречит обычному стереотипу, сложившемуся в греческой. мифологической традиции. Отправляя в далёкие странствия Геракла, Полая, Диомеда и прочих героев своих мифов, греки всегда приписывали им великие подвиги, тогда как героев других народов превращали в злодеев или чудовищ. Странное на первый взгляд исключение, сделанное для Энея, в новое время пытались объяснить тем, что у Гомера Эней среди всех троянских героев наименее враждебен ахейцам, он осуждает Париса и постоянно советует вернуть похищенную Елену её супругу, за что греческая традиция «прощает» ему троянское происхождение[224]. Однако подобная трактовка слишком искусственна. Ключ к разгадке этого парадокса следует искать в этнической ситуации Сицилии. Поэт мог опереться на предания жившего неподалёку от Гимеры (города, предоставившего Стесихору гражданство) небольшого народа элимов, считавшего себя потомками троянцев. Союзнические отношения элимов с Карфагеном могли побудить Стесихора включить в маршрут странствий Энея и Карфаген. Так это или нет, смогут когда-нибудь ответить папирусные находки в Египте.

Рассказ о прибытии беглецов из Трои в Италию, бесспорно, присутствует у греческих авторов VI–V вв., создателей первых исторических трудов.

Что именно сообщал об Энее Гекатей Милетский, судить по сохранившимся фрагментам невозможно. Но, поскольку он связывает название города Южной Италии Капуи с именем деда Энея Каписа[225], не вызывает сомнения разработка в его труде темы Энея на Западе.

Версия Гелланика о странствиях Энея после падения Трои сохранилась сравнительно подробно в его хронографическом произведении «Жрицы Геры Аргивской». В этом сочинении предпринята одна из первых попыток создания хронологической системы. Взяв за основу списки храмовых жриц, Гелланик датирует годами их жречества все известные ему события — исторические и легендарные, воспринимавшиеся первыми историками в нерасторжимом единстве. Эней, согласно Гелланику, бежит сначала во Фракию, где основывает город Энею, а затем вместе с Одиссеем прибывает в Италию и закладывает в «Нации город Рому (Рим), получивший название по имени троянки Ромы, которая убедила троянских женщин сжечь корабли, чтобы прекратить бесконечные странствия и остаться на этой земле[226]. Сходная версия основания Рима дана и современником Гелланика историком и географом V в. до н. э. Дамастом Сигейским[227], тогда как у сицилийского историка того же времени Антиоха Сиракузского, чьими сведениями должен был пользоваться Гелланик при освещении истории Сицилии и Италии, Эней не основывает Рому-Рим, а застает в уже существующем городе прародителя племени сикулов Сикула[228]. Но для нас в данном случае имеет значение не различие версии основания Рима, а тот факт, что вопреки гомеровской традиции у авторов V в. до н. э. речь идет об Энее в Италии.

Таким образом, легенда об Энее в Италии (как и другие легенды, входившие в цикл сказаний о переселениях в Италию и Сицилию после падения Трои, — об Элиме, Эгесте, Антеноре) зафиксирована у самых первых греческих историков, в период зарождения греческой историографии, задолго до того, как возвышение Рима могло внести в эти сказания умышленную фальсификацию.

Авторы конца VI–V вв. не могли черпать информацию о передвижении троянцев на запад ни в гомеровском носе, ни в преданиях Троады. Получить её они могли лишь из местной, негреческой традиции. А что такая традиция существовала, можно считать установленным не крайней мере для двух городов: фракийской Энеи, где на одной из первых монет города, отчеканенных в VI в. до н. э., изображен Эней, несущий на плечах своего отца Анхиза[229], и Лавиния, где недавно найден героон Энея, первая постройка которого восходит ко второй четверти VII–VI вв.[230]

При этом появление новой версии истории Энея отнюдь не препятствует сохранению первоначального её варианта, которому в основном отдают предпочтение историки, воссоздающие прошлое малоазийских городов и, следовательно, использующие местную, малоазийскую традицию, которая цепко держится за своего популярного героя, не желая отдавать его землям Фракии или Италии.

Так, у Агафокла из малоазийского города Кизика, жившего в V или IV в. до н. э., в изложении истории его родного города Эней фигурирует как один из главных героев, связанных с судьбой Кизика. Там же, во Фригии, согласно Агафоклу, Эней и похоронен. Однако, отдавая дань становящейся все более популярной версии о связи Энея с Италией, автор говорит о переселении туда группы фригийцев, в которой оказалась и внучка Энея Рома. Эти фригийцы обосновались в Италии на Палатинском холме — там, где впоследствии возник Рим, получивший её имя[231].

На протяжении всего IV в. до н. э. версия, локализующая Энея только в Троаде, продолжает устойчиво сохраняться у малоазийских историков. Так, знаменитый комментатор Гомера Деметрий из Скепсиса, написавший тридцать книг комментариев к шестидесяти строкам «Илиады» (II, 816–877), собрав все известное к его времени о Трое, решительно отрицает переселение Энея в Италию и находит, как ему представляется, точное место его пребывания на территории Троады — родной Скепсис. Трудом Деметрия пользовались при описании Троады и знаменитый географ начальной поры Римской империи Страбон, и известный грамматик и софист III в. Афиней.

Но наряду с идущей от Агафокла Кизикского тенденцией связать Энея с Италией через его близких, в IV в. до н. э. даже у авторов, писавших историю Троады, появляется допущение о выходе троянского героя за пределы малоазийского полуострова.

Согласно Эгесианту из Александрии Троадской, Эней бежит во Фракию, где и умирает, а его сыновья Асканий, Эврилеонт, Ромул и Ром продвигаются на запад, где сначала все вместе основывают Капую, а затем уже один Ром, без братьев, закладывает Рим.

Вне Троады оказывается Эней и у Полемона из Илиона. Это единственный из известных нам малоазийских авторов IV в. до н. э., который принимает версию о переселении в Италию самого Энея, а не его потомков. Согласно Полемону, Эней направляется сначала в Аркадию, а затем в Италию, где его спутник Салий обучает италиков священной пляске с оружием, положив начало жреческой коллегии салиев[232].

Версия, связывавшая Энея с Аркадией, была, видимо, достаточно известной в нескольких вариантах. Её, по мнению римского антиквара Дионисия Галикарнасского, большого знатока греческой и римской исторической литературы, придерживались очень многие, в том числе автор истории Аркадии Арисф, считавший, что, покинув Фракию, Эней перебрался в Аркадию, основав по пути к ней город Капую по имени троянца Каписа. По утверждению аркадского же поэта Агафилла, Эней прошел через Аркадию и, оставив там своих дочерей, проследовал далее, в Гесперию, где у него родился сын Ромул[233].

Итак, в V–IV вв. сосуществуют четыре противоречащих друг другу версии — гомеровская, поддерживаемая в основном историками Троады, но не чуждая историкам Балканской Греции, ибо её разделяет Софокл, уверенный, что, отправившись после гибели Трои на Иду, Эней основал там как бы вторую Трою[234]; версии, по которым Эней поселился во Фракии или в Аркадии; наконец, версия, по которой он добрался до Италии (через Фракию или — реже — через Аркадию).

С ростом могущества Рима легенда об Энее в землях Гесперии получает все большее распространение. Троянское происхождение римлян в эпоху римских завоеваний в Италии становится настолько общепризнанным, что эпирский царь Пирр, по словам Павсания (I, 12, 1), обосновывал справедливость вступления в войну с Римом тем, что он потомок врага троянцев гомеровского Ахилла. Надо думать, что рассказ этот Павсаний заимствовал из сочинения современника Пирра сицилийского историка III в. до н. э. Тимея «История Пирра», составлявшего как бы приложение к его «Сицилийской истории» в 38 книгах. Хотя этот труд, превышавший по объему все, что было написано по Сицилии до Тимея, не сохранился, даже по немногочисленным фрагментам видно, сколь тщательно разработана историком «италийская» часть перипетий троянского героя. Именно у Тимея (скорее всего, впервые) появляется пророчица, предсказывающая Энею, что он прибудет в страну, где ему предстоит основать тридцать городов. Там поселит Эней спасенных из Трои богов, там будет хранить увезенные святыни[235]. Здесь Эней предстает как основатель союза латинских городов, первым из которых становится Лавиний. Труд Тимея был источником для первых римских историков и поэтов — Гнея Невия, Квинта Энния, Фабия Пиктора и особенно Катона Старшего.

Живший в эпоху Второй пунической войны Гней Невий, автор поэмы о Первой пунической войне, возможно, впервые вводит рассказ об Энее в землях Карфагена, развивая столь актуальную для его времени тему извечной вражды римлян и карфагенян, началом которой объявляется разрыв между прародителем Энеем и основательницей Карфагена финикийской царицей Дидоной[236]. Младший современник Невия Квинт Энний в своём героическом эпосе раздвигает исторические рамки римского-государства, начиная повествование о Риме с гибели старца Приама, разрушения Трои и бегства Энея[237]. Историк Фабий Пиктор устраняет более чем трехвековой хронологический разрыв между падением Трои и основанием Рима, вводя длинный ряд потомков Энея, царствовавших в построенной сыном Энея Асканием Альба-Лонге — месте рождения Ромула и Рема[238].

В годы жизни Невия, Энния и Фабия Пиктора троянская легенда была впервые взята на вооружение римским государством. В разгаре Второй пунической войны, после страшных потерь, понесенных римлянами в сражениях с Ганнибалом, сенат счел необходимым доставить из малоазийского города Пессинунта почитавшийся там чёрный камень — символ «матери богов» Кибелы. Исходя из родства с троянцами, сенаторы полагали, что богиня поможет потомкам Энея одержать победу. Двумя десятилетиями позднее, разгромив царя Сирии Антиоха, римляне включили в текст договора с ним требование предоставить свободу жителям Илиона как предкам римского народа.

Официальное признание родства римлян с троянцами обусловило пришельцу Энею почетное место в «Началах» — первом написанном на латыни[239] историческом труде Катона Старшего, несмотря на непримиримую вражду знаменитого сенатора ко всему чужеземному. У Катона мы находим наиболее обстоятельную разработку легенды в раннеримской историографии. Согласно Катону (насколько можно восстановить содержание его труда по позднему комментарию Сервия к «Энеиде» Вергилия[240]), Эней прибывает в страну, куда его направило пророчество умершего Анхиза. Разбив сначала укрепленный лагерь, названный им Троей, герой закладывает город на том месте, где улеглась, взбежав на холм, предназначенная для жертвоприношения свинья. Местный царь Латин не только соглашается передать чужеземцам все земли, лежащие вокруг основанного ими города, но и предлагает в жены Энею свою дочь Лавинйю, невесту царя рутулов Турна. Оскорбленный жених немедленно объявляет войну пришельцам. По пересказу Сервия неясно, на чью сторону становится Латин и оказываются ли троянцы в Лавренте с его согласия или берут город силой. Побежденный Турн бежит к правителю этрусского города Цере Мезенцию и втягивает его в войну с троянцами. Убив Турна в новом сражении, Эней исчезает после окончания битвы, и войну завершает его сын Асканий, победив в единоборстве Мезенция. В построенном отцом Лавинии он, однако, не остается и 30 лет спустя основывает новый город — знаменитую Альба-Лонгу.

Впервые перед нами детальный рассказ о поселении Энея в Италии — с подробностями образования первых союзов и зарождения первых конфликтов, ожидавших скитальцев на земле, предназначенной им роком. Впервые мы видим стремление соединить в паре Энея и Латина, последний, правда, в более ранней традиции, ещё у Гесиода, фигурировал в связи с передвижениями героев после Троянской войны, но вместе с Одиссеем, а не с Энеем, в те времена не мыслившимся в пределах Италии. Впервые появляется и мотив таинственного исчезновения героя (намек на приближение к богам).

Дальнейшее развитие легенды, видимо, шло за счет тех добавлений, которые делали рассказ о прародителе Рима более красочным. Во всяком случае, Публий Теренций Варрон, автор I в. до н. э. — последнего века Римской республики — несколько видоизменяет картину бегства героя, наделяя его к тому же тем благочестием, мечта о котором — как о черте «доброго старого времени» — становилась неотступной, почти навязчивой идеей у авторов, имевших несчастье быть современниками последних десятилетий агонии Римской республики. Когда варроновский «благочестивый Эней» покидает с разрешения троянцев гибнущий город, осаждающие Трою ахейцы поражены тем, что он ничего не берет с собой, кроме пенатов, этих доверенных ему святынь города, а на плечах выносит престарелого отца. Во время четырехлетиях странствий (срока, вдвое большего, чем называли предшественники Варрона) и днём и ночью путь к берегам Лация указывает звезда Венеры, матери Энея. Из греческой поэзии (возможно, как считает ряд исследователей[241], от поэта III в. до н. э. Ликофрона, пользовавшегося трудом Тимея) или непосредственно из сочинения Тимея берет Варрон и подробность об оракуле, предрекающем конец скитаниям в том месте, где беглецы «съедят свои столы»[242]. Отрыв от первоначальной фабулы легенды заметен и в том, что речь идет не об оракуле горы Иды, расположенной неподалёку от Трои, — традиционном месте всех получаемых Энеем предсказаний, а об оракуле Додоны, знаменитого религиозного центра Северной Греции, не имеющем никакого отношения к Малой Азии.

На новой основе излагается история троянского героя у антикваров и поэтов начала Римской империи. И труд Дионисия Галикарнасского, и особенно поэма Вергилия отражают официальное отношение к легенде, когда у власти оказался правитель, возводящий свой род к Энею. Эней все больше и больше приобретает черты, сближающие его с нравственным идеалом эпохи Августа, стремившегося убедить своих современников в том, что он был не основателем нового режима империи, а, напротив, спасителем восстановленной республики и реставратором связанных с ней добрых старых нравов предков, тех нравов, о которых мечтало ещё поколение Варрона.

Двенадцать песен «Энеиды» Вергилия — поэтический рассказ, вобравший в себя все красочные подробности, внесенные в повесть странствий Энея его предшественниками, и пронизанный искренним убеждением в возвращении Августом тех добродетелей, которые воплощены в героях поэмы.

После того как «в прахе простерлась, дымясь, нептунова гордая Троя»[243], оставшиеся в живых троянцы строят корабли из леса, покрывающего склоны Иды Фригийской, и «вверяют судьбе паруса», несущие их к новым, неведомым землям. Вместе с людьми покидают Троаду изображения троянских богов и пенатов, которые впоследствии на протяжении веков почитались римлянами, верившими, что они поклоняются святыням, вынесенным из горящей Трои самим Энеем.

Сначала Эней у Вергилия высаживается во Фракии и, основав там город Энею, думает сделать эти края своим новым отечеством, благодаря зловещим знамениям ему открывается, что здесь был предательски убит один из троянских героев, посланный Приамом с богатыми дарами к фракийскому царю, и оскорбленные троянцы единодушно решают

Беглецы направляются на остров Делос, где, по преданию, появился на свет Аполлон, чтобы вопросить оракул этого бога о своём будущем, и узнают, что назад их примет та земля, откуда вышел троянский род. Старец Анхиз вспоминает, что когда-то предок троянцев Тевкр прибыл на Крит, а значит, решает он, колыбель троянского рода — у подножия критской горы Иды. Немедленно устремляются троянцы к Криту и возводят там стены города, который называют Пергамеей в память о малоазийской твердыне Пергама. Однако начавшийся мор, обычный для античной литературы знак немилости богов, указывает троянцам на их ошибку, а явившиеся Энею во сне пенаты дополнительно поясняют смысл оракула, сообщив, что беглецам предназначены богами земли Гесперии, где появился на свет родоначальник троянцев Дардан. Тогда и в памяти Анхиза встают давние пророчества Кассандры, в которых шла речь о Гесперии и о двух предках троянского рода.

И вновь троянские корабли бороздят бурные просторы морей, год за годом продолжая свой бесконечный путь. Лишь на седьмой год (срок, увеличенный поэтом даже по сравнению с четырьмя годами Варрона) показываются берега Италии. Вдоль побережья Италии плывут троянские корабли на юг. Обогнув Сицилию, чтобы не подвергаться опасности встречи со Сциллой и Харибдой, должны они вновь вернуться к италийским берегам и там завершить свой путь. Но не суждено было и на этот раз кончиться странствиям скитальцев. После того как троянцы покидают гостеприимную Сицилию, где им пришлось задержаться из-за смерти Анхиза, горько оплаканной благочестивым Энеем, и берут курс на западный берег Италии, буря, посланная коварной Юноной, прибивает Энея с частью кораблей к берегам Ливии, в земли строящегося Карфагена. Любовь к карфагенской царице Дидоне надолго удерживает Энея в этих землях, чуть не ставших для него новым отечеством, но долг, предначертанной богами, — долг основать царство в Италии и дать начало роду, славу которого «боги до звезд возвеличат», заставляет героя подчиниться воле рока и, поправ любовь, вновь довериться волнам.

Когда корабль Энея очередной бурей прибивает к берегам уже знакомой ему Сицилии, он пользуется случаем, чтобы у могилы отца почтить его память играми, и, прежде чем покинуть остров, дважды дававший ему приют, закладывает для «родственного по крови» Акеста город, в котором оставляет часть своих спутников.

Затем поэт заставляет своего героя посетить оракул кумской сивиллы, которая вещает о завершении опасностей на море и об ожидающих троянцев в Лации кровавых столкновениях; она же провожает Энея в царство мертвых, где он должен встретиться с тенью Анхиза и узнать от него не только собственную судьбу, но и будущее своего рода. Пророчество Анхиза, у Катона ограниченное предсказанием о конце пути и основании Лавиния, звучит совершенно по-новому, превращаясь в тему, ни у кого из предшественников Вергилия не встречающуюся и нужную поэту для того, чтобы провести ту связь времен, ради которой, собственно, и создавалась «Энеида». Перед мысленным взором героя возникает целая вереница потомков — от древних царей до Августа и Марцелла (которого при жизни Вергилия прочили в преемники принцепсу). Герой видит своё потомство и слышит пророчество Анхиза о будущем величии Рима. Чередой движутся потомки в том порядке, в каком им предстоит родиться. Мелькают лица, звучат имена, многие из которых останутся в названиях мест, «что теперь безымянны». А вот тот, кому суждено заложить Рим, — Ромул, рожденный от воинственного Марса и жрицы-весталки.

Затем появляется современник и друг поэта Август, который

И наконец, устами Анхиза провозглашается та программа, определяющая место Рима в шкале общечеловеческих ценностей, которая незаметно, но навязчиво, всеми доступными средствами внедрялась в умы современников Августа, желавших видеть в многочисленных завоеваниях Рима «римский мир» (pax romana) и высшую справедливость:

Лишь после этой грандиозной прелюдии переходит Вергилий к подробному и красочному рассказу, охватывающему всю вторую половину поэмы, шесть её последних книг, о том, как прибывает троянский герой в Лаций и вступает в кровопролитные сражения с теми, кто затем сольется с троянцами в единый народ.

Далее, уже почти не отклоняясь от версии, разработанной Катоном и дополненной Варроном, поэт повествует о принесении троянцами первых жертв на предназначенной им богами земле; о посольстве, направленном Энеем Латину; о согласии Латина не только выделить пришельцам часть земли, но и отдать в жены их вождю свою дочь Лавинию; о местном боге Тиберине, явившемся Энею во сне, чтобы приветствовать его на своей земле; о помощи, оказанной пришельцам старцем Эвандром, вождем аркадян, за два поколения до того осевшим на месте будущего Рима; об этрусках, которые у него в отличие от варианта, предложенного Катоном, встали на сторону Энея, горя желанием с его помощью уничтожить бежавшего тирана Мезенция; о нападении Турна на укрепленный лагерь троянцев; об ответном штурме Лаврента; о гибели в поединке с Энеем сначала Мезенция, а затем и главного инициатора кровопролития Турна.

Вергилий ставил перед собой задачу создать поэму, которая, соперничая с гомеровскими «Илиадой» и «Одиссеей», прославила бы римский род и его героев. Цель Дионисия Галикарнасского была иной: воссоздать в мельчайших подробностях прошлое Рима от самых его истоков. И хотя современность постоянно прорывается в отдельных деталях и оценках, не она составляет основной стержень. Рассказ об Энее (I, 44–60) предстает перед нами как скрупулезное антикварное исследование, где учтены самые противоречивые точки зрения и из множества версий выделена та, которая кажется историку наиболее убедительной.

В первой, наименее спорной, части рассказа Дионисий повествует об обстоятельствах бегства героя из Троады, ссылаясь на авторитет Гелланика, хотя характеристика Энея, наделенного благочестием, вряд ли почерпнута из этого первоисточника. Не желая противопоставлять этот чисто «италийский» вариант гомеровскому, Дионисий поясняет, что авторы, не выводившие Энея за пределы Троады, просто неправильно поняли поэта — им казалось невозможным, чтобы потомки Энея были одновременно царями и в Троаде, и в Италии.

Добросовестно изложив взгляды тех авторов, с которыми он не может согласиться, Дионисий приступает к обстоятельному рассказу о долгих странствиях своего героя по островам и землям Эгеиды, приведших его наконец в Сицилию, где уже до него появились троянцы Элим и Эгест (у Вергилия — Акест, местный царь, с троянцами связанный лишь отдалённым родством). Построив для Эгеста город, Эней оставляет в нём часть своих спутников, чтобы с остальными, наиболее боеспособными воинами продолжить путь к предназначенной им богами земле Лация, где царствовал Латин, сын то ли Геракла, побывавшего в тех же местах лет за пятьдесят до Энея, то ли предыдущего правителя Фавна. Это был тот самый Латин, чье царство и великолепный дворец описывал Вергилий. Дионисий же ограничивается упоминанием укрепленной столицы Латина города Лаврента. По прибытии в страну латинян троянцы располагаются лагерем в четырех стадиях от моря — в местности, которая с того времени получила название «Троя». Когда из высохшей земли начинают бить источники, Эней приносит первую жертву богам — в благодарность за дарованную воду. Дионисий сообщает при этом, что и в его время ещё показывали два посвященных солнцу алтаря — один к востоку, другой к западу от места, где, как говорили, была принесена эта жертва. Во время первой на новом месте трапезы троянцы разложили принесённую с кораблей снедь на спешно выпеченных больших пшеничных лепешках, заменивших скитальцам столы. А когда, не насытившись, они принялись и за эти лепешки и сын Энея Асканий пошутил, что съедаются столы, Эней внезапно вспомнил о пророчестве, полученном то ли в Додоне, то ли в горах Иды, что город возникнет там, где беглецы «съедят свои столы». Обрадованные троянцы начинают готовить другое, более грандиозное жертвоприношение, во время которого вырывается и бежит в глубь долины предназначенная для жертвы свинья, и Эней, истолковав это как посланное богами знамение, следует за ней. Именно там, где легла и произвела на свет тридцать поросят пробежавшая 24 стадия (примерно 4 км) свинья, уточняет Дионисий, и был заложен город, сначала безымянный.

Поборы у окрестного населения, связанные со строительством троянского города, вызвали недовольство жителей Лация. Это заставило царя Латина, воевавшего в то время с рутулами, прервать войну и двинуться с войском навстречу пришельцам. Однако вмешательство богов остановило кровопролитие, ибо Латину явился во сне один из местных богов и повелел принять чужестранцев на своих землях, а Энею во сне же привиделись отеческие боги, приказавшие добиваться союза с Латином. Начатые наутро переговоры между Латином и Энеем привели к заключению между ними союза, скрепленного клятвой. Возглавляемые Латином аборигены отдавали пришельцам земли вокруг облюбованного ими холма: со свойственной ему любовью к деталям Дионисий уточняет, что земли эти простирались вокруг заложенного города на 40 стадий. Троянцы обязались присоединиться к новым союзникам в войне. Оба народа обещали помогать друг другу оружием и советом. Так, драматический рассказ Вергилия о вспыхнувшем из-за женщины конфликте уступает место спокойному и логично развертывающемуся повествованию о вступлении в союз с царем той территории, на которой осели пришельцы, и о совместной войне с враждебными этому царю рутулами. Так же и относительно названия «Лавиний»: если для поэта оно безоговорочно связано с именем дочери Латина Лавинии, как бы занимающей место гомеровской Елены, то для историка вопрос о появлении названия становится предметом антикварного исследования, и он приводит мнения как тех, кто производил название города от имени дочери Латина, так и тех, кто связывал его с умершей и похороненной здесь дочерью делосского царя, вверенной отцом заботам Энея. Что же касается брака Энея и Лавинии, он трактуется как начало слияния обоих народов: «Латин отдал свою дочь Лавинию Энею, чтобы путем брачного союза чужеземцы сравнялись с его собственными подданными», а поскольку примеру царей последовали и их народы, то за очень короткий срок стали одинаковыми их нравы, их законы и религиозные обряды; едиными вследствие взаимных браков стали для них и гражданские права. Образовав единое государство, они приняли имя царя аборигенов. Так возник народ латинов. А тридцать лет спустя после основания Лавиния эти латины, среди которых уже были неотделимы троянцы и аборигены, создали обширную колонию Альбу, а затем и множество других латинских городов. Шестнадцать же поколений спустя после гибели Трои направили они своих колонистов во главе с потомком Энея в семнадцатом колене Ромулом туда, где обосновались пелопоннесцы и аркадяне — к Палантию и Сатурнию. Укрепленный стенами город, выросший на месте поселения Палантин, по имени предводителя колонистов получил название Рома (Рим).

Со свойственной ему тщательностью Дионисий Галикарнасский перечислил все места, названия которых сохранили имена Энея или его спутников, и постарался увидеть своими глазами и описать достопримечательности, соединенные римлянами с именем Энея, а также и те разбросанные по всему Средиземноморью памятники, которые существовали в его время и связывались с маршрутом троянского героя.

Во Фракии это был не только упоминавшийся уже город Энея, но и возведенный на одном из мысов храм Афродиты. Во множестве можно было видеть относящиеся к Энею памятники, по словам историка, на острове Делосе, когда процветали его города. На многих островах и мысах в храмах Афродиты рассказывали о посещении этих храмов героем и в качестве доказательства приводили установленные там обряды. Так, считалось, что в храме Афродиты на острове Закинфе троянцы принесли богине жертвы и учредили игры, праздновавшиеся ещё во времена Дионисия под названием «бег Энея и Афродиты». Внутри этого храма стояли статуи Энея и Афродиты. Храм Афродиты Энеады был в Акции, а в соседнем с Акцием Амбракии — храм Афродиты и часовня Энея. Дионисий уточняет, что находятся эти достопримечательности возле небольшого театра, где можно видеть древнюю деревянную статую, о которой говорят, что это статуя Энея, и совершают возле неё жертвоприношения. Название одного из мысов Пелопоннеса (мыс Кинефа) связывалось с именем умершего там троянца Кинефа. В Эпире местом, сохранившим память о прибытии туда троянцев, был холм Троя в гавани Буфрот, где, согласно преданию, пришельцы разбили свой лагерь. Неподалёку от Буфрота находилась гавань Анхиза. Когда-то там стоял храм Афродиты, до времени историка не сохранившийся. По другую сторону Ионического моря, в землях Италии, память о троянцах осталась во многих названиях и в реликвиях, которые показывали в городах тирренского побережья Апеннинского полуострова. Дионисий видел своими глазами медную чашу в храме Геры с надписью, сообщавшей, что это дар, принесённый богине Энеем. Древние буквы этой надписи считались достаточно убедительным доказательством принадлежности чаши Энею. Особое внимание историк уделяет, естественно, Лацию. Он скрупулезно описывает алтари, рассказывает о Трое, о Лавинии и о находящейся там гробнице Энея. Немало мест называет он и в Сицилии: это и Эгеста, и храм Энея в этом городе, и алтарь Афродиты Энеады на холме Элима. Несколько названий связывали с троянцами на пути между Сицилией и Лацием. Они фигурируют не только у Дионисия, но и у Вергилия и Страбона. Это бухты, мысы, острова, носившие имена якобы похороненных там спутников и спутниц Энея — Палинура, Мизена, Прокиты, Кайеты.

Дионисий Галикарнасский, хотя и приводит длинный перечень этих мест, так или иначе связываемых с Энеем, прекрасно понимает, что далеко не все они могут претендовать на историческую достоверность. Это, однако, не мешает ему быть убежденным в точности какой-то общей канвы событий, начинающих предысторию Рима. «Если есть кто-то, — пишет он, — кто не понимает, как может быть, что видят могилы Энея в разных странах, хотя один и тот же человек не может быть погребен в нескольких местах, то пусть вспомнит, что та же трудность встречается по отношению к многим другим, особенно таким героям, чья судьба была славной и которые вели жизнь, полную странствий. И хотя тело их осталось в каком-то одном месте, это не препятствовало тому, что многие народы им воздвигали гробницы в признательность за благодеяния, которые от них получили, особенно если они оставили своих потомков, если они основали какие-то города или жили в стране долгое время, являя доброту и человечность по отношению к своим гостеприимцам, как, мы знаем, говорит миф о нашем герое» (I, 54). Так Дионисий объясняет популярность Энея, который, по его словам, оставив во Фригии царствовать своего сына Аскания, «основал в Паллене город своего имени; выдал замуж одну из своих сестер в Аркадии, оставил часть своих воинов в Сицилии, наконец, действовал, проявляя человечность, во многих других странах, где он побывал, и добротой привлекал дружеские чувства народов, так что после его смерти ему соорудили могилы и памятники во многих местах» (I, 54).

Легенда об Энее существенно отличается от других рассмотренных нами греческих преданий. Их персонажи также совершают путешествия, посещая самые отдалённые страны. Но ни одна из легенд не подвергалась столь длительной и всесторонней обработке, и ни один из героев, кроме Энея, не претерпел такого головокружительного превращения из второстепенного персонажа в стане троянцев в римского героя — прародителя народа, не имеющего с Троей ничего общего.

В чём же причины столь удивительной метаморфозы, испытанной гомеровским героем? Вопрос об историчности и путях возникновения предания о переселении Энея после гибели Трон в Италию стал в новое время предметом острейших дискуссий. Начались они во времена Джамбаттиста Вико и Луи де Бофора и не кончились по сей день.

Впервые отказавшись от характерной для гуманистов некритичности в восприятии мифологических персонажей и попытавшись осмыслить истоки зарождения легенды об Энее в Италии, ученые первой половины XVIII в. предложили связать её с греческой колонизацией и возникшим в ходе знакомства с греческой мифологией стремлением римлян найти в прошлом Греции «своего» героя, не уступающего по древности тем, к которым возводили свою историю знатнейшие из греческих родов, претендовавших на родство с самими богами[247].

Эта точка зрения получила широкое распространение, но она не была единственной. Б. Г. Нибур, родоначальник историко-критического метода в антиковедении, в своём анализе легенды об Энее исходил из фактов этнической истории. Он подчеркивал, что Эней появляется там, где находились выходцы с Востока: элимы — в Западной Сицилии, карфагеняне в Северной Африке и пеласги — в Италии (Нибур считал латинян потомками пеласгов[248]). Но эта гипотеза, высказанная в начале XIX столетия, не нашла поддержки, поскольку многие исследователи сомневались в исторической реальности пеласгов, а происхождение латинян от пеласгов вообще не имело никаких подтверждений. Подавляющее большинство ученых XIX в. полностью отвергали возможность связи легенды с какими бы то ни было реальными передвижениями, считая её сконструированной первыми римскими историками во второй половине III в. до н. э. по греческим образцам[249].

В конце XIX в. известный французский антиковед Гастон Буассье посвятил ряд своих трудов сопоставлению сведений античной традиции с материалами, добытыми в ходе археологических раскопок. В книге «Археологические прогулки» он рассказал о раскопках Рима и Помпей. Книгу «Новые археологические прогулки» ученый посвятил раскопкам этрусских гробниц и легенде об Энее. Совершая с томиком Вергилия путешествие по местам, которые легенда связала с Энеем, Буассье не нашел ни каких-либо вещественных остатков той отдалённой эпохи, к которой римляне относили переселение троянцев в Италию, ни свидетельств, говорящих о начале почитания римлянами прародителя Энея. Поэтому он полагал, что воссозданная Вергилием историческая ситуация в Лации времен Латина и Энея не более чем поэтическая фантазия. Он утверждал, что и в будущем не удастся открыть никаких новых памятников, отражающих миф об Энее, ибо интерес греков к Энею, по его мнению, исчезал по мере того, как он становился римским героем, а самим римлянам изобразительное искусство было чуждо[250].

И через сто лет после «археологических прогулок» Гастона Буассье современный ученый, повторяющий его маршрут, также не сможет полностью разрешить загадку Энея. Но в его распоряжении окажутся данные, которые позволят с большим доверием отнестись к античному преданию и сохранившимся в нём реалиям эпохи. Прежде всего исчезает контраст между картиной сравнительно развитого античного общества у Вергилия и Дионисия Галикарнасского и тем, что Буассье и его современники считали реальностью на основании первых археологических раскопок Лация, — исключительной бедностью народа «пахарей и разбойников».

О бедности латинской земли, о невысоком уровне развития общества до появления в Лации этрусков красноречиво свидетельствовали довольно однородные могильники IX–VIII вв., которые с начала XIX в. раскапывались на Альбанских холмах. Их примитивная керамика и почти полное отсутствие металлов не шли ни в какое сравнение с инвентарем современных им могил Этрурии или Бруттия. О примитивности и изолированности латинской культуры говорили и результаты раскопок, проводившихся в конце прошлого — начале текущего века в самом сердце Лация — на римском форуме известным итальянским археологом Джакомо Бони[251]. Правда, в середине того же столетия в старинном латинском городе Пренесте были обнаружены две богатейшие «княжеские» (как их до сих пор условно называют) гробницы — Бернардини и Барберини, относящиеся к концу VII в. до н. э. В их обильном погребальном инвентаре — тончайшей работы изделия из слоновой кости, золота, серебра, бронзы, среди которых особенно прославлены бронзовые цисты и зеркала, украшенные искусной гравировкой, драгоценные фибулы и привезённые из Финикии серебряные сосуды[252]. Однако это единственная тогда в Лации находка создавала впечатление, что гробницы Бернардини и Барберини — памятники этрусского проникновения в Лаций. И само последующее развитие Лация большинством исследователей связывалось исключительно с этрусками, появившимися здесь в конце VII — начале VI в.[253]

В эту схему четко вписались первые данные археологии, добытые в 50-х годах нашего века, когда в ходе раскопок на территории древней Этрурии (современная Тоскана) было обнаружено множество сосудов с изображениями Энея и статуэтка, запечатлевшая троянского героя с престарелым отцом на плечах[254]. Не менее интересна и открытая в Карфагене этрусская надпись, упоминающая богов дарданов[255]. Место находки позволяет думать, что надпись составлена этрусками, знавшими легенду об Энее, посетившем до появления в Италии город Дидоны.

В связи с такого рода находками и было высказано предположение, что распространителями культа Энея в Италии следует считать этрусков, а сам образ Энея — не что иное, как отражение факта этрусского владычества в Италии[256].

Правда, оставалось неясным, почему же этруски, если они были авторами легенды, избрали местом высадки героя Лаций, а не какой-либо из центров собственно Этрурии. Объяснение этой явной нелогичности находили в последующей модернизации легенды, вызванной естественным желанием связать Энея с землей Рима, когда Рим превратился в мировую державу.

Казалось бы, в подтверждение этрусской теории происхождения троянской легенды в 60-х годах интересный материал дали открытия на месте небольшого современного поселка Пратика ди Маре, лежащего на берегу Тирренского моря, несколько южнее Рима. К северу от современного поселка были обнаружены остатки древнего Лавиния, занимавшего особое место не только в римской традиции, но и в римской религиозной практике. Туда, в город, от которого, считалось, пошло начало Рима, при вступлении в должность отправлялись римские консулы, преторы и диктаторы, чтобы принести положенные жертвы богам-прародителям.

В четырех километрах от древнего города и полукилометре от моря в первый же сезон раскопок была обнаружена священная зона Лавиния. Вытянутые в ряд, стояли тринадцать алтарей. Их сразу же сопоставили с теми алтарями, которые во времена Дионисия Галикарнасского показывали, по его словам (I, 55), в местности, носившей название «Троя», как достопримечательность, связанную с высадкой Энея в Лации. Археологи легко установили, что жертвоприношения здесь совершались с середины VI в. до н. э., когда были возведены три первых алтаря, до середины II в. до н. э., когда последний раз были реконструированы первый, второй и восьмой алтари. После этого они постепенно пришли в запустение[257]. Таким образом, нет оснований не верить Дионисию Галикарнасскому, что в его время, в I в. до н. э., показывали два алтаря, относя их к давним временам высадки Энея. Остальные одиннадцать были покрыты вековым слоем земли, и никто из современников Дионисия не знал, что ещё в сравнительно недавнем прошлом их было тринадцать и что появились они лишь в VI в. до н. э., а значит, не имели никакого отношения к тому далёкому хронологическому рубежу, которым считалось появление в Лации «прародителя» Энея.

Не менее значительный материал дали и раскопки самого Лавиния. К 70-м годам, когда были выявлены городская стена, акрополь и значительная часть поселения, выяснилось, что хотя расцвет города начинается в том же, VI в. до н. э., к которому относится сооружение первых алтарей, но наиболее глубокие слои поселения и самые древние из раскопанных в некрополе могил датируются гораздо более ранним временем — началом IX в. до н. э.[258]

Но особенно интересным, пожалуй даже сенсационным, было открытие в Лавинии героона. Героонами в древности называли могилы, возле которых устанавливался культ погребенных там героев. Часто такие герооны бывали кенотафами (ложными гробницами), если о герое, например о Ромуле или Энее, говорили, что он исчез, взятый к себе богами. Лавинийский героон представлял собой значительных размеров курганное погребение с камерой из отесанных камней и площадкой для жертвоприношений. Местонахождение памятника наводило на мысль, что это и есть известная из сообщений античных авторов, в частности Дионисия Галикарнасского, так называемая гробница Энея, где в IV в. до н. э. был установлен официальный культ троянского героя. Перед современными археологами раскопанный героон предстал намного более грандиозным, чем перед римским антикваром в I в. до н. э., когда, основательно занесённый землей, он, по словам Дионисия, представлял собой лишь «небольшой холмик, вокруг которого насажены деревья, расположенные в удивительном порядке» (I, 64).

Открытие героона, как это часто бывает, позволило по-новому взглянуть и на прежние находки. В частности, вспомнили об архаической латинской стеле с посвящением Энею, обнаруженной ещё в конце 50-х годов в окрестностях тогда ещё не найденного Лавиния и датируемой концом IV или самым началом III в. И эта стела, и героон, и резкое увеличение к концу того же, IV в. до н. э. числа алтарей, которых именно тогда и стало тринадцать, явно связаны с введением официального культа троянского героя в Лавинии.

Было установлено, что культ лица, погребенного в герооне, существовал и до этого времени, хотя и не отличался той масштабностью, какую приобрел в IV в., когда Рим превратился в центр, подчинивший большую часть Италии. В герооне IV в. удалось не только выявить следы перестройки, но и точно определить первоначальную часть памятника, датируемую временем со второй четверти VII до того самого VI в., на который приходится и появление первых алтарей, и расширение Лавиния[259].

Все это решительно опровергало привычное мнение о том, что у римлян легенда об Энее была искусственно сконструирована Гнеем Невием и Фабием Пиктором по греческим моделям во второй половине III в. до н. э. Показав непричастность греков к внедрению традиции об Энее в Италии, открытия в Лавинии, казалось, полностью вписались в теорию этрусского распространения легенды об Энее, поскольку как раз в VI в. до н. э. Лаций был колонизован этрусками, а сам героон напоминал этрусский погребальный холм (тумулус).

Правда, в тех же 50-х годах, когда теория эта казалась наиболее обоснованной археологически, ряд немецких ученых предложили связать легенду об Энее в Лации с передвижением из Троады в Италию какой-то части негреческого населения, принесшей с собой малоазиатские культы, в частности культ Афродиты[260]. В советской пауке эту гипотезу поддержал грузинский исследователь Р. В. Гордезиани[261]. Опиравшаяся тогда на слишком ограниченный археологический материал, в настоящее время она нашла подтверждение в результате новых открытий на побережье Лация, вносящих существенные коррективы в наши первоначальные представления о Лации VIII–VII вв., сложившиеся на основании раскопок примитивных альбанских могильников с их скудным инвентарем и не менее примитивных захоронений, обнаруженных на месте будущего римского форума.

В 70-х годах в районе Кастель ди Дечима, на тирренском побережье Италии, был обнаружен некрополь древнего поселения Лация, процветавшего уже в начале VIII в до н. э.[262] Исследователи предполагают, что это город древних латинов Политорий, основанный, согласно версии Катона Старшего (общепринятой, насколько можно судить по стихам Вергилия), троянцем Политом, сыном Приама и Гекубы[263]. По мнению жившего в I в. н. э. ученого Плиния Старшего, который в своей знаменитой «Естественной истории» наряду с многим другим систематизировал также сведения о древних и современных ему городах, Политорий был одним из двадцати рано исчезнувших «славных латинских городов» (III, 69). Традиция сообщает, что Политорий был завоеван после длительной осады третьим из семи римских царей Ликом Марцием, после чего жители оставили город и на его земли попытались вывести своих колонистов латиняне, но Анк Марций воспрепятствовал этому, а жителей опустевшего города переселил в Рим[264].

Обращает на себя внимание, что античная традиция приписывает непосредственно троянцам только три города — Лавиний, Альба-Лонгу и Политорий. И при этом семантически с троянским героем связан один лишь Политорий.

Материалы, полученные в результате раскопок Альба-Лонги, дали основание думать не только о том, что население, жившее там, было бедным, но и об отсутствии у него каких бы то ни было внешних контактов. Что же касается раскопок такого значительного центра Лация, как Лавиний, наиболее древние его слои представлены столь незначительным материалом, что судить об уровне жизни населения не только в VIII, но и в VII в. до н. э. невозможно[265], а с VI в., когда город археологически обрисовывается достаточно четко, речь идет уже о времени включения Лация в орбиту этрусского влияния.

Тем большее значение приобрели находки в Кастель ди Дечима, датируемые VIII–VII вв. Они позволили судить о прибрежной полосе доэтрусского Лация, причём о наиболее интересном её участке, соединяющем Рим и Лавиний.

Ещё в середине прошлого столетия один из знатоков древней топографии, Э. Нибби, предложил сопоставить холм, возвышавшийся к югу от Кастель ди Дечима с тумулусом, о котором говорится в одиннадцатой книге «Энеиды»:

Поблизости от него, в местечке Торетта, Нибби располагал древний город Политорий, тоже упомянутый Вергилием[267].

Однако в начале XX в. было внесено уточнение: холм, принятый за тумулус в прошлом столетии, признали образованием из естественного туфа, а погребальный тумулус был правильно определен в соседнем с ним холме, возвышавшемся к востоку от ведущей в современный поселок дороги, — грандиозном холме, достигавшем двухметровой высоты и имевшем диаметр 32 м[268].

Раскопки в Кастель ди Делима начались тем не менее не с тумулуса, а с расположенных к северу от него могил, да и то благодаря случайности: в 1953 г. во время дорожных работ натолкнулись на несколько погребений, инвентарь которых сразу показался интересным. Прибывшие сюда археологи первыми же зондажами установили наличие в этом месте некрополя. Но средства на его исследование были выделены только осенью 1971 г. И уже через два археологических сезона, когда удалось выявить около сотни могил, стало ясно, что некрополь охватывает значительное пространство и принадлежит крупному центру древности. Но главным были не размеры кладбища, а предметы, обнаруженные в захоронениях. Выяснилось, что в VIII–VII вв. Лаций отнюдь не был столь изолированным от средиземноморского мира и столь мало затронутым социальной дифференциацией, как это считали раньше.

Могилы неодинаковы даже по устройству. Все они расположены на глубине от 80 см до метра, но лишь меньшая их часть имеет каменное покрытие, предохраняющее от проникновения влаги, и ещё меньшая — наряду с каменным верхом ещё и камни по сторонам. Несомненно, по-разному должны были выглядеть и надгробия. Но основное, чем отличаются друг от друга могилы, — это инвентарь. Самые богатые из захоронений оказались одновременно и самыми древними (вторая половина VIII в. до н. э.). Их, впрочем, не так много. Не так много и совсем бедных захоронений, почти не имеющих инвентаря. Большинство могил относительно единообразны — начавшееся расслоение общества ещё не успело основательно «размыть» его средние слои. На сотню могил, раскопанных в течении первого археологического сезона, приходилось всего пять беднейших захоронений и три очень богатых погребения второй половины VIII в. до н. э., в которых (впервые на территории Италии!) обнаружены боевые колесницы. Дальнейшие работы, почти вчетверо увеличившие число раскопанных могил, дали ещё несколько богатых погребений начала и середины VIII в.

Воинов хоронили при полном вооружении (что характерно и для могил соседней Этрурии). В изголовье клали меч в ножнах, у ног — копье (от копий сохранились лишь железные наконечники), иногда — конские удила и всегда — щиты. Один из воинов, погребенных в могиле с колесницей, был накрыт тремя щитами изумительной красоты с отчеканенными на них геометрическими узорами. И в мужских и в женских богатых погребениях поражает обилие бронзовых сосудов великолепной работы, протокоринфская, этрусская, фалискская керамика, золотые и серебряные вещи, резная слоновая кость, бронзовые треножники, украшения из стеклянной пасты и янтаря. Янтарь — гость северных земель, но торговали им финикийские купцы, которые везли товары и из стран Востока. В одной из женских могил был даже найден скарабей чисто египетской работы с иероглифической надписью «Аммон из Карнака». Немало предметов и непосредственно финикийского производства, особенно сосудов.

Все это ошеломляющее обилие тонко обработанной бронзы, изысканной керамики и изделий из драгоценных металлов местного и заморского производства, янтарь и слоновая кость, стеклянная паста, неведомая Италии тех времен, восточные печати не оставляют сомнения, что в руках знати скапливалась значительные сокровища.

Поскольку самые богатые из захоронений сконцентрированы вокруг тумулуса, это сразу же навело археологов на мысль, что они принадлежали одной или нескольким родственным семьям, господствовавшим в поселении, находившемся в VIII в. до н. э. в апогее своего могущества[269].

Неожиданные результаты раскопок некрополя вызвали широкий резонанс в Италии и за её пределами, и в 1974 г. наконец началось исследование самой значительной из могил всего комплекса — грандиозного тумулуса[270]. Внутри этого искусственного песчаного холма, обложенного туфовыми плитами, были открыты центральное погребение, обведенное ровиком, тоже покрытым туфовыми плитами, и несколько погребений разного времени, группировавшихся вокруг центрального. Первое захоронение, судя по инвентарю, относится к третьей четверти VIII в. до н. э., т. е. приблизительно к тому же времени, когда рядом с тумулусом появились те великолепные по богатству захоронения, о которых говорилось выше. Между прочим, высказывалось предположение, что над самой крупной из тех могил тоже мог возвышаться тумулус, хотя и меньших размеров: на такую мысль навела находка трех рядов туфовых камней над могилой — явное свидетельство того, что здесь некогда стоял монументальный памятник. Тем же временем датируется погребальный инвентарь, обнаруженный в окружающем возвышение ровике. Повторно тумулус использовали в первой половине VII в. до н. э.: от этого периода дошли предметы, сосредоточенные во рву, связанном с центральной камерой тумулуса.

Среди найденных в тумулусе предметов — множество бронзовой посуды, гладких и декорированных бронзовых пластин, когда-то украшавших щиты. Из железных предметов — фрагменты какой-то пластины, назначение которой определить пока не удалось, и части железного обруча-колеса, точно такого же, какой был обнаружен на колеснице в одной из могил. Керамика, однако, менее разнообразна, чем в могилах некрополя.

Захоронений в тумулусе обнаружено не было. Факт, который можно объяснить двояко: или этот тумулус — кенотаф, или если настоящее погребение, то совершенное по какому-то особому ритуалу. Большинство исследователей считают наиболее вероятным второе предположение. Вещи, найденные в тумулусе, могли принадлежать покойному, подвергшемуся кремации. Об этом позволяет думать слой черноватой земли с крошевом бронзовых предметов и керамики, интерпретированной по результатам химического анализа как остатки погребального костра, разведенного в прямоугольном рву.

Необычайно интересен факт сходства тумулуса Политория с тумулусом, раскопанным в Лавинии. Это сходство прежде всего прослеживается в структуре сооружений. Оба стоят на искусственном возвышении, оба имеют вокруг погребения облицованный туфовыми плитами ров. Но, возведенный по крайней мере за столетие до лавинийского тумулуса и повторно использованный в середине того VII в., ко второй четверти которого восходила в Лавинии первая, ещё очень скромная по своим размерам, постройка, тумулус Политория не может быть объяснен этрусским влиянием. Характерно, что с самого начала он имел размеры, близкие к размерам того варианта лавинийского героона, который появился лишь в результате перестройки в IV в. до н. э., когда этрусское господство над Лацием уже осталось в прошлом.

Конечно, наличие в пределах древнего поселения грандиозного тумулуса не дает оснований считать его захоронением — ложным или настоящим — троянца Полита. Но важна сама масштабность сооружения и богатство погребального инвентаря как этого тумулуса, кому бы он ни принадлежал, так и окружающих его погребений.

Обилие в тумулусе и ряде гробниц некрополя предметов восточного производства говорит о широких связях Политория со странами Востока, что допускает сопоставление тумулуса не только с тумулусами Этрурии, но и с погребальными холмами Малой Азии, известными по открытому в 60-х годах погребению лидийского царя Гига, современному тумулусу Политория.

Погребальный инвентарь некрополя Политория свидетельствует об уровне социально-экономического развития, в полной мере соответствующем тем представлениям о прошлом «Нация, от которых отталкивался Вергилий при описании столицы царя латинов Латина. Эней застает, согласно Вергилию, не только город с высокими стенами и поднимающимися над ними башнями, но и дворец, отразивший могущество латинского царства:

Ещё несколько лет назад это место «Энеиды» не могли восприниматься иначе, как поэтический образ, не имеющий абсолютно ничего общего с действительностью, тем более что и современник поэта Дионисий Галикарнасский, описывая прибытие Энея в Лаций и вводя тех же действующих лиц, ни словом не обмолвился ни о великолепии дворца Латина, ни о наличии у латинян колесниц. Поэтому исследователи воспринимали как подражание гомеровским реалиям и дворец, и колесницы, на которых латины Вергилия то вступают в сражение с троянцами (VII, 655, 724), то обгоняют соперников в спортивных состязаниях («...гнали резвых коней, укрощая в пыли колесницы»[272]).

Теперь приходится пересматривать отношение к описаниям Вергилия, признавая, что поэт мог опираться на традицию, в общих чертах правильно отражавшую социальную картину доэтрусского Лация. И то обстоятельство, что традиция эта прослеживается в поэме выходца из этрусской Мантуи, но не оставила следа в труде ученого-грека из Галикарнаса, наводит на мысль, что сложилась она, скорее всего, в ходе этрусского завоевания Лация и сохранялась в этрусской среде и после исчезновения этрусков с политической арены.

А. Бедини предложил интерпретировать факт захоронения в могилах знати предметов роскоши как результат влияния соседней, греческой среды на погребальный ритуал и идеологию населявших Политорий латинян[273]. Но тогда невозможно объяснить, почему на протяжении VII в. до н. э. захоронения содержат все меньше и меньше предметов роскоши, хотя инвентарь их продолжает оставаться обильным. Приписать это явление сознательному отказу от помещения в могилы сокровищ вряд ли было бы правильно, особенно если учесть, что захоронения в некрополях греческих колоний соседней с Лацием Южной Италии продолжали оставаться такими же, а подчас и богаче, чем в VIII в. до н. э.

Видимо, объяснение должно быть принципиально иным. Нужно признать, что общество Лация VIII в. оказалось намного более развитым, чем было принято думать. Тогда не возникает необходимости искать источник влияния вне Лация. Что же касается оскудения могил, прогрессирующего в течение VII в. до н. э., оно, скорее всего, связано с изменениями, происходившими в Лации: возраставшая сила Этрурии создавала этому региону несомненные экономические трудности, хотя бы уже тем, что к этрускам перешла торговля. Трудности эти, испытываемые Лацием в VII в., к началу VI в. были фактически устранены в результате завоевания Лация этрусками. Но Политория тогда уже не существовало: ни одного предмета, который можно датировать позднее 600 г. до н. э., в ходе раскопок найдено не было. Это, кстати, ещё один аргумент в пользу отождествления открытого в Лации поселения с древним Политорием, поскольку правление Анка Марция, с которым античные авторы связывали разрушение Политория, относится ко времени между 640 и 617 гг. до н. э.[274]

Уровень развития общества Политория, как стало ясно в середине 70-х годов, не представляет исключения. На редкость удачными для археологии Лация оказались раскопки 1975 г. Одно за другим у дорог, ведущих в Рим, обнаружили несколько современных Политорию поселений с некрополями, не отличавшимися от некрополя Политория. Из них наиболее интересен расположенный в 6 км от побережья центр, который по топографическим соображениям отождествлен археологами с Фиканой, захваченной, согласно традиции, Анком Марцием, как и Политорий, но в отличие от Политория не разрушенный после переселения жителей в Рим[275]. Город занимал холм и долину Монте Куньо. С трех сторон его защищала природа, с четвертой — стена и ров. Эти укрепления были возведены в самом конце VIII в. до н. э., но керамические находки позволяют датировать появление здесь догородского поселения ещё в X в. Особенно хорошо сохранились культурные слои середины VII в. К этому времени дома стали строить на фундаментах из туфовых плит более или менее правильной формы, крыши — покрывать черепицей. Среди обнаруженных на территории города находок встречается этрусская керамика, что свидетельствует о контактах с городами Этрурии. О связях с Восточным Средиземноморьем говорят находки скарабеев сирийского или киликийского производства, бусинок из стеклянной пасты, большого терракотового котла с четырьмя головами грифонов, обнаруженного в колодце, куда было брошено все, что пострадало от пожара в одном из зданий второй половины VII в. до н. э. Но особенно многочисленны находки в богатых погребениях. Одна из них просто уникальна — это глиняный сервиз на тридцать персон, выполненный в технике импасто, со множеством блюд и чаш разной формы, иногда украшенных головами грифонов. Трудно сказать, случайность ли это, или на пиры собирались представители тех тридцати городов древнейшего Лация, о которых упорно сообщает традиция...

По сравнению с Политорием в Фикане восточных предметов меньше. Но ведь город на месте сельского поселения сложился лишь в конце VIII в. до н. э., а на конец VIII — начало VII в. и в Политории приходилось не столь много восточного импорта. В основном могилы Фиканы довольно однородны. В них мало бронзовых предметов, ещё меньше украшений, хотя много разнообразной керамики. Вместе с тем здесь значительно больше, чем в Политории, могил, полностью лишённых инвентаря: это или просто яма, куда опускался покойник, или яма с боковой нишей для тела, прикрытой поставленной на ребро черепицей.

Находки в Кастель ди Дечима, Фикане и других центрах Лация многочисленных предметов греческого и финикийского производства VIII в. вызвали интерес к путям их проникновения. Некоторые украшения, аналогичные найденным в латинских некрополях, обнаружены и в этрусских гробницах, но их гораздо меньше, что исключает предположение об их производстве греками или финикийцами, обосновавшимися в этрусских городах. Следовательно, их доставляли в Лаций греческие и финикийские торговцы. Но откуда?

Согласно античной традиции, древнейшей греческой колонией Италии и всего Центрального Средиземноморья были Кумы, основанные выходцами из эвбейской Халкиды в середине VIII в. до н. э.[276] Но ещё до этого времени в непосредственной близости от Кум, на небольшом островке, известном этрускам как Энария, а грекам — как Питекусса (современная Искья), существовала греческая фактория. В 60-х годах нашего века археолог Дж. Бухнер раскопал там некрополь Сан-Монтано, относящийся к 775–700 гг. Его могилы дали исчерпывающее представление о самом раннем этапе великой греческой колонизации.

Обитатели каменистого островка в Неаполитанском заливе в отличие от колонистов в Кумах, привлеченных плодородием вулканической почвы Кампании, были ремесленниками и торговцами. В погребениях обнаружены инструменты плотничьего и металлообрабатывающего ремесла наряду с украшениями из золота, и это делает понятным сообщение Страбона (V, 4, 9) о процветании колонистов благодаря изделиям из золота. Вместе с тем во многих могилах лежали украшения восточного происхождения (или их местные имитации) — киликийские печати, египетские скарабеи, золотые украшения, идентичные тем, что находят в некрополях Кастель ди Дечима, Фиканы и других латинских центров[277]. Таким образом, было установлено, что предметы восточного происхождения в Италии VIII в. до н. э. — свидетельство торговой деятельности обитателей Питекуссы, среди которых, как показывает погребальный обряд, наряду с греками были и финикийцы.

Естественно предположить, что выходцы из Питекуссы, распространявшие предметы художественного ремесла в землях латинов и этрусков, познакомили их и со своими легендами. Но удивительные находки на крошечном островке дали больше, чем можно было ожидать. На одном из сосудов оказалась стихотворная надпись. Вот её подстрочный перевод:

Это древнейшая греческая надпись, найденная вне Греции, и древнейшее упоминание о гомеровском персонаже — мудром советчике, участнике Троянской войны Несторе, сыне Нелея. Поднося к губам сосуд из местной глины, грек с затерянного в Гесперии небольшого островка вспоминал строки любимого поэта:

От питекуссцев, живших в мире гомеровских образов, могли услышать гомеровский рассказ об Энее, сыне Афродиты, и этруски, и латины, поддерживавшие с греческими колонистами торговые отношения. Торговля перерастала в культурные контакты. Не случайно в первых этрусских и латинских надписях использовался тот же вариант халкидско-эвбейского письма, которым составлены надписи на Питекуссе. Греческие колонисты принесли в Италию алфавитное письмо финикийского происхождения и вместе с ним знание гомеровского эпоса, первого памятника греческой литературы.

Археологические данные убеждают нас в том, что знакомство латинов с легендой об Энее относится к VIII, а не к III в. до н. э., как считали исследователи, оперировавшие только литературными источниками. На почве Италии образ Энея постепенно слился с образами пеласгийских и тирренских героев, с которыми связывалось переселение этих народов в Гесперию; при этом Эней не только превратился в скитальца, гонимого богами и судьбой, но и был отождествлен с прародителем латинов, почитавшимся в Лавинии как местный Юпитер, а его мать Афродита — с местными материнскими божествами. Это необычайно сложная по своему составу легенда в период завоевания Италии Римом не раз перерабатывалась; в новых вариантах Эней стал уже прародителем римлян; в эпоху формирования Римской империи легенда приобрела официальный характер и служила обожествлению первых императоров, мнимых потомков Энея и Венеры — Афродиты.