Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 8. Диомед и давны

Небольшой народ давнов, занимавший в древности северную часть Апулии (Южная Италия), до последнего времени почти не привлекал внимания исследователей. Между тем греки связывали этот народ с несколькими микенскими героями, пережившими Троянскую войну, и как доказательство посещения этих мест героями демонстрировали то посвященные им храмы, то постройки или даже просто местности, с которыми соединяли предания.

Страбон, посетивший эти края в конце I в. до п. э. или начале I в. н. э., говорит о двух храмах на одном из холмов Апулии, один из которых (у подножия) был посвящен лекарю ахейского войска под Троей Подалирию, а другой (на вершине) — прорицателю Калханту, тоже принимавшему участие в Троянской войне. Географ рассказывает, что в храме Калханта приносили в жертву чёрного барана и спали на его шкуре, чтобы узнать во сне будущее (VI, 3, 9).

Авторы не донесли преданий, которые дали бы возможность понять, какое отношение к Италии имели эти два героя, зато в разных вариантах подробно рассказывали о Диомеде. Уверяли, что Диомед, один из самых значительных героев Троянской войны, уступавший разве лишь Ахиллу, в конце жизни оказался связанным с далёкой Гесперией.

Скорее всего, легенды о Диомеде в Италии были собраны греческими историками Южной Италии и Сицилии. Во всяком случае комментатор поэта Ликофрона Цец в рассказе о Диомеде и его спутниках в Апулии ссылается на авторитет Лика из южноиталийской колонии греков Регия и сицилийского историка Тимея из Тавромения[310]. Эти легенды, по крупицам донесенные до пас Псевдо-Скилаком, Ликофроном, Псевдо-Аристотелем, Диодором, Вергилием, Овидием, Дионисием Галикарнасским, Юстином, Страбоном, Плинием Старшим, Плутархом, Аппианом, Антонином Либералом, Солином, Стефаном Византийским, комментаторами Пиндара, Ликофрона и Вергилия, отражают подчас противоречащие друг другу версии, но неизменно приписывают Диомеду цивилизаторскую деятельность среди «варварского» племени давнов или других народов адриатического, обращенного к Греции, побережья Италии[311].

Чаще всего утверждали, что Диомед, занесённый бурей в земли Апулии, к мысу Гарган, оказал помощь царю давнов Давну в его войне с соседним племенем мессапов и получил за это в жены царскую дочь и часть владений Давна, где возвел города. У разных авторов мы встречаем разные названия этих городов, но большинство, в том числе Страбон, называли Аргириппу, Канусий и Сипунт. Рассказывали также, что, стремясь облегчить жизнь местного населения, Диомед начал проводить к морю канал (что должно было оздоровить болотистые земли Апулии), правда, не успел завершить работ, будучи отозван на родину, в Аргос, где и кончил свои дни. Но более распространенным было мнение, что остаток жизни он провел среди давнов. Плиний сообщает, что даже показывали могилу Диомеда под выросшим на тумулусе платаном (XII, 6), но обычно говорили об острове, на котором он будто бы исчез, взятый к себе богами, а спутники его превратились в птиц. Это был один из двух островков, носивших название Диомедовых. Он был необитаем и, действительно, занят птицами, о которых ходили самые невероятные слухи. Говорили, что они враждебны то ли к варварам, то ли просто к плохим людям, а к грекам настолько расположены, что совершенно их не боятся, устремляются к ним навстречу с распростертыми крыльями и доверчиво кладут головы на грудь, словно в память о родстве в бытность свою людьми[312].

Конечно, на свою территорию «переносили» Диомеда не только апулийские греки. Псевдо-Скилак сообщает, что в землях умбров, на севере Италии, тоже был храм Диомеда, где героя почитали за благодеяния, якобы оказанные населению[313]. Также и жившие ещё севернее генеты (венеты), по словам Страбона (V, 1, 9; VI, 3, 9), не сомневались, что именно у них он завершил свой земной путь, превратившись в бога, и географ не только сообщает о святилище, где они почитали Диомеда как своего героя, но и раскрывает подробности культа — принесение в жертву белого копя. Среди городов, основание которых приписывалось Диомеду, в устье реки По называли Спину[314], в Лации — Ланувий[315], в Самнии — Беневент[316], в прилегающей к Апулии Лукании — Венузию[317]. Но все же большинство авторов склонялись к «апулийскому» варианту, прочно соединяя Диомеда с давнами. Сами давны и их герой-эпоним Давн при этом историков почти не интересовали, и греческая традиция об этом народе чрезвычайно скупа. В сущности, единственно бесспорная информация, которую дает традиция, — это само название народа, место его обитания в северной части Апулии и предполагаемая прародина Балканы, поскольку Давн провозглашается наряду с Япигом и Певкетом сыном аркадского царя Ликаона[318]. Что же касается рассказов о прибытии к этому народу Диомеда, дающих кажущееся указание на обитание давнов в Апулии по крайней мере в XII в. до н. э., они оказываются не имеющими под собой хронологической основы: в конце прошлого столетия благодаря находкам давнской керамики было установлено появление давнов в Апулии лишь с X в. до н. э. Путаница в традиции, видимо, связана с тем, что Апулия действительно была регионом, где археологически зафиксировано микенское присутствие, и, когда греки появились на её берегах вторично, в ходе великой греческой колонизации VIII–VI вв., и застали там города давнов, у них не возникло сомнения в том, что города эти возведены для «варваров» греческим героем, хотя само их расположение на некотором расстоянии от побережья, куда в микенский период греки не проникали, свидетельствует о местном происхождении.

Постепенно оттесненное колонистами на неудобные заболоченные земли побережья, давнское население исчезает с территории своего первоначального обитания. К концу I в. до н. э — началу I в. н. э., когда Апулию описывал Страбон, уже и сам этноним вышел из употребления. «Так как имя певкетов и давнов, — пишет географ, — вовсе неупотребительно у местных жителей (кроме как, может быть, в древнее время) и вся эта область теперь называется Апулией, то приходится отказаться от точного определения границ этих народностей» (VI, 3, 8).

Когда современная наука в конце прошлого столетия впервые обратилась к вопросу о давнах в связи с находками местной керамики, ученые оказались не в лучшем положении, чем в своё время Страбон. Выделить специфику керамики давнов в общей массе догреческого керамического материала Апулии было настолько сложно, что многие исследователи отождествляли этот народ с жившими по соседству с ним мессапами и певкетами, воспринимая все три народа как единое население догреческой Апулии[319].

И вдруг... об этом полузабытом народе заговорили. В течение буквально двух десятилетий появился огромный археологический материал, обрисовавший столь самобытную цивилизацию, что потребовалось коллективное осмысление найденного. Не случайно очередной международный конгресс по доримской Италии, обычно имевший в программе доклады по этрускам, умбрам, фалискам и другим народам Апеннинского полуострова, в 1980 г. был полностью посвящен одному этому народу[320].

Началось все с того, что в 1962 г. в районе Сипонта (древний Сипунт), близ мыса Гаргана, археологической экспедицией Пизанского университета, возглавляемой С. Ферри, были обнаружены своеобразные погребальные памятники: довольно плоские (от 2,5 до 14 см) антропоморфные стелы из местного известняка высотой от 31,5 до 125,5 см при ширине от 20 до 70 см. Каждая стела — это как бы схематизированное человеческое тело. Конические, овальные или сферические головы большей частью имеют подчеркнуто круглый рисунок глаз, полоски бровей и рта, линию прямоугольника-носа, иногда с добавлением ушей. Та часть стел, которая соответствует телу, четко распадается на два типа, условно названных «стелы с орнаментом» и «стелы с оружием». И те и другие имитируют человеческую фигуру в богато орнаментированной, как бы «расшитой» одежде, с руками, чаще всего сложенными на груди и обязательно в перчатках. Но на «стелах с орнаментом» обычно изображены ожерелья, фибулы, ленты, подвески, а на «стелах с оружием» — меч в ножнах, круглый щит, панцирь, закрывающий грудь. Все это выполнено в технике рельефа, дополненного раскраской: от чёрной и красной красок, сходных с красками на давнской керамике, остались вполне различимые следы[321]. Первым побуждением ученых было отнести «стелы с орнаментом» к женским захоронениям, а «стелы с оружием» — к мужским. Сомнения в правильности такого мнения возникли, когда из 1211 постепенно накопившихся фрагментов было составлено 596 стел, и из них лишь 82 оказались «стелами с оружием», тогда как 514 (более чем в шесть раз!) — «с орнаментом». М. Л. Нава, занимающаяся все эти годы обработкой и публикацией материала стел из Сипонта, высказала мысль, что «стелы с оружием» могут быть признаком не любого мужского захоронения, а какой-то определенной категории воинов, относящейся к верхушке давнского общества[322].

Помимо «основных» изображений, стелы обоих типов имеют ещё и множество сцен, развернутых в оставшемся свободном от орнамента, украшений или оружия пространстве. Эти как бы «вторичные» (по отношению к воплощенному в камне «телу» покойника) изображения особенно для нас интересны ввиду своего необыкновенного сюжетного разнообразия. Здесь представлены погребальные трапезы; поединки; траурные процессии под музыку; жертвенные возлияния, которые в ситулах или иных сосудах несут на головах то женщины, то некие птицеголовые существа с человеческими телами; охота, пешая и конная, с собаками и без них; война и отдельно стоящие колесницы и лежащее оружие; кораблики с четырехугольным парусом и небольшим экипажем; встречи или беседы двух персонажей; животные и птицы — то охотящиеся, то спокойно стоящие; чудовища и фантастические существа и другие мотивы. В качестве фона этих сцен — животные (чаще всего волки и зайцы), птицы (преимущественно водоплавающие и ласточки), реже — рыбы, но вместе с тем — мужские фигурки, свастики и меандры, у всех народов символизирующие обычно плодородие[323].

Изображения эти дают представление об уровне развития давнского общества до поглощения его греками, о различных сторонах его жизни — месте в ней охоты, но также и земледелия (сцены растирания зерна на жерновах), ткачества (женская фигурка перед ткацким станком, сценки ткачества), мореплавания, военного дела (разнообразное оружие, колесницы, военные сцены) и даже музыкального искусства (лира, форминга).

Вместе с тем они документируют религиозную идеологию давнов. С одной стороны, широко представлен сам погребальный обряд с его печальным шествием и жертвенными дарами, поминальной трапезой и, возможно, ритуальными поединками, с другой — речь идет о каком-то символическом языке, который ещё предстоит разгадать, но отдельные его символы могут быть поняты уже сейчас благодаря параллелям в религиях других древних народов Центрального Средиземноморья. Давнские кораблики имеют аналогии и с кораблем стелы Новиллара (Пицен), и с изображениями на сосудах импасто у фалисков, и с сопровождавшими покойника сардскими моделями кораблей[324]. В плане соприкосновения с потусторонним миром следует трактовать изображение похожего на волка чудовища, сидящего с угрожающе разинутой пастью перед человеческой фигуркой. Как проводы покойника может рассматриваться сцена встречи мужского персонажа с котомкой и женского с ситулой на голове, руки которых как бы в приветствии соединяются на разделяющем их вертикальном жезле. Изображение женщины перед ткацким станком может быть понято в свете той роли, которую играют прядение и ткачество в мифах и фольклоре разных народов[325]. Но наиболее интересной представляется символика тотемистического характера.

Обилие птиц и птицеголовых людей среди изображений, часто встречающихся на давнских стелах, — не только и не столько отражение окружавшей давнов фауны, сколько мотив, тесно связанный с их религиозными представлениями. Эти изображения впервые сделали понятными истоки греческой легенды о превращении спутников Диомеда в птиц на прилегающем к Апулии островке. Сообщение не только Лика и Тимея, на которое ссылается комментатор Ликофрона, но и Страбона о ручных птицах на одном из Диомедовых островков показывает, что почитание птиц давнами сохранялось и полтысячелетия спустя после утраты ими независимости. Греки, увидев необычное для них почитание птиц и, возможно, зная от давнов предания о времени, когда птицы эти были людьми, воплотили незамысловатые рассказы местного населения в поэтической легенде о спутниках своего героя Диомеда, превращенных в птиц, напоминающих лебедей. Они не могли знать, что не только у италийских «варваров», но и у многих других народов на ранних ступенях исторического развития птицы, обычно воспринимаемые как первопредки, — общий элемент религиозномифологической системы и ритуалов[326]. Как выяснено современными исследователями, особенно широко «птичьи» мотивы распространены в балканском регионе[327], откуда, согласно традиции, переселились давны.

Ещё интересней в давнской иконографии мотив волка, поскольку он связан с названием племени Δαυνοι, Daunii, имеющем значение «принадлежащие к волкам»[328]. Форма эта чисто иллирийская, входящая, как установлено на обширном материале В. В. Ивановым, в круг «волчьей» теонимики и антропонимики[329]. Здесь проявляется характерное для мифов многих народов представление о вожде племени в образе волка или наделение его способностью превращаться в волка[330]. «Волчья» природа родоначальника давнов Давна подкрепляется его происхождением: в греческой мифологии он сын Ликаона (λυχος — по-гречески волк), превращенный богами в волка. В свете этих представлений становятся понятными без конца повторяющиеся на давнских стелах сцены погони волков за зайцами и изображения бегущих волков (итальянские ученые неправомерно считают их собаками). Это прославление силы и быстроты единоплеменников, отождествляемых с волками.

Для мифологического образа волка у многих народов характерна также связь с подземным миром. Его властитель приобретает черты чудовищного волка-пса, пожирающего души мертвых[331]. И упоминавшееся уже волкообразное существо, готовое проглотить стоящего перед ним человечка, полностью вписывается в этот круг представлений.

На мифологический уровень выводит и сценка с сидящими друг против друга волком и козлом. Для её понимания могут быть привлечены латинские параллели (связь волка и козла в празднике луперкалий). Главная часть луперкалий (от латинского lupus — волк), приходившаяся на середину февраля, считавшегося в античности месяцем очищения от смерти, состояла в том, что город обегали обнаженные, в одних набедренных повязках, жрецы-луперки с ремнями из шкуры жертвенного козла в руках, удары которых, как верили суеверные римляне, прогоняли все дурное и способствовали плодородию[332]. Комментатор Вергилия Сервий, использовавший более раннюю антикварную литературу, сообщает, что в ритуал праздника входило принесение в жертву козла[333]. По сведениям Плутарха, также сведущего в антикварной литературе, жертвовалась наряду с козлами и собака (видимо, по сходству с волком)[334]. Символика волка и козла на давнской стеле идеально вписывается в обряд луперкалий, относящихся к культу пастушеского божества Фавна, введенному в Лации по преданию аркадинянином Эвандром[335]. Поскольку Faunus — это латинизированное имя Daunus, отмеченная близость не случайна.

Таким образом, наряду с элементами, общими для народов, находящихся на сходных стадиях общественного развития, можно думать о параллелях, ведущих в тот регион и к тому этническому пласту, на которые указывает античная традиция, возводя родословную Давна к Ликаону, сыну Пеласга, эпонима пеласгов — согласно традиции догреческого населения Балкан, передвинувшегося с юга полуострова в северные его пределы и затем широко расселившегося вплоть до Италии[336].

В мир северобалканских народов и на пути их миграций уводят и те параллели, установление которых стало возможным после публикации в 1980 г. полного каталога стел Давнии. В ходе дискуссии, развернувшейся на посвященном давнам конгрессе, югославский ученый Д. Рендич Миочевич сообщил об обнаруженных в последние десятилетия в Югославии погребальных урнах, напоминающих по форме и технике декора «нарезкой» давнские стелы того же времени[337]. Итальянская исследовательница Дж. Фоголари обратила внимание на сходство «одеяний» на этих стелах с расшитой албанской одеждой[338].

Обращено было внимание и на те точки соприкосновения с занимающим Север Италии народом венетов, которым раньше не придавалось значения. Рассказ Страбона о принесении венетами в жертву Диомеду белого коня приобрел весомость в свете раскопок последнего времени, особенно ясно продемонстрировавших место коней в религиозной практике венетов. В венетских некрополях обнаружен ряд погребений VIII–V вв., выделявшихся обрядом трупоположения на общем фоне кремации, типичной для основной массы могил, и захоронением коней. В одной из таких могил найдено 30 конских скелетов[339].

В иконографии давнских стел ничто не дает оснований думать о сходной роли коня в погребальных обрядах давнов, но в преданиях о Диомеде в Италии бросается в глаза обилие «конной» тематики. Диомед женится на дочери Давна по имени Эвгиппа, в дословном переводе с греческого — Прекрасная Кобылица. Среди городов, основание которых ему приписывалось, — Аргириппа; Ликофрон, Страбон и Плиний дают и другое, как бы «развернутое» название — Аргос Гиппион (Αργος ιππιογ означает «Славный конями Аргос»),

Все это наводит на мысль, что народные предания давнов могли включать рассказы о каком-то герое, носящем имя Диомед. Возможно, предания эти имели что-то общее с теми, на основе которых сложился греческий миф о другом, не связанном с Троей Диомеде — жестоком фракийском царе, бросавшем путников на съедение своим кровожадным коням. Если это так, то для греков было естественно именно потому перенести «своего» Диомеда к давнам, что в «варварской» земле они услышали знакомое имя и решили, что в далёком прошлом её посетил эллинский герой.

Наконец, стелы Сипонта позволяют ответить и на тот вопрос, на который не в состоянии была дать ответа античная традиция, — о времени исчезновения давнской цивилизации.

Стелы Сипонта, неоднократно повторно использованные и в древности, и в новое время, давно уже не высятся над могилами, к которым они относились. Но по сопоставлению изображений погребального инвентаря на стелах с их оригиналами в могилах они датируются временем, начиная со второй половины VII по VI в. включительно. Вытесненные греками с удобных земель в болота и поселившиеся среди этих болот на небольших островках, давны сохраняли первое время свою своеобразную культуру. Стелы знакомят нас с этой культурой, и они же позволяют проследить постепенное её угасание. Не случайно современные исследователи разбивают их по стилю на пять периодов — настолько разительно отличаются самые ранние из них от созданных в конце VI в. Начальные периоды характеризуются реалистичностью и сюжетным разнообразием, с четвертого периода преобладает схематизация и стилизация, приводящая в конечном счете к предельному упрощению и схематичности, полному исчезновению «вторичных» сюжетов. В V в. до н. э. производство стел вообще прекращается, а керамика находится под сильным греческим влиянием. Перед нами впервые наглядно разворачивается тот процесс эллинизации и поглощения местного населения колонистами, который обычно реконструируется на основе менее полного археологического материала.

Прерванная насильственно культура давнов, как и других народов, чьи земли стали объектом греческой колонизации, исчезла. В античной традиции не сохранилось ничего, что могло бы рассказать нам о ней, и лишь археология не только познакомила нас с условиями жизни этого народа, но и раскрыла его духовный мир с такой полнотой, какая редко бывает возможной в отношении народов, не имеющих своей письменности.