Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 5. Земля нурагов

Второй по величине остров Средиземного моря Сардиния в отличие от Сицилии не примыкает к Италии, а находится в некотором удалении от неё. Древние мореходы могли добраться до него без особых трудностей. Но существовали препятствия иного рода, отдалившие Сардинию от культурных влияний и сделавших её недоступной для греческих колонистов. Внутренняя часть острова была заселена воинственными племенами, а побережье с давних пор захватили финикийцы, затем карфагеняне, которые в союзе с тирренами-этрусками нанесли грекам чувствительный удар, заставив их таким образом забыть дорогу в Сардинию.

Эта военно-политическая ситуация отразилась на греческих преданиях о Сардинии — единственной из земель, лежащих к западу от Балкан, которую не «посетил» Геракл. У её берегов не скитался Одиссей; многостранствовавший Эней не высаживался ни в одной из её гаваней. С Сардинией творцы греческих мифов связали судьбы лишь двух второстепенных героев — Аристея и Полая, о деяниях которых наиболее подробно рассказывает Диодор в четвертой и пятой книгах «Исторической библиотеки».

Согласно Диодору[180], Аристей — сын Аполлона и нимфы Кирены. Получив в награду от бога примыкавшую к Египту часть Ливии, Кирена воспитала там первенца, научив его приготовлять молочные продукты, делать ульи, выращивать оливу. В свою очередь, Аристей должен был научить тому же людей. Первым местом, где он использовал эти знания, и была Сардиния, тогда ещё безлюдная: «Аристей поселился на острове и полюбил его за красоту. Он распахал его и засадил растениями». Оставив в Сардинии двух сыновей — Харма (Дающего радость) и Калликарпа (Прекрасноплодного), герой отправился в Сицилию, чтобы передать и её обитателям блага культуры.

Диодор сообщает два других имени Аристея — Номий (Пастух) и Агрей (Охотник), раскрывающие содержание образа. Это культурный герой, заменивший собой первобытных богов местного населения, занимавшегося охотой и скотоводством. О совмещении культа Аристея с каким-то местным культом говорит само имя Аристей — чисто греческое, но вместе с тем поддающееся переводу: Лучший, что позволяет думать о замене этим именем местного со сходным значением.

О цивилизаторской деятельности героя писал и автор труда «Об услышанных чудесах», который в древности приписывали Аристотелю. Он вносит любопытные подробности: до появления Аристея остров был не просто безлюден, на нём обитали «огромные и многочисленные птицы». Аристей же, будучи «опытнейшим в земледелии», превращает его в «цветущий и очень плодородный», и новое запустение связано с появлением карфагенян, уничтоживших культурные растения[181].

Иные сведения об Аристее сохранил Солин, автор хотя и поздний, но опиравшийся на труды тех же ранних сицилийских историков, что и Псевдо-Аристотель, и Диодор. Солин не пишет о том, что Аристей принёс на остров земледельческую культуру, зато сообщает, что герой основал в Сардинии город и назвал его Каралисом[182], этот Каралис известен традиции как финикийская колония. Версия Солина дает основание думать, что за Аристеем скрывается не только местный, но также и финикийский герой.

Не менее тесно связан с Сардинией и другой греческий герой — Иолай, племянник Геракла и его верный спутник. Он появляется на острове как предводитель группы колонистов беотийского происхождения, которых миф делает сыновьями Геракла (Гераклидами), переселяющимися из Афин, куда тот же Иолай переправил их после смерти Геракла. Диодор подчеркивает, что Иолай «сделал остров плодоносным и славным». Он основал там города, разделил земли равнин по жребию между поселенцами, соорудил гимнасий, «большой и роскошный», и «многое другое», необходимое для счастливой жизни. Вызванный им из Сицилии Дедал соорудил на острове башни (Диодор называет их дедалейями[183]). О возведении знаменитых сардских башен-пурагов пишет и Псевдо-Аристотель, именуя их толосами и приписывая их строительство непосредственно Иолаю[184]. О дальнейшей судьбе Иолая в Сардинии античные авторы рассказывают по-разному. Диодор Сицилийский, используя какую-то местную сицилийскую традицию, повествует, что, устроив будущее Гераклидов, герой решил вернуться на родину и по дороге провел немало времени в Сицилии, где пользовался с тех пор немалыми почестями (IV, 24, 1; IV, 30, 3). Павсаний, напротив, уверяет, что даже фиванцы, показывая у себя героон с гробницей Иолая, не спорят, что дни свои он окончил в Сардинии (IX, 23, 1).

Память о деяниях Иолая, по мнению Диодора, сохранилась в названиях самой плодородной равнины каменистого острова — «Иолайя» и одного из главных племен Сардинии — «иолаи» (V, 15, 1). Согласно Павсанию, и во II в. н. э. в Сардинии все ещё оставалось место, называвшееся Иолайей, и местные жители поклонялись этому герою (X, 17, 4). Существование такого рода названий лучше всего объясняет истоки преданий об Иолае в Сардинии. Хорошо известный беотийский герой был «переселен» в Сардинию, поскольку имя его оказалось созвучным с топонимом и этнонимом.

Таким было представление древних об Иолае на Западе, где он существует самостоятельно, без Геракла, хотя и выполняет долг дружбы по отношению к его потомкам. Обычно же, говоря об Иолае, авторы подчеркивают, что он «вместе с Гераклом совершил большую часть подвигов», «добровольно принял участие в трудах Геракла», «был постоянным спутником Геракла»[185]. Однако при этом ни один из древних авторов, не жалевших красок при описании деяний Геракла, ничего не сообщает о конкретной стороне этого участия (если не считать рассказа о помощи в уничтожении лернейской гидры) — странность, которая не может не насторожить.

Если внимательней всмотреться в мифологические судьбы обоих героев и в традиции, связанные с их почитанием, окажется, что синхронность, из которой исходят легенды, повествуя о жизни и подвигах Геракла и Иолая, просто исчезает. То, что рисуется в мифе как беззаветная дружба, на самом деле «поглощение» более древнего героя менее древним. Современной наукой установлено, что Иолай первоначально не спутник Геракла, а древний беотийский герой, имевший места культа в Фивах, где в его честь проводился праздник иолейя, впоследствии переименованный в гераклейю[186].

Оттесненный младшим, но более популярным героем со своих первоначальных позиций, Иолай был переосмыслен и превращен в спутника Геракла и соучастника всех его деяний, в которых растворились его собственные подвиги (наверняка числившиеся за ним, как за всяким мифологическим персонажем). Но ещё до того, как беотийский Иолай был «поглощён» микенским Гераклом, он был перенесен греками в Сардинию, скорее всего потому, что имя его было созвучно имени жившего на острове народа иолаев и названию равнины. И там он вобрал в себя черты как финикийских, так и местных божеств, подобно тому как почитавшийся в Сицилии Геракл носит на себе отпечаток финикийского Мелькарта.

Той несомненной значимости Иолая в религиозном мире Сардинии, о которой мы узнаем из сообщений античных авторов, более всего соответствует место, занимаемое божеством, скрывающимся под латинским именем Sardus Pater (Отец Сард). В 60-х годах раскопками финикийского храма в Антасе (внутренняя территория Сардинии) была подтверждена тождественность этого божества финикийскому Сиду: в храме Отца Сарда (эта идентификация не вызывает сомнений ввиду наличия слов «Sardus Pater» в латинской надписи на архитраве) обнаружено два десятка финикийских вотивных текстов с посвящениями Сиду[187]. Если вслед за С. Москати[188] идентифицировать Сида также и с Иолаем, фигурирующим вместе с Гераклом среди богов-поручителей договора Ганнибала с Филиппом V, чей текст приводит Полибий (VII, 9, 2–3), то можно говорить о достаточно давней традиции отождествления греческого героя с карфагенско-финикийским божеством, в свою очередь сближающимся с главным богом местного сардского населения.

Финикийские черты Иолая отчетливо прослеживаются также и в мифе о борьбе Геракла с Тифоном (Йамму). Миф этот, дошедший до нас в переложении Афинея[189], приписывает Иолаю оживление умершего Геракла, тело которого помогает ему разыскать перепел, служивший у финикийцев обычно жертвенным приношением.

Что касается сардского слоя в образе Иолая, то он впервые был замечен французским исследователем Ж. Байе при сравнении этрусских вариаций этого образа[190]. На основе изучения иконографических памятников, связанных с этрусским Виде (соответствующим Иолаю[191]), ему удалось установить, что Иолай на Западе принял несколько иной облик, чем в балканской иконографии. Непривычная иконография, по его мнению, создана этрусками, придавшими Виде облик сардского божества войны. Пути знакомства этрусков с сардскими религиозными образами обычно связывают с торговыми контактами этрусских городов с Сардинией. В свете гипотезы, предложенной в 1980 г. советским этрускологом А. И. Немировским, становится ясно, что тиррены, до того как слиться с заселявшими север Апеннинского полуострова пеласгами и дать начало народу этрусков, на протяжении нескольких столетий жили в Сардинии[192].

Образы «культурных героев» Аристея и Иолая вписываются в более широкую картину этнических перемен в Сардинии, нарисованную Павсанием (X, 17).

Первыми, утверждает Павсаний — подчеркивая при этом, что передает общепринятое мнение, — на остров прибыли на кораблях ливийцы во главе с Сардом. По имени Сарда и стал называться остров, который до того был известен бывавшим там «по торговым делам» грекам под названием Ихнусса из-за сходства его контуров со следом человеческой ноги (след — по-гречески ίχνος). Пришельцам не удалось вытеснить местное население, и они поселились рядом. Эта первая волна переселенцев мало чем отличалась от коренных жителей — строить города ни те ни другие не умели и «жили, рассеявшись повсюду, в хижинах и пещерах, как кому придётся».

О втором потоке пришельцев, следуя традиции, Павсаний писал, что они явились из Греции и возглавлял их зять Кадма Аристей. Павсанию известно, что некоторые авторы присоединяли к возглавленным Аристеем колонистам также и Дедала, но сам он решительно отвергает это мнение по хронологическим соображениям — Дедал жил в то время, когда в Фивах царствовал Эдип (т. е. в третьем после Аристея поколении). Вторые переселенцы, как полагает Павсаний, может быть, и владели искусством строительства городов, да были слишком малочисленны и слабы, чтобы приступить к постройке хотя бы одного города.

Третий поток колонистов Павсаний связывает с иберами, во главе которых стоял Норак, и построенная им Нора была первым городом острова (Павсаний подчеркивает, что так считают сами обитатели острова).

Что касается Иолая, он относится к четвертому потоку колонистов. Возглавленные им Гераклиды и жители Аттики, составившие войско героя, выстроили и заселили город с многообещающим названием Ольвия, что в переводе означает Благодатная. Кроме того, афиняне отдельно заложили город Огрилу, о названии которого Павсаний не мог сказать ничего определенного — то ли оно было дано по какому-либо из афинских демов, то ли в войске был какой-то Огрил, оставивший городу своё имя. Если следовать античной системе счета по поколениям, было это четыре поколения спустя после предыдущей греческой волны (возглавленной Аристеем) и за поколение до Троянской войны.

Все остальные перипетии в жизни населения этого исключительно плодородного острова связывались уже со временем после Троянской войны. Говорили, что часть кораблей с бежавшими на них вместе с Энеем троянцами была прибита ветрами к Сардинии и троянцы смешались с жившими на острове эллинами; что много лет спустя почти всех эллинов истребили в кровопролитной войне вновь появившиеся на острове — на этот раз с большим флотом и войском — ливийцы; что троянцам удалось бежать в горы и занять недоступные высоты; что в горах скрылись от новых колонистов и корсы, незадолго до того вытесненные с Корсики внутренними междоусобицами; что впоследствии всех обитателей Сардинии, кроме осевших в неприступных горах илионцев (троянцев) и корсов, покорили карфагеняне. Но все это относили уже ко временам после Иолая.

Что же дает археология для понимания греческих преданий о Сардинии?

Выходцы из Восточного Средиземноморья, в том числе балканского мира, появились в западных землях в середине II тысячелетия до н. э.[193] В Сардинии это совпадает с началом так называемой нурагической культуры, до сих пор вызывающей споры в науке.

Самую примечательную особенность этой культуры составляют около семи тысяч гигантских башен, разбросанных по всей территории острова. Местное население называет их нурагами. Они веками использовались в качестве каменоломен, многие из них бесследно исчезли, да и те, что уцелели, сохранились далеко не одинаково. От некоторых остались на поверхности лишь едва заметные возвышения, почти сливающиеся с каменистой почвой, другие — как и прежде, поднимаются в небо мощными усеченными конусами.

С тех пор как в середине XVI в. нураги были впервые описаны путешественниками, споры вызывало буквально все: время, к которому их следует относить; народ, их создавший; происхождение названия[194], наконец, само их назначение. Им приписывали самые разные функции, считая их то храмами огня, то сигнальными башнями, то усыпальницами вождей, то жилыми домами, но в результате восторжествовало мнение о сочетании функций жилища и крепости, внутри которой в случае опасности могли укрываться жители расположенного вокруг нурага поселения. В пользу этого мнения свидетельствует то, что нураги обычно сооружались у входа в ущелья, на подступах к горным долинам и рекам, на хребтах и высокогорных плато, т. е. в удобных для наблюдения местах. О военном назначении говорит и их конструкция в виде усеченных конусов в один или несколько этажей с винтовыми лестницами внутри массивных стен, с бойницами, с завершающими последний этаж террасами, дающими возможность обходить башню кругом[195].

Собственно научное изучение нурагов могло начаться лишь в конце XIX в., когда впервые Э. Пайсом была обобщена античная традиция о Сардинии и начались археологические раскопки[196]. Однако, будучи слишком разрозненными и эпизодическими, они лишь увеличили число неясных вопросов. По-настоящему обширный и разнообразный археологический материал дали первые три десятилетия XX в. В послевоенные годы раскопки в Сардинии продолжались с использованием как самого современного тогда радиоуглеродного метода определения абсолютного возраста, так и аэрофотосъемки для выявления планировки нурагов и целых нурагических комплексов; была составлена археологическая карта острова[197].

Если первые попытки датировки нурагов, предпринятые в начале нашего столетия, дали конец II тысячелетия до н. э., то в дальнейшем радиоуглеродный анализ обугленных балок двух (кстати, по типу далеко не самых ранних) нурагов показал в одном случае 1470±200 г. до н. э., в другом — около 1399 г. Внутри почти полуторатысячелетнего периода существования нурагов оказалось возможным установить более дробную периодизацию. Большинство исследователей придерживается хронологической схемы Дж. Лиллью: архаический нурагический период — время средней и поздней бронзы (около 1500–1000 гг.), средний нурагический период — время расцвета нурагической культуры, вступившей в ранний железный век (около 1000–600 гг.), и поздний нурагический период — время упадка — от карфагенского до римского завоевания[198]. Таким образом, появление на острове микенских мореплавателей совпадает с эпохой формирования нурагической цивилизации, а время великой греческой колонизации VIII–VI вв. (хотя и косвенно, но все же затронувшей Сардинию) — с периодом её расцвета.

Самые первые нураги — это, как правило, одноэтажные конические башни с единственной комнатой внутри, вход в которую располагался или на уровне земли, или (значительно реже) на высоте от 1 до 2 м, что предполагало использование приставных лестниц, по ним можно было попасть также и на внешнюю террасу. Но и столь простые по конструкции нураги завершались ложным сводом, который образовывали набегающие друг на друга ряды каменной кладки. К концу II тысячелетия до н. э. конструкция нурагов, не меняясь в своей основе, проделывает значительную эволюцию в сторону усложнения: центральная комната с нишами в толще степы перестает быть единственным помещением — увеличивается число этажей, соединенных винтовой лестницей, появляются дополнительные помещения в толще стен. Многие из возникших в XV в. до н. э. нурагов постепенно достраиваются, перестраиваются, расширяются, образуя целые крепостные комплексы, включающие от двух до пяти нурагов.

Комплексы эти или представляют собой простое соединение нескольких башен, или имеют дополнительный пояс мощных стен в форме многоугольников или неправильных эллипсов, укрепленных на поворотах более низкими башенками[199].

Размеры башен отличаются исключительным разнообразием. В среднем внешний их диаметр — около 11 м, а внутренний — около 4,5 м, хотя встречаются нураги, внешний диаметр которых доходит до 14 м (впрочем, этот максимальный диаметр — редкость); есть и такие, диаметр которых едва достигает 9 м. Минимальная величина внутреннего диаметра — 3,75 м, максимальная — 7,5 м. Соотношение внешнего и внутреннего диаметров у основания башни колеблется от 4: 1 до 1,5: 1, в среднем оно составляет 2,4: 1, т. е. толща стен превышает диаметр внутреннего пространства первого этажа, как правило, примерно в 2,5 раза. Высота главного помещения первого этажа чаще всего раза в полтора больше его ширины и обычно колеблется в пределах 7,5 м, хотя известны нураги, где она не превышает 5 м. Максимальная высота самих башен в древности доходила до 18–21 м, сейчас самый высокий нураг достигает 17,5 м[200]. Как установлено на материале хорошо изученного северо-запада Сардинии, около 73 % нурагов располагалось от ближайшего источника на расстоянии менее 400 м, чаще — в 200–250 м[201].

Вокруг некоторых нурагов обнаружены поселения, занимающие небольшое пространство, — так называемые пурагические деревни (в настоящее время их насчитывается около сотни, и относятся они в основном к VIII–VI вв.). Скученность объясняется не нехваткой земли, а соображениями обороны: размер укрепленной деревни определялся дальностью полета стрелы, пущенной с башни. Обычное число хижин — от сорока до двухсот. По размерам они не велики (их единственное внутреннее помещение обычно имеет в диаметре 4–5 м), но толщина каменных стен достигает до 1–1,75 м. По форме они были круглыми или овальными и завершались (как показывает воспроизводящая такую хижину могила, выбитая в скале) конической крышей. Следы штукатурки позволяют думать, что конус крыши складывали из ветвей, как в современных жилищах сардских пастухов, внешне почти не отличающихся от древних хижин[202].

Вблизи нурагических деревень нередко сооружались архитектурно оформленные колодцы, состоявшие из толоса, лестницы, ведущей к воде, и атрия (вестибюля), снабженного каменными сидениями, иногда с небольшими каменными столбиками по бокам, предназначенными для жертв божествам воды. По мнению знатока древнесардской архитектуры Э. Конту, форма священных колодцев навеяна архитектурой нурагов — это как бы полуподземные нураги.

О религиозных представлениях обитателей нурагических деревень можно судить также по массивным погребальным сооружениям, давно известным местным жителям под названием «могилы гигантов». К настоящему времени их выявлено 322 в провинциях Кальяри, Нуоро и Сассари — все рядом с нурагами. Это коллективные могилы в виде крытого коридора с полукруглой площадкой у входа. Длина таких могил, в которых находят от двадцати до шестидесяти скелетов, в среднем составляет 15–16 м (с коридором около восьми метров при метровой его ширине и почти двухметровой высоте), но встречаются погребения и больших и меньших размеров (самая длинная могила — 28,3 м, самая короткая — 8,53 м; самый длинный коридор — около 18 м, самый короткий — едва превышает 4 м). Но, пожалуй, наиболее интересная часть «могил гигантов» — открывающая доступ в могилу площадка, полукруг, создаваемый постепенно понижающимися от центра ортостатами (прямо поставленными каменными монолитами). В этом сомкнутом ряду грубо обработанных массивных камней, образующих внешнюю стену священной площадки, центральный монолит выделяется и великолепной обработкой, и грандиозностью (в среднем около 3,5 м, но в ряде могил достигает 4,5 м). В нижней части этого монолита — невысокий арочный вход, через который в могилу можно лишь вползти. Каменные крылья входа обычно раза в два превышают общую ширину могилы, в среднем достигая от одного края площадки до другого около 14 м. На самой площадке, служившей местом священных церемоний, иногда находят каменные алтари и вкопанные в землю камни, обтесанные в виде конуса с двумя утолщениями (глазами), видимо символизирующие покойника.

К началу развитого нурагического периода появляется ещё один тип построек — массивные сооружения с монументальным входом, отличающиеся от обычных жилищ не только значительным размером, но и формой. Их принято считать храмами. Таких сооружений насчитывается всего пять, все пять в южной и центральной частях острова[203].

В священных колодцах, священных пещерах, храмах, а с IX в. до н. э. также и в некоторых помещениях гражданской архитектуры и иногда в могилах лиц высокого социального положения археологи находят небольшие бронзовые фигурки[204]. Эти бронзетти, как принято их называть, впервые дали возможность представить обитателей докарфагенской Сардинии, которые казались грекам безликой массой, вбиравшей в себя сменяющие друг друга потоки иноземцев, приносивших с собой кто землепашество, кто искусство строить города. Восполняя отсутствие местной письменной традиции, бронзетти характеризуют общественную среду, одежду, вооружение, занятия, представления о богах, художественный вкус и интересы обитателей пурагов. Все фигурки, число которых достигает почти пятисот, — результат индивидуальной творческой работы: ни одна из них не повторяет другую. Люди изображены в самых различных позах — стоящими, сидящими, идущими, борющимися, одиночками и парами. По особым кинжальчикам и другим знакам священной власти могут быть выделены лица высокого общественного положения (вожди, цари-жрецы). Наиболее распространены статуэтки воинов с обычным для древней Сардинии вооружением (луки, мечи, пращи). Видим мы также пастухов, музыкантов, участников жертвоприношений, атлетов. Очень интересно фантастическое существо (скорее всего, божество войны) с четырьмя руками, держащими два меча и два щита. На голове у него — шлем с двумя рогами, этим характерным для «народов моря» священным символом бога-быка[205] (вспомним изображения «священных рогов» на Крите). Не до конца понята фигурка юноши с тройным сосудом за спиной. Исследователи, в частности Дж. Лиллью, последнее время интерпретируют её как Аристея, несущего людям свои дары — зерно, оливки, виноград. Если эта интерпретация верна, то находка подкрепляет мысль о том, что греческий Аристей вобрал в себя черты какого-то местного земледельческого божества.

Массовые раскопки, давшие картину «подлинно архитектурной цивилизации великих строителей», как выразительно охарактеризовал нурагическую культуру Э. Конту[206]не решили до конца многих связанных с нурагами проблем, прежде всего вопроса об этнической принадлежности их строителей.

В пользу наличия в нурагической культуре восточного элемента свидетельствуют данные антропологии. С микенским миром-сближают эту культуру и толосы, характерные для Эгеиды. Дж. Лиллью показал обилие микенских следов также и в керамике[207].

Особенную остроту споры о местном, микенском или западном (иберийском) происхождении нурагов приобрели в последние десятилетия, когда появилась возможность сравнения с предшествующими культурами Сардинии.

Выяснилось, что Сардиния была заселена ещё в палеолите, задолго до того, как её каменистая почва покрылась сетью нурагов[208]. Это было крупное открытие, потому что до недавнего времени следы человека находили там лишь в позднем неолите! Население, впрочем, было немногочисленно, и даже неолитических стоянок, относящихся к концу III тысячелетия до н. э., в Сардинии очень мало.

А затем появилось энеолитическое население. На острове, четыре пятых территории которого покрыто горами, оно оставило «каменные следы»: это круги мегалитов, стоящих, подобно ножам или мечам, вокруг каменного «ящика» с коллективным захоронением, и искусно выбитые в скалах гроты, поражающие своим разнообразием — от простого квадрата или ротонды до колоссальных склепов с выходами в виде колодцев или с коридорами, в которых пробиты прямоугольные окна. Окна на отвесных скалах производят столь странное впечатление, что местное население называет такие пещеры «домами ведьм».

Нурагической культуре непосредственно предшествует культура, получившая название по месту находки первых её памятников — Сан-Микеле (около 2000–1550 гг.). Сосредоточена она главным образом в западной части острова, на узкой полоске плодородной земли и на ограничивающих её скалах. Население именно этой культуры с развитием производства и ростом плотности населения впервые ощутило потребность в постройке жилищ. Раскопано до трех десятков энеолитических поселений первой половины II тысячелетия до н. э., состоящих из 50–60 хижин. От них остались фундаменты — каменные или глинобитные овалы диаметром от четырех до пяти метров. В поселении, занимавшем полтора-два гектара, жило примерно 200–300 человек. Как считает большинство археологов, культура Сан-Микеле — сардская в том смысле, что сформировалась она на почве Сардинии, однако доказано, что каждая из её характерных черт в отдельности — восточносредиземноморского происхождения: это практика использования одних и тех же склепов и для жилья, и для погребений; сходство как орнаментов Сардинии и Крита, так и сардских статуэток, найденных в слоях культуры Сан-Микеле, и кикладских идолов эпохи энеолита; общие мотивы в украшении стен усыпальниц изображениями бычьих голов и спиралями, закручивающимися наподобие ладьи и очень напоминающими критские[209]. Все это заставляет думать об участии выходцев с Востока, особенно с Крита, в формировании культуры Сан-Микеле в Сардинии и энеолитических культур соседних с Сардинией Балеарских островов, Мальты, Южной Иберии, обнаруживающих сходство и с энеолитом Сардинии, и с энеолитом эгейского мира[210].

Таковы энеолитические культуры, хронологически предшествующие времени строительства нурагов. И в двух первых культурах нурагической Сардинии — Буннонаро (Западная Сардиния) и Монте Кларо (юго-восточная часть острова) — черты некоторой преемственности с сардским энеолитом несомненны, особенно в керамике и в обрядах захоронения[211].

Высказывалось предположение, что своеобразная форма нурагов была вызвана необходимостью оборонять пастбища в межплеменной борьбе в условиях каменистого острова. Сторонники этого мнения связывали появление нурагов с энеолитической традицией строительства круглых хижин, в куполообразных потолках которых усматривали аналогию с нурагическим куполом[212]. Но примитивное переплетение ветвей на потолке хижины, обычное для многих народов, стоящих на низком уровне развития, несопоставимо се сложней конструкцией каменного свода. К тому же конические башни-нураги — не только сардская специфика. В середине II тысячелетия до н. э., когда на Сардинии сооружались первые нураги, на соседних Балеарских островах и на Корсике появились близкие по форме и назначению усеченные башни-конусы. На Балеарских островах их называют талайотами, на Корсике — башнями («торре»)[213]. Именно поэтому большинство исследователей искали истоки возникновения нурагического толоса за пределами Сардинии — в Иберии, Африке, Эгеиде.

Дж. Лиллью подчеркивал, что до XVI в. и в Сардинии, и на Корсике, и на Балеарских островах толос был абсолютно неизвестен даже в самой архаической форме; распространение его началось на рубеже XVI–XV вв., т. е. именно с того времени, когда микенцы начали выходить за пределы Балканского полуострова. Не случайно Псевдо-Аристотель называл сардские сооружения тем же словом, что и микенские купольные гробницы, — толосами. Также и термин «Δαιδαλεια», введенный Диодором и образованный от имени Дедала, говорит о том, что древние проводили параллель с постройками Эгеиды, хотя там купольная конструкция встречается исключительно в погребальных сооружениях[214].

Показательно, что около некоторых нурагов были обнаружены медные слитки с минойскими знаками линейного письма А, датировка которых колеблется от 1500 до 1050 г. Они сходны с теми слитками, которые использовались в качестве денежного эквивалента на Крите и Кипре. Часть их, как недавно установлено, отлита из местного металла[215].

Дж. Лиллью связывает эгейские влияния с торговлей и поисками новых залежей обсидиана. Разумеется, сходство архитектурных сооружений Сардинии и Эгеиды, близость техники обработки металлов, использование сардами отдельных знаков эгейского письма могут быть истолкованы как факты культурных и торговых контактов. Однако в распоряжении науки имеются веские аргументы в пользу того, что переселения в Сардинию, известные античной полулегендарной традиции, были исторической реальностью.

Конец XVI — первая половина XV в. — это время целой серии природных катастроф, повлиявших на исторические судьбы Крита, островов Эгеиды, прибрежной части Балканского полуострова и Малой Азии. Последствия катаклизмов такого масштаба, как извержения вулкана Феры и сопровождавшие их наводнения, не могли ограничиться близлежащим регионом. Перемещения каких-то групп эгейского населения в западном направлении, по путям, проложенным торговыми флотилиями, засвидетельствованы археологией на Сицилии, где культура бронзового века имеет намного более близкие параллели в анатолийском и балканском регионах, чем культуры энеолита. Сардиния могла привлечь выходцев из эгейско-анатолийского региона в большей мере, поскольку население её в середине II тысячелетия до н. э. было немногочисленным, а на её территории были залежи металлических руд. Сходство в конструкции нурагов с критскими купольными постройками, на которое недавно обратили внимание итальянские исследователи[216], свидетельствует, что среди появившихся на Сардинии переселенцев были критяне, хотя перемещение в Сардинию не было массовым. Не случайно первые башни на Сардинии столь немногочисленны, что некоторые ученые отказываются видеть там начало нурагической эпохи вплоть до XIII–XII вв.

Резкое увеличение числа нурагов и одновременно усложнение их конструкции падает на начало XII в. до н. э. И здесь можно думать о более значительных передвижениях народов из того же эгейского региона. Египетские источники помогают найти ответ на вопрос об этнической принадлежности новой волны населения, появившегося на острове.

В ходе раскопок египетских храмов (Карнак, Меди-нет-Хабу) ещё в середине прошлого века были обнаружены рельефы с иероглифическими текстами, поясняющими изображения. Из них стало известно, что в годы царствования фараонов Мернепты и Рамзеса III (вторая половина XIII — начало XII в.) в дельту Нила пытались проникнуть «народы моря», союзниками которых стали давние недруги Египта ливийцы, обитавшие к западу от нильской долины. В числе этих «народов моря», среди которых наиболее известны турша (те, кого греки называли тирсенами или тирренами, а римляне — этрусками), пелешет (филистимляне библейской традиции) и акайваш (ахейцы), не последнее место занимали шарданы[217].

В общем потоке «народов моря», затопившем к концу XIII–XII в. все Восточное Средиземноморье, шарданы составляли небольшой ручеек. В этой разноплеменной группе они, судя по характерному вооружению, хорошо различимому на рельефах, были ближе всего к филистимлянам: сходны формы длинного меча и кинжала, защитные металлические полосы, перекрещивающиеся на груди, круглый щит небольшого размера. Отличает их лишь шлем: с рогами у шарданов, с перьями у филистимлян.

Относящиеся к средненурагическому периоду сардские бронзетти, изображающие вооруженных длинными мечами и кинжалами воинов в шлемах, украшенных рогами, удивительным образом напоминают «портреты» шарданов, увековеченные египетскими рельефами[218]. Сходство с нападавшими на Египет шарданами обнаруживают и корсиканские статуи-менгиры, найденные и исследованные в послевоенные годы французским археологом Р. Гросжаном. Двадцать пять групп «вооруженных» каменных исполинов открыты как раз в той юго-восточной части Корсики, которая обращена к Сардинии и где высятся монументальные башни из грубообработанных камней, служивших, как и в Сардинии, одновременно и крепостями, и жилищами[219].

По мнению первооткрывателя, к которому присоединился также Д. Риба, нападение шарданов на Египет было совершено с территории Сардинии, Корсики и Балеарских островов, заселенных ими между 1600 и 1200 гг. Однако логичней предположить обратную ситуацию. Отброшенные в начале XII в. до н. э. от Египта, шарданы, продвинувшись через территорию союзных ливийцев на запад, обосновались на землях Сардинии, Корсики и, возможно, Балеарских островов.

Таким образом, греческая легендарная традиция находит несомненные точки опоры в археологическом материале, подтвердившем существование достаточно длительных и интенсивных контактов эгейского мира с землями, лежащими к западу от него. Более того, традиция не ошибалась, сохранив намять о переселениях в Сардинию с востока, юга и запада. Только приток нового населения не захватывал всей территории острова. Местное население продолжало занимать труднодоступные центральные районы и сохранять свои обычаи. Но оно не оставалось безразличным к тому, что приносили с собой пришельцы, оседавшие на побережье. Так, своеобразная нурагическая культура, вобравшая в себя более древние сардские традиции, сложилась не без восточносредиземноморского, в том числе критского, влияния. Расцвет металлургии, начавшийся в средненурагический период, скорее всего, связан с волной выходцев из Эгеиды, известных египтянам как «народы моря». Основой легенды о переселенцах из Ливии, возглавленных мифическим Сардом, мог послужить факт передвижения шарданов через Ливию, во время которого в общий поток были вовлечены и ливийцы. Именно шарданам остров, ранее называвшийся греческими мореплавателями Ихнуссой (из-за сходства его силуэта со следом человеческой ноги), обязан новым наименованием — Сардиния.

Сохранив смутные воспоминания о древнейших переселениях на острова Центрального Средиземноморья, античные авторы не имели никакого представления об островных цивилизациях этого региона, изученных в ходе великих археологических открытий второй половины XIX–XX в. И здесь наши знания о древнейшем прошлом обитателей Сардинии, этого своего рода археологического заповедника, неизмеримо полнее и разнообразнее той информации, которая может быть извлечена из античной традиции.