Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 4. Геракл в землях Гесперии

Цикл мифов, связанных с «западными» деяниями Геракла, — один из самых сложных, несмотря на внешнюю его простоту.

Если брать за основу Аполлодора — автора, дающего наиболее систематическое изложение мифологического материала, до нас дошедшего[131], Диодора Сицилийского — особенно внимательного к истории Сицилии[132] и Дионисия Галикарнасского — не упускавшего ни одного из преданий, касавшихся италийских древностей[133], то приписанные Гераклу странствия и подвиги в землях Гесперии представляются следующим образом.

Возвращаясь с крайнего Запада с захваченным у побежденного великана Гериона стадом чудесных быков, Геракл проходит, согласно преданию, через многие земли Италии, однако наиболее заметный след оставляет в тех краях, где впоследствии возник Рим. Там, гласит легенда, он побеждает разбойника Кака, за что местные жители воздают ему божеские почести. Дионисий Галикарнасский (I, 39) сообщает, что и в его время в Риме возле Тригеминских ворот можно было видеть алтарь, где, как считалось, Геракл в благодарность за дарованную победу принёс в жертву верховному богу молодого бычка. Римляне совершали на нём положенные обряды, скрупулезно соблюдая греческий ритуал, о котором говорили, что он учрежден самим Гераклом. Существовал во времена Дионисия Галикарнасского и другой связанный с Гераклом алтарь. На нём по эллинским обрядам на протяжении многих поколений потомки самых знатных родов — Потициев и Пинариев — ежегодно приносили в жертву Гераклу быка, не знавшего ярма. Впрочем, при жизни Дионисия, как осуждающе замечает историк, эту когда-то почетную обязанность стали выполнять «молодые люди, купленные на общественные деньги». Однако сам алтарь продолжал пользоваться былым почетом и называли его «величайшим» (аrа maxima). Находился он неподалёку от Бычьего рынка, и возле него было принято скреплять клятвой договоры и давать присягу, соблюдавшуюся особенно неукоснительно; на этом же алтаре складывали, следуя данному на нём обету, десятину имущества, пожертвованного богам.

Дионисий Галикарнасский, проявлявший интерес и древностям, так или иначе связанным с предысторией Рима, ограничивает повествование италийскими странствиями Геракла. Путь же героя по Сицилии описывают Аполлодор и наиболее детально Диодор Сицилийский.

Миновав Лигурию, где он убил сыновей Посейдона, покушавшихся на его стадо, и пройдя Тиррению, утверждает Диодор (ни словом не упомянув о подвигах на будущих землях Рима, которые живописали Дионисий и Вергилий), герой оказался в Регии, на берегу пролива, отделяющего Италию от соседнего острова, носившего тогда ещё название Сикания. Один из быков, отбившись от стада, бросился в море, доплыл до Сикании-Сицилии, где забрел в края Эрикса и был присоединен к царским стадам. То ли передав оставшихся быков на время Гефесту, как повествует Аполлодор, то ли вместе со всем своим стадом (ухватившись за рог одного из быков), как уверяет Диодор, Геракл переправляется вслед за беглецом в Сицилию. Согласно Цецу, комментатору поэта Ликофрона, попутно он убивает чудовищную Сциллу за то, что она выхватила во время переправы из стада нескольких быков[134]. Эпизод расправы со Сциллой появляется и в поздних комментариях к Гомеру[135]. Видимо, поздних авторов смущало, что герой миновал пролив, не встретив традиционных чудовищ.

Намереваясь обойти весь остров, герой направился от Пелориады к Эриксу — городу, где царствовал Эрикс. Согласно местной традиции, это был сын сицилийского героя Бута и сицилийской же богини плодородия, место почитания которой было на горе Эрикс. Позднее, когда греки отождествили эту богиню с Афродитой, он превратился в сына Бута и Афродиты[136], а затем, утратив связь и с Бутом, — в сына Посейдона[137].

Утомленный нескончаемыми трудами и странствиями, двигался Геракл по берегу, и нимфы прибрежных вод создавали для него теплые источники, купание в которых снимало усталость[138], а какая-то местная женщина по имени Мотия показала ему, куда разбрелось его стадо; именем этой женщины впоследствии был назван город Мотия[139] на небольшом островке у южного побережья Сицилии.

Дойдя до владений Эрикса и обнаружив в царских стадах своего быка, герой потребовал его возвращения, но Эрикс соглашался выполнить требование лишь в том случае, если Геракл одолеет его в кулачном бою. Ведь не знал Эрикс поражений в этом нелегком искусстве. Судя по описанию Вергилия[140], его считали могучим и отважным бойцом, выходившим на битву в ремнях «небывалого веса». Аполлодор рассказывает, что Геракл, вступив в поединок, убил Эрикса и забрал своего быка[141]. Диодор добавляет к этому, что не только побежденный Эрикс лишился жизни, но и его наследники потеряли отцовские владения. Землями, полученными по условиям поединка и по праву победителя, Геракл разрешил пользоваться местным жителям до времени, пока не потребуются они кому-либо из его потомков. И действительно, много поколений спустя лакедемонянин Дорией, принадлежавший к роду Геракла, отправился в Сицилию во главе группы колонистов, востребовал эти земли и основал на них греческую колонию Гераклею[142]. Версия о землях Эрикса как неоспоримой собственности Гераклидов была по понятным причинам широко распространена в эллинском мире в эпоху великой греческой колонизации. Без каких бы то ни было изменений встречаем мы её и у Павсания[143].

Обойдя Сицилию по побережью, повествует Диодор, Геракл посещает то место, где впоследствии возникнут Сиракузы, устанавливает там культ Деметры и Персефоны и затем, углубившись в центральную часть острова, побеждает сиканов, выступивших против него с большим войском. Рассказав о столкновении героя с сиканами, Диодор делает интересное дополнение: он называет шесть имен «храбрых предводителей» сиканов, которым ещё в его время воздавались почести как героям. Это Критид, Битей, Глихат, Буфон, Левкасп и Педиакрат[144]. Три последних имени имеют не просто греческое звучание, но и могут быть осмыслены в греческом ключе: Буфон — убивающий быков, Левкасп — белощитый (т. е. вооруженный белым, или сверкающим, щитом), Педиакрат — повелитель равнины. Общепризнанно, что это — свидетельство перевода греками этих имен с какого-то из местных языков, тогда как имена, смыслового значения не имевшие, сохранены в их первоначальной форме. К этому следует добавить, что по самим поддающимся переводу именам можно судить о существовании местных преданий о героях, боровшихся с пришельцами — вождях, повелевавших народами обильных стадами равнин или сверкавших щитами на ратном поле. Местные предания настолько укоренились в греческом сознании, что даже на сиракузской монете мы видим изображение одного из этих героев — Левкаспа. Он представлен в виде обнаженного атлета, за которым виднеется алтарь[145].

После победы над сиканами, согласно тому же Диодору, Геракл проходит через земли будущих Леонтин, радушно встречаемый местными жителями, и оказывается в землях Агирия, на родине историка. Видимо, отталкиваясь от преданий родного города, Диодор сообщает, что именно здесь, а не в каком-либо ином месте Геракл впервые позволяет местным жителям оказать ему божеские почести. Празднества в Агирии в честь Геракла и сопровождавшие их рассказы об его деяниях Диодору были известны особенно хорошо, и он подробно их излагает. Агиряне уверяли, что на их земле боги впервые удостоили Геракла знаками будущего бессмертия и на скалах остались следы от поступи героя — поэтому он не противился пышным празднествам и жертвоприношениям в его честь и даже в благодарность за них создал перед городом агирян обширное озеро, названное, естественно, его именем. Наряду с ежегодными жертвоприношениями Гераклу во времена Диодора жители Агирия почитали рощу, которую Геракл якобы посвятил убитому им в Иберии Гериону. Воздавали почести и спутнику Геракла Иолаю, приписывая их установление тоже Гераклу. Эти почести заключались в том, что сограждане Диодора с детства отпускали волосы в честь Иолая, чтобы в день совершеннолетия отрезать их в дар герою. На связь культов Геракла и Иолая указывало и то, что ворота, возле которых совершались обряды, назывались геракловыми.

Затем, продолжает Диодор, Геракл переправляет своих быков назад в Италию, где сокрушает Лациния, похитившего несколько животных. Подвиги героя омрачает лишь случайное убийство какого-то местного правителя Кротона. Почтив его великолепным погребением, Геракл воздвигает гробницу, а имя Кротона впоследствии получает возникший на этом месте город[146].

Итак, путь Геракла по землям Гесперии, расцвечиваемый теми или иными подробностями, пересекает Лигурию (где герой побеждает местных правителей), Тиррению и Лаций (где он освобождает от разбойника окрестное население), область будущих Регия и Локр, откуда, переправившись в Сицилию, герой проходит по всему побережью через земли будущих Гимеры и Сегесты, вступает во владения Эрикса, затем попадает в пределы будущих Сиракуз, после чего, покинув побережье, пересекает земли сиканов, с которыми вступает в борьбу и одерживает победу, наконец, пройдя через территории дружественных леонтинцев и агирян, возвращается в Италию, чтобы по её восточному побережью выйти на Балканский полуостров. Короче говоря, это путь через всю Италию и Сицилию. И во многих местах и Италии и Сицилии ещё в I в. до н. э., как явствует для Италии из Дионисия Галикарнасского, а для Сицилии — из Диодора, показывали священные рощи и участки Геракла, а также алтари в его честь в городах и на дорогах. «Едва ли можно найти в Италии место, где бы его не почитали», — заключает Дионисий Галикарнасский обзор известных ему мифов о Геракле на Западе[147].

Столь всеохватывающий маршрут, который приписывали Гераклу в его странствиях по Италии и Сицилии, равно как и обилие культовых мест, ему посвященных и считавшихся в древности реальным следом пребывания там героя, не должен нацеливать современных исследователей на поиск микенского присутствия во всех регионах, на которые указывает миф. Легенды о походе Геракла на крайний Запад за быками Гериона и возвращение его назад в Микены через Италию и Сицилию, хотя и связывают греческого героя с этими территориями, историческое зерно, которое можно было бы взять за основу, в них выявить слишком сложно. Но это отнюдь не означает, что предания возникали на пустом месте, только из стремления связать свой город, местность или народ с популярнейшим из героев. Не случайно ещё древние эрудиты пытались увидеть за мифологической формой историческое содержание, наивно отыскивая для каждого из мифических героев реальный прототип.

Так, Дионисий Галикарнасский, добросовестно передав все те рассказы о Геракле, которые квалифицируют как мифы, переходит затем к изложению «истории великих деяний Геракла», называя его «самым крупным предводителем своего времени» (I, 41). Дионисий сообщает, что почерпнул эту историю у «многих авторов». Геракл, по его словам, прошел во главе многочисленной армии «все страны близ Океана», изгоняя несправедливых тиранов, разрушая те из городов, жители которых причиняли беспокойство соседям или не соблюдали законов гостеприимства по отношению к чужеземцам, и устанавливая «законные правительства, законы и обычаи, полные мудрости», — короче говоря, «вводил жизнь цивилизованную, честную и общественную». Он строил города в пустынных странах, поворачивал русла рек, затоплявших поселения, прокладывал дороги через непроходимые горы и совершал многие иные деяния, «чтобы сделать всю землю и море проходимыми и облегчить торговлю для общественного блага» (I, 41). Повествуя о подвигах, приписываемых Гераклу в Италии, историк подчеркивает, что герой не мог пройти через неё с быками ввиду отсутствия удобных дорог и тем более не мог получать великих почестей только за то, что пересек полуостров. Он пришёл в Италию «во главе значительного войска, чтобы овладеть ею и привести к покорности народы этих областей после того, как подчинил Иберию» (I, 41); оставался же он здесь долгое время не потому, что его удерживала непогода, а потому, что «многие народы Италии не подчинились добровольно его владычеству», среди них особенно ожесточенно сопротивлялись воинству Геракла лигуры, многочисленный и воинственный народ, заселявший пограничные с Альпами земли. Лигуры не пускали Геракла в Италию, и бой с ними был столь жесток, что эллинам не хватило стрел (I, 42).

Победив лигуров, продолжает Дионисий, с помощью оружия Геракл открывает себе путь и в Италию. Одни города сдались ему сами, «особенно те, что были заселены эллинами или не были достаточно сильны, чтобы оказать сопротивление, другие — и таких было большинство — отчаянно сопротивлялись, и взять их удавалось лишь после долгой осады и многих сражений». В числе побежденных был и местный правитель Как — по мифу разбойник. Этот «весьма варварский» царек, считает Дионисий, закрепился на выгодных позициях, откуда совершал набеги на земли соседей; узнав, что войско Геракла расположилось лагерем на соседней равнине, он воспользовался для нападения ночным временем и захватил немалую добычу. Но вскоре греки осадили и захватили штурмом его твердыни. Варвар покончил с собой, а войско Геракла, разграбив захваченные крепости, овладело и соседними землями, заручившись союзом с Фавном, царем племени аборигенов, и аркадянами, прибывшими сюда незадолго до этих событий под предводительством Эвандра; захваченными землями Геракл наградил часть воинов, поселив их в Италии в качестве гарнизонов. Впрочем, Дионисию известно и мнение ряда авторов, согласно которому герой оставил в области будущего Рима двух своих сыновей — Палланта и Латина (I, 43).

Пока Геракл был занят этими делами, из Иберии успел прийти флот с другой частью войска. На месте его высадки Геракл основал город Гераклею, и Дионисий даже называет «точное» место — между Неаполем и Помпеями, где в его время находился город, заселенный римлянами и имевший надежный в любое время года порт (I, 44).

Когда полководец переправился с войском в Сицилию, оставленные им в Италии воины обосновались на горе Сатурна и в её окрестностях и вскоре «смешали свой образ жизни, свои законы и обряды с образом жизни, законами, обрядами аборигенов», как до них — пеласги и аркадяне Эвандра (I, 44–45).

Для Дионисия Галикарнасского, таким образом, мифы о Геракле — отражение военного предприятия, совершенного греками в отдалённом прошлом, причём историк считает возможным дать и хронологию этого предприятия, датируя его на полстолетия ранее появления в Лации Энея.

Объяснение, предложенное Дионисием, однако, не может пролить свет на то поразительное явление, что весь полуостров и примыкающие к нему острова настолько испещрены «следами» героя, что в Италии, например, трудно отыскать город, который не связывал бы прошлого своей территории или даже собственное происхождение с Гераклом или на худой конец с его сыновьями или друзьями. Микенский герой оказался самым популярным из мифологических персонажей на всем тирренском побережье — от Регия до Массилии.

Попытки осмыслить эту популярность имеют давнюю историю. Долгое время считалось, что столь широкое почитание Геракла в землях Запада — след великой греческой колонизации VIII–VI вв. И действительно, стремление греческих полисов связать свою предысторию с самым популярным из греческих героев нельзя сбросить со счетов, особенно в тех полисах, ойкисты[148] которых, как Дорией, основатель Гераклеи Минойской[149], или Архий, основатель Сиракуз[150], возводили свой род к Гераклу. Поэтому неверно было бы отрицать, что эпоха великой греческой колонизации наложила достаточно заметный отпечаток на мифологическую традицию о Геракле в землях Гесперии. Как справедливо отмечает Н. А. Чистякова, «в крайне трудных условиях греческого освоения западных земель память о страдающем, но всегда побеждающем Геракле была живым примером, утешением и идейной опорой первых поселенцев. Геракл прокладывал им дороги, вел их по труднодоступным и неисхоженным тропам, преодолевал водные преграды, усмирял и пугал грозных богов»[151].

В этой актуальной для переселенцев «доработке» образа Геракла не последнюю роль должен был сыграть популярнейший среди западных греков поэт Стесихор, живший во второй половине VII — начале VI в., т. е. в наиболее интенсивный период греческой колонизации. Из пятнадцати известных нам по сохранившимся фрагментам произведений этого поэта четыре были посвящены Гераклу. При значительной их фрагментарности невозможно установить, каковы напластования на первоначально сложившийся мифологический слой, тем более что изменения, которые обычно вносил Стесихор, носили двойственный характер. С одной стороны, в его произведениях мир западных колоний греков «жил прошлым своих метрополий, мифическая история которых интенсивно переосмыслялась, дополняясь новыми вариантами тем и мотивов», с другой — сами эти предлагаемые поэтом варианты не всегда были деталями, внесенными современниками Стесихора, а подчас оказывались «забытыми на материке и заслоненными гомеровским эпосом древними версиями мифов», ставшими по тем или иным причинам актуальными в землях Западного Средиземноморья[152].

Если ещё несколько десятилетий назад большинство исследователей склонялись к мысли о позднем внесении в картину странствий микенского героя событий, связывающих его с Сицилией и Италией, то с того времени, как отыскались следы бесспорного микенского присутствия на Эолийских островах, в Сицилии и Италии[153], стало возможным датировать первоначальное введение культа Геракла в западных землях микенской эпохой, делая его современным периоду создания основного цикла мифов о Геракле. Таким образом, стремление греческих колонистов подчеркнуть свою связь с Гераклом приобретает несколько иную окраску — оно уходит корнями в те предания, в основу которых легла мифологизированная реальность контактов западного и микенского миров. Но поскольку легендарная традиция относит к Италии наряду с преданиями о Геракле не менее древние мифы об аркадянине Эвандре, а к Сицилии — о критянине Миносе, было бы ошибкой искать в археологическом материале, подтвердившем факт существования микенских контактов с Западом, «маршрут» или «датировку» странствий Геракла. Археология позволяет говорить лишь об общей правомерности традиции, заставляя отказаться от мнения, что мифы о Геракле в Сицилии — поздняя, искусственная конструкция, появившаяся в оправдание захвата «потомком Геракла» Дориеем земель вокруг Эрикса, принадлежащих Гераклу по праву победителя.

Сложность выявления исторического зерна, лежащего в основе легенды об италийских и сицилийских перипетиях Геракла, усугубляется ещё и тем, что, хотя он и самый греческий из греческих героев, образ его синкретичен. Кроме тех побед, о которых так много говорили в древности, он совершил ещё одну — незаметную, но значительную, благодаря чему достиг популярности не только среди греческого, но и среди местного населения как колонизованных, так и не колонизованных греками земель: он победил множество мифологических персонажей негреческого происхождения и вобрал их в свой образ со всеми их аксессуарами. И произошло это столь органично, что, для того чтобы установить имена побежденных богов, науке нового времени пришлось проделать геркулесов труд.

Места побед Геракла над соперниками и конкурентами разбросаны по всему Западу — от Италии и Сицилии и до Испании, включая побережья Галлии на севере и Северной Африки на юге. На этом огромном по античным масштабам пространстве обнаруживаются следы предшественников Геракла, среди которых первое место принадлежит финикийскому Мелькарту.

Ещё в прошлом столетии на основании античной традиции о Геракле, возвращавшемся на родину с быками Гериона, немецкий историк Ф. Моверс пришёл к выводу, что маршрут Геракла отражает географию почитания на острове финикийского божества Мелькарта[154]. Но Ф. Моверс и его последователи совершенно некритично использовали данные топонимики, интерпретируя почти все топонимы острова как семитические. Финикийским заимствованием считали они и существовавший в Сиракузах обряд, по которому в воду бросали жертвенное животное, сравнивая этот обряд с пунийским обрядом Гамилькара, также связанным с тем, что животных топили в море[155]. Между тем сходный обряд был распространен у многих народов и не может быть интерпретирован как специфически финикийский. Однако открытия 60-х годов нашего века показали, что относительно финикийской основы приписываемого Гераклу пути с быками Гериона Моверс был прав. Эти открытия впервые подтвердили реальность финикийской (докарфагенской) колонизации на Западе.

В 1963 г. в Испании, у Алмупесара (провинция Гранада), был найден первый архаический финикийский некрополь VIII–VII вв., ставший особенно знаменитым благодаря обнаруженным в ряде могил египетским алебастровым урнам[156]. Годом позднее на том же средиземноморском побережье Испании близ устья реки Рио Велец на холме Тосканос удалось раскопать финикийское поселение того же периода[157]. Между 1963 и 1965 гг. возобновились раскопки на прилегающем к крайней западной точке Сицилии островке Сан-Пантелео, где в древности находилась пунийская Мотия[158]. Раскопки Мотии начинались ещё в 20-е годы нашего столетия, когда любителю старины Дж. Уайтайкеру, купившему этот небольшой островок, удалось за несколько сезонов выявить значительную часть древнего города, отнесенного им к карфагенской эпохе. Были вскрыты остатки зданий, датированных предположительно временем от VIII до VI в., небольшая (51 × 31 м) искусственная гавань, расположенная в бухте на южной стороне города, часть городской стены и некрополь VIII в. до н. э. Книгу о результатах раскопок Дж. Уайтайкер опубликовал в 1921 г.[159] На протяжении многих лет Мотия оставалась одним из самых многообещающих объектов Средиземноморья. Но научная экспедиция была туда направлена лишь в 1963 г., и после первых же удачных зондажей начались планомерные раскопки, возглавленные В. Тузой. Удалось почти полностью раскопать карфагенский город, нижние слои которого оказались финикийскими. Особенно хорошо сохранилась одна из улиц, по обе её стороны располагались дома, ремесленные и торговые помещения, святилище[160]. Но особый интерес вызвал находящийся за городской чертой тофет, систематически изучаемый под руководством А. Часки с 1964 г.[161] В отличие от известных ранее в различных частях Средиземноморья изолированных погребальных столбиков, возвышавшихся в память о жертвоприношении над захороненными урнами, здесь были обнаружены сотни урн с обуглившимися детскими костями, над которыми высились вотивные стелы. Впервые документируя масштабы жестокого ритуала, открытие, таким образом, пролило свет на традицию, донесенную до нас как классическими авторами, так и Ветхим заветом, сообщающими о погребении жертв в специально отведенных священных местах (тофетах), которые одновременно были и местами сожжения младенцев.

Вместе с тем обилие стел позволило не только глубже понять пунийское искусство вообще и его развитие на сицилийской почве в частности, но и открыло широкие перспективы для изучения более общей проблемы соприкосновения финикийской цивилизации с греческим и италийским миром.

Стелы имеют на передней стороне изображения (обычно высеченные, но иногда и нарисованные) — чаще это человеческие фигуры. Факт совершенно новый, поскольку на стелах, найденных в Карфагене, именно человеческие изображения чрезвычайно редки[162]. Стиль изображения самих фигур подчас настолько напоминает финикийские образцы, что они кажутся попавшими в Мотию из восточнофиникийского мира, минуя Карфаген, а подчас, напротив, в них ощущается влияние близлежащего греческого мира Сицилии[163].

Выделяются два основных образа: женская фигура в длинной гладкой одежде, поставленная фронтально (скорее всего, это финикийская богиня плодородия Астарта), и фигура мужчины с простертой вперёд рукой (жрец или какое-то божество) в высокой заостренной тиаре и одеянии, ниспадающем на отведенную назад ногу. Оба образа представлены в двух вариантах — реалистически и более схематично; нередко фигуры лишь очерчены контурной линией. Возможно, некоторые изображения просто не завершены, но, как полагает С. Москати, было бы неверно исключить умышленную абстракцию. Кроме изображений человека, мы находим на стелах Мотии схематические символы божества — от самых элементарных (таких, как квадрат или прямоугольник) до более сложных (например, стилизованное изображение согнутого человеческого тела). Эти стелы особенно похожи на карфагенские. Тенденции, которые так четко выявляет материал стел, прослеживаются и в других находках, подтверждающих то относительную автономию Мотии, то её связь с метрополией (Карфагеном) или даже непосредственно с восточнофиникийскими центрами, то греческое влияние, иногда столь значительное в терракотах, найденных на территории Мотии, что приходится говорить даже не о пунийском искусстве с вкраплениями в него греческих мотивов, а о собственно греческом производстве, будь то импорт или местная работа по греческим образцам[164].

На небольшом островке у юго-западной оконечности Сардинии был расположен другой пунический центр — Сульцис. Раскопки начинались там в 1954 г.[165], но систематически стали вестись лишь в 60-е годы[166]. На возвышении, рядом с выявленной уже крепостью, был обнаружен тофет, который можно сопоставить только с тофетом Мотии. Находился он у самой скалы и был соединен несколькими помещениями с крепостными стенами. Стратиграфия святилища позволяет четко различить фазы его развития начиная с VIII в. до н. э. Преобладание реалистических изображений человека над геометрическими сближает искусство Сульциса с Мотией, но в отличие от Мотии на стелах Сульциса заметнее греческое влияние. Впрочем, это специфика художественного производства Сульциса, а не Сардинии: в другом сардском центре производства стел, Норе, греческое влияние вообще не засвидетельствовано. Особенно ощущаются греческие мотивы в постоянно встречающемся на стелах изображении женщины с диском, прижатым к груди: они — и в появлении двух колонн с небольшим фронтоном и акротериями, между которыми поставлена женская фигура, и в складках её одежды. Правда, есть стелы, где женщина с диском трактована примитивно и схематично, но их немного. Что касается изображений мужских фигур, они в тофете Сульциса редки и все в восточном стиле, без каких бы то ни было греческих черт. Это или фронтально стоящая фигура, или фигура, изображенная в движении в профиль. Сравнительно широко представлены стелы с изображениями животных, чаще всего баранов. С геометрическим орнаментом найдено всего несколько стел [167].

Тофет, с которого начались раскопки Сульциса, составляет лишь небольшую часть древнего поселения. О значительности города свидетельствуют мощные участки стен, остатки порта с искусственной дамбой, соединяющей его с материком, и само расположение на «высоте». Функции такой «высоты», по справедливому замечанию С. Москати, были не столько религиозными, сколько военными. Обширный участок долины занимал некрополь[168].

Новые перспективы в изучении финикийско-пунической колонизации Запада открыли раскопки на юге Сардинии в Монте Сираи, начавшиеся в 1963 г. после случайной находки годом раньше нескольких карфагенских стел. Впервые был обнаружен выдвинутый на четыре километра от морского побережья форпост финикийского владычества в Сардинии. Эта крепость, воздвигнутая в VII в. до н. э. выходцами из Сульциса на месте захваченного и разрушенного ими нурагического центра, была окружена мощными стенами, во многих местах упиравшимися в естественную скалу. Находясь на вершине холма, она господствовала над всей окружающей местностью, защищая колонистов побережья от неожиданных нападений местного населения, оттесненного в горы внутренней части острова. В пределах городских стен располагался акрополь, вход на который открывался узкими воротами с башнями по краям. На территории акрополя находилось святилище, за ним — жилой квартал, храм с тофетом и некрополь с выбитыми в скале могилами[169]. Перед нами, таким образом, небольшой военный центр, в котором жил гарнизон с семьями и в то же время было налажено художественное производство.

Местное население не примирилось с появлением в его землях финикийской крепости, и слой со следами разрушений свидетельствует о том, что одно из нападений в VI в. до н. э. увенчалось успехом; разгром оказался настолько сокрушительным, что крепость была восстановлена не ранее, чем через полстолетия. Но вскоре финикийцам пришлось уступить её карфагенянам, повсеместно занявшим места поселений финикийцев. Первое время карфагенская крепость продолжала жить по-прежнему, сохраняя привычное производство. Интересно отметить, что если стелы тофета близки к образцам Сульциса, то терракоты или повторяют типы, известные в Карфагене, или аналогичны ближневосточным. Это позволяет не в меньшей мере, чем для Сицилии, говорить о прямых связях крепости с Финикией даже в период карфагенского господства в Сардинии, выделяя из финикийско-пунических памятников чисто финикийский элемент[170].

Раскопки Сульциса и его крепости в Монте Сираи дают исключительно интересный материал для понимания отношений финикийских и сменивших их карфагенских колонистов с местным населением. Финикийцам, занимавшим узкую прибрежную зону, не удалось подчинить себе нурагическое население острова: сил колонистов, чьи метрополии находились на другом конце Средиземноморья, было явно для этого недостаточно. Карфагенская экспансия, напротив, была успешней — и потому, что карфагеняне имели опыт борьбы с ливийцами и нумидийцами Африки, и потому, что Карфаген был близко и колонисты всегда могли рассчитывать на помощь. В результате финикийско-пунический центр в Монте Сираи постепенно утратил своё военное значение: уже не имея необходимости защищать Сульцис с тыла, карфагеняне передают бывшую крепость замиренным сардам, и вплоть до I в. до н. э. она существует как обычное сардское поселение. Вместе с тем только в период карфагенской колонизации наблюдается взаимное влияние религиозной идеологии. Так, в карфагенских могилах Монте Сираи иногда появляется у входа символ чисто пунической богини Танит, но в перевернутом виде, подобно тему как в древнейших могилах местного населения символы богов изображались перевернутыми. В то же время среди сардских бронзовых статуэток мы встречаем фигурку солнечного божества в образе воинственного Мелькарта, но с сардскими атрибутами власти. Финикийский Мелькарт в его сардском переосмыслении был отождествлен греками, посещавшими побережье Сардинии в карфагенскую эпоху, с другом Геракла Иолаем, возможно, потому, что одно из главных племен острова называлось «иолаи».

Все эти многочисленные открытия коренным образом изменили ситуацию в' области изучения финикийской колонизации. К разрозненным сообщениям античных авторов прибавились археологические данные, причём не одного, а нескольких регионов Западного Средиземноморья, которые подтвердили, что ещё до захвата в VI в. до н. э. тех же земель карфагенянами финикийцы активно их осваивали синхронно с появлением в Сицилии первых греческих колоний. Более того, недавними раскопками греческого поселения, известного античной традиции как древнейшее[171], на лежащем в Неаполитанском заливе островке Питекусса (Искья) были неожиданно обнаружены типично финикийские захоронения и даже финикийские надписи[172]. Тот факт, что финикийцы были «вкраплены» среди греческого населения колонии Питекуссы, позволяет думать о практике проживания в местных поселениях и тех финикийцев, о которых Фукидид (VI, 2, 6) писал, что они жили до массового прибытия греков на мысах и островках вокруг всей Сицилии.

Первую фазу финикийской колонизации Запада С. Москати документирует находками в Центральном Средиземноморье, относя начало финикийской экспансии к концу II тысячелетия до н. э., и приходит к выводу, что финикийские мореходы плыли в Иберию вдоль побережья Ливии. От этого главного маршрута в районе будущего Карфагена или несколько ближе к Египту отрезок пути вел через острова Пентеллерия и Мальта к Сицилии, а затем через Сардинию к Балеарским островам[173]. В отличие от С. Москати французская исследовательница К. Пикар полагает, что финикийские корабли, отправлявшиеся из Тира, проплывали мимо Кипра, вдоль южного побережья Малой Азии, мимо Греции, вдоль южного берега Италии, обходили опасный Мессинский пролив и плыли вдоль восточного берега Сицилии; после Сицилии путь раздваивался: один маршрут проходил вдоль северного побережья Ливии, другой (северный) пролегал мимо Сардинии к южному побережью Галлии и затем вдоль Балеарских островов к конечному пункту — Иберии[174].

Таким образом, активное проникновение финикийцев в Иберию и в земли на пути к этому богатому серебром полуострову до колонизации тех же регионов карфагенянами доказано археологически, и это дает основание говорить о почитании там Мелькарта. Правомерность вывода о слиянии в греческих мифах приписываемых Мелькарту деяний с подвигами Геракла на Западе подтверждает тщательный анализ Ю. Б. Циркиным гораздо более скудной традиции, касающейся Испании[175]. Исследователь убедительно доказывает, что за описанием у римского поэта Силия Италика подвигов Геракла, изображение которых украшало ворота гераклейона в иберийском городе Гадесе, стоят подвиги Мелькарта[176].

Вместе с тем открытие в Сицилии микенских памятников требует по возможности четкого разграничения микенского Геракла и финикийского Мелькарта, с ним отождествленного. Однако пока единственно надежный критерий для подобного разграничения — критерий географический. Восточная часть острова, где были обнаружены микенские памятники, является преимущественно областью почитания микенского Геракла, а Западная Сицилия, где таких памятников не найдено и где есть многочисленные топонимические следы финикийского присутствия, — регион финикийского Мелькарта. Естественно, это не исключает в ряде случаев контаминации образов: в позднейшей обработке мифов греческими колонистами микенский Геракл и финикийский Мелькарт, почитавшийся до греков в Сицилии, должны были слиться в единый образ.

Ещё более сложную картину почитания Геракла дает Италия с её множественностью народов и культур. В Южную Италию, где существовали микенские колонии, культ Геракла, скорее всего, был занесен микенцами. В Средней Италии независимо от них могли жить переселившиеся на полуостров пеласги, которых Геродот считал учителями эллинов во всех областях светских и религиозных знаний (II, 51 и след.). О почитании Геракла, в Италии уже в глубокой древности известно по смутным преданиям, сохраненным поэтами и историками времени Августа, особенно Вергилием и Дионисием Галикарнасским. Древнейшую надежную документацию дают этрусские иконографические и эпиграфические памятники.

На этрусский слой в формировании мифов о Геракле было обращено внимание в 20-е годы нашего столетия[177]. Впервые Геракл под этрусским именем Херкле представлен на бронзовой облицовке колесницы конца VII в. до н. э., найденной недалеко от Перуджи. А уже к V в. относятся многочисленные изображения Херкле на этрусских зеркалах, скарабеях, геммах, показывающих его как в ситуациях, близких к греческим мифам, так и совсем на них не похожих[178].

Почитание этрусского героя значительно в большей мере, чем контакты Италии с микенским миром, объясняет то обилие в Италии святилищ, алтарей и просто священных мест, связанных с Гераклом, о котором сообщает Дионисий Галикарнасский.

Именно поэтому и у Стесихора, и у историков Сицилии, опиравшихся как на местную традицию, так и на представления, привезённые колонистами с родины, мифологический сплав должен был быть особенно пестрым, и поэтому выявить его составные элементы очень непросто. Колонистам предстояло ассимилировать и переосмыслить все, что имело отношение и к этрусскому Херкле соседней Италии, и к финикийскому Мелькарту, которого греки издавна отождествляли с Гераклом[179], и к наиболее древнему из образов этого героя — Гераклу микенскому.