Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 2. Острова Эола

Легенды, известные нам из произведений античных поэтов и историков, остались теми же, что и двести, и триста лет назад. При всём желании нельзя отыскать у Гомера или Вергилия и их комментаторов что-либо новое по сравнению с временами Луи де Бофора или Б. Нибура. Однако даже после коренного пересмотра отношения к заложенной в легенде информации в результате открытия крито-микенских древностей конкретная трактовка отдельных легенд продолжает меняться буквально на глазах.

Всего лишь четверть века назад известный французский археолог Р. Блок так оценивал труд не менее известного историка Ж. Берара, который на основании легенд утверждал, что в микенский период между Западом и Востоком существовали контакты: «Труд Берара дает документацию, относящуюся к легендам, связанным с примитивными народами Италии. Однако, признавая заслуги этой великолепной книги и её автора, личного моего друга и выдающегося ученого... я не могу принять его теорию действенной предколонизации в микенский период»[59]. Опровержение этих устоявшихся взглядов пришло с Эолийских островов.

Островами Эола или Липарскими островами называли в древности группу из семи небольших островков к юго-западу от Сицилии. Греческие колонисты появились здесь поздно, в 580 г. до н. э., уже после того, как греками были освоены Южная Италия и Сицилия — ведь острова эти лежали в море, не случайно носившем имя этрусков-тирренов, нетерпимых к соперникам и безжалостно топивших греческие корабли, когда те оказывались в подвластных им водах. Сицилийский историк I в. до н. э. Диодор[60] рассказывает, что эллины застали на самом крупном из островов архипелага — Липаре — пятьсот человек, чей образ жизни не был похож на образ жизни других народов Италии и Сицилии, известных грекам: земли свои и на Липаре и на остальных островах архипелага они обрабатывали сообща, и, пока одни трудились на полях, другие по очереди охраняли на кораблях остров от морских разбойников, тех самых тирренов, которые были причиной длительной изоляции острова. По словам Диодора, жители Липары относили себя к потомкам Эола, хотя первыми поселенцами острова считали спутников Динара, сына царя авзонов Авзона. Липар, когда против него восстали братья, покинул со своим отрядом Италию и поселился на одном из островков моря, которое называлось в те времена Авзонским. Он дал своё имя этому безымянному острову и построил на нём город того же названия. Когда Липар достиг старости, в основанный им город прибыл грек Эол, женился на дочери Липара и унаследовал его царство.

Согласно другой версии, передаваемой также Диодором[61], первым властителем острова был не италиец Липар, а потомок царя Девкалиона Эол. Как и Эол первой версии, он тоже был эллином, но выросшим в одном из городов Италии — Метапонте. Мать его, Арна, возлюбленная бога морей Посейдона, была изгнана отцом из Фессалии и поселилась в Метапонте, где и родились близнецы Эол и Беот. Усыновленные по совету оракула метапонтийцем, в доме которого поселилась Арна, братья, возмужав, захватили власть в городе, но впоследствии были вынуждены бежать от восставших против них горожан. Беот, вернувшись на родину матери, унаследовал царство деда, получившее с тех пор название Беотии, а Эол обосновался на островах Авзонского моря, которым дал своё имя, и на одном из них воздвиг город Липару.

Диодор, а за столетие до него Полибий отождествляли эти острова с тем легендарным плавучим островом, окруженным медными стенами, на котором в чертогах поднимавшегося на высоких колоннах дворца гомеровский владыка ветров Эол оказывал гостеприимство Одиссею[62].

На двух из этих островов, Стронгилле и Гиере, действовали вулканы. Близость царицы вулканов — сицилийской Этны наводила в древности на мысль, что эолийские вулканы соединяются с ней пролегающим под морским дном каналом. Не раз мореходы видели, как то из одного, то из другого кратера вырываются огненные вихри, выбрасывая песок и мелкий камень. Обитатели Гиеры научили когда-то греческих мореходов определять погоду по состоянию вулканов. Перед тем как подуть южному ветру, весь островок окутывало таким мраком и туманом, что скрывался из виду берег соседней Сицилии. О приближении северного ветра предупреждало яркое пламя над кратером и глухой подземный гул. Только когда ожидался легкий зефир, кратер был сравнительно спокоен. Так писали Полибий и Диодор, отдалённые почти тысячелетием от эпохи Гомера, согласно которому владыка острова Эол вручил скитальцу Одиссею мешок с ветрами, оставив на свободе лишь легкий западный зефир, чтобы помочь герою вернуться на родину[63].

Ко времени Полибия и тем более Диодора уже нельзя было предсказать ветер, глядя на эолийские вулканы, их вид перестал меняться[64].

Рассказ об удивительных особенностях липарских вулканов относился к далёкому прошлому. Не случайно речь в повествовании идет лишь о южном, северном и западном ветрах; что касалось ветра восточного, надувавшего паруса кораблей, приставших к Эолийским островам, им греки не интересовались — он уже привел их к цели. Отсутствие интереса к восточному ветру свидетельствует о времени, предшествовавшем великой греческой колонизации, когда путь греческих мореходов далее на запад ещё не лежал.

Былые особенности этих уникальных вулканов и дали основание Полибию считать, что гомеровский образ Эола, хотя и кажется «чистейшей басней», на самом деле содержит намек на действительную способность жителей острова предсказывать ветра[65]. Рассказ о чудесном мешке с ветрами, помогшем Одиссею избежать опасностей, которыми чревато бурное море, Полибий интерпретирует как поэтический образ: «Эол заранее давал указания относительно того, как выйти из пролива, опасного своими водоворотами, приливами и отливами, и за то был наименован владыкою ветров и царем их»[66]. Более века спустя Диодор, а затем и Страбон присоединяются к этому мнению[67]. Диодор утверждает, что это был тот самый Эол, который унаследовал власть над островом благодаря браку с дочерью италийца Липара, и именно он благодаря тщательному наблюдению за огнём вулканов постиг искусство точно предсказывать направление ожидаемых ветров, «за что создателями мифов назван владыкой их и правителем», и он же научил мореходов обращаться с парусами[68].

Полибий, Диодор, Страбон искали у Гомера связь с реальностью и стремились обнажить эту реальность, очистив её от фантазии. Но мнение их не было общепринятым и в древности. Ещё до Полибия, в начале эпохи эллинизма, когда ушла в прошлое простодушнонаивная вера в богов, заставлявшая благоговеть перед каждым словом Гомера, наиболее решительные критики старых мифов отказывались видеть в песнях аэда какую бы то ни было историческую основу. Так, знаменитый александрийский географ Эратосфен, живший незадолго до Полибия, утверждал, что «только тогда можно было бы открыть места странствий Одиссея, когда удалось бы отыскать кожевника, который тачал мешок для ветров»[69].

Полное отрицание исторической основы легенды, не будучи популярным в древности, стало господствующей точкой зрения в науке XIX в. Миф об Эоле от начала до конца был объявлен не более чем греческой фантазией, и мнение это не поколебалось, даже когда нашла подтверждение историческая основа легенд о Крите и Миносе.

Даже в 40-х да и 50-х годах нашего века совершенно одиноко звучал голос французского исследователя Ж. Берара, убежденного, что рассказы Гомера о плаваниях Одиссея в западных морях отражали историческую реальность контактов между Западным и Восточным Средиземноморьем, существовавших в крито-микенском мире[70]. Само название Эолийских островов историки отказывались связывать с гомеровским мифом. Считалось, что поскольку одного из сыновей Эола традиция называла правителем Лесбоса, то именно этот остров Эгеиды имел в виду Гомер. Лишь после колонизации Эолийских островов (580 г. до н. э.) греки «перенесли» остров «повелителя ветров» к берегам Сицилии[71].

Изменили отношение к этой легенде, положив конец более чем двухтысячелетнему спору, открытия на Эолийских островах, где с 1947 г. на протяжении нескольких десятилетий работала экспедиция под руководством Л. Бернабо Бреа.

Луиджи Бернабо Бреа начал свою деятельность на прославивших его островах, будучи уже опытным археологом: он работал в разных местах Средиземноморья — от Эгеиды, где участвовал в экспедиции на острове Лемнос, до Северной Италии, где раскапывал в Лигурии пещеру Арена Кандида, знаменитую палеолитическими росписями. И, когда почти сорокалетний ученый был назначен хранителем древностей Западной Сицилии, он избрал для исследования небольшой вулканический архипелаг не потому, что ждал от него сенсаций, а скорее чтобы уничтожить белое пятно на археологической карте вверенного ему региона.

Результаты раскопок превзошли все ожидания и всколыхнули научный мир не только Италии: публикация в 1948–1950 гг. материалов по итогам первых открытий вызвала международный резонанс. Находки на Эолийских островах стали ключом к пониманию древнейшего прошлого всего Центрального и Западного Средиземноморья, ибо преемственность культурных слоев, там изученных, оказалась самой полной из известных нам в этом обширном регионе. На Липаре культурный слой, слагавшийся в течение 5 тыс. лет — с появления там в среднем неолите человека, — достигает порой девятиметровой толщины — высоты трехэтажного дома! Картину, воссозданную в результате раскопок на Липаре, дополнили открытия, сделанные на более мелких островках архипелага — Салине, Филикуди, Панарее, Стромболи[72]. Это дало возможность внести ясность и в раннюю историю Сицилии и Италии, уточнив чередование археологических культур в этих землях, увидеть, сколь тесно они были связаны с Восточным Средиземноморьем — по крайней мере начиная с неолита[73]. Ранненеолитическая культура тисненой керамики распространялась на запад из какого-то единого центра Ближнего Востока, скорее всего, как полагает Л. Бернабо Бреа, из Сирии или Южной Анатолии. Затем оттуда же пошла вторая волна неолитической керамики, границей распространения которой стали Эолийские острова. По всему Средиземноморью оказалось теперь возможным проследить также разрыв между неолитической и энеолитическими культурами: для керамики с широкими бороздками, типичной для энеолита Эолийских островов и Сицилии, были найдены параллели керамики, появившейся в анатолийской среде. А тот факт, что для керамики сицилийского энеолита была характерна техника чёрной росписи по блестящему красному фону и она имела прототип в неолите Балканского полуострова, позволил Л. Бернабо Бреа выдвинуть гипотезу о внесении её в Сицилию народами, переселившимися сюда с Балкан в начале века металлов.

Но главное, что дали раскопки Л. Бернабо Бреа, — это открытие в слоях бронзового века значительного числа фрагментов керамики, характерной для высокоразвитой микенской культуры и свидетельствующей уже не о типе керамики, внесенной в ходе миграций древних народов, а о торговых контактах с цивилизацией, достигшей на Пелопоннесе расцвета в середине II тысячелетия до н. э., когда в Микенах, Пилосе, Тиринфе и других воспетых Гомером городах существовали мощные крепости и дворцы микенских правителей.

Первые древнейшие находки микенской керамики, обнаруженной на Эолийских островах, относились к концу среднеэлладского времени, основная её масса принадлежала к началу позднеэлладского и лишь несколько фрагментов не без колебания датировали серединой позднеэлладского периода, т. е. речь шла о времени между 1600 и 1400 гг.[74] Но уже очень скоро дальнейшее исследование позволило «опустить» нижнюю границу находок керамики до XIII в. до н. э.[75] В основном это была продукция протомикенских мастерских континентальной Греции, что не исключало принадлежности какой-то её части минойскому Криту[76].

Значит, рассказ Гомера об острове Эола мог восходить к тому далёкому для самого поэта прошлому, когда складывались первые связи древнейших эллинов с Сицилией и Южной Италией и греческие корабли заплывали со своими товарами в западные моря. Эти связи прервались по крайней мере за четыре-пять столетий до Гомера, и реальный мир неведомых его современникам земель приобрел мифический ореол.

Может быть, потому и сложился у Гомера образ Эола как повелителя ветров, что с именем реального правителя одного из островов далёкой Гесперии причудливо соединялись дошедшие в песнях аэдов рассказы микенских купцов об удивительных свойствах вулканов, как бы «диктовавших» свою волю ветрам.

Благодаря раскопкам оказалось возможным установить не только хронологию, но и характер микено-эолийоких контактов. Древнейшее поселение возникло на самом крупном из Эолийских островов — Липаре в XVIII в. до н. э. Сначала оно занимало долину, но в XVI в. переместилось на акрополь. На его вершине фрагменты микенской керамики многочисленны, тогда как в долине не обнаружено ни одного. Следовательно, первые контакты микенского мира с островами следует отнести ко времени переселения жителей Липары на акрополь. XVI в. до н. э. — это как раз то время, когда возникшие столетием раньше раннерабовладельческие государства Пелопоннеса — Микены, Пилос, Тиринф — достигли наивысшего могущества, продлившегося до середины XIII в.

Первые контакты микенцев с жителями Эолийских островов были мирными: поселения островитян в период ранней бронзы открыто лежали на плодородных берегах, их обитателям были неведомы заботы о защите. Но с XIV в. до н. э. они неожиданно исчезают, а поселения средней бронзы возникают в местах, нередко неудобных, зато неприступных, представляющих собой естественные крепости.

Значит, населению пришлось думать о защите. Над ним нависла какая-то угроза с моря. Может быть, из Италии? А может быть, первые торговые суда микенцев после покорения ими критян сменились флотилиями искателей наживы, стремившихся закрепиться на островах и покорить их население?

Наряду с местной керамикой периода средней бронзы археологи находят на Эолийских островах в большом количестве италийскую и микенскую, местная же теряет оригинальность и частично приобретает микенские черты. Иногда местные мастера, подражая микенским, копируют на своих сосудах знаки крито-микенского письма[77]. Таким образом, археологический материал ясно показывает, что период средней бронзы был для Эолийских островов временем наиболее активных связей с Эгейским миром. Но удалось ли микенцам обосноваться на островах? Прямых свидетельств этому нет. Однако заставляет задуматься до сих пор не объясненный факт появления в нескольких километрах от Эолийских островов, на противолежащем берегу Сицилии, в местечке Милаццо, захоронений в больших глиняных пифосах. Такой обряд не зафиксирован ни на остальной территории Сицилии, ни в Южной Италии, ни на Эолийских островах. Зато похожий обряд захоронения существовал на Крите и встречается в Трое[78].

Было бы неосторожно на основании этого факта делать категоричный вывод о микенской колонизации Эолийских островов и соседних берегов Сицилии. Но нелишне вспомнить, что XIV — начало XIII в. до н. э. — время максимального могущества микенских владык и наиболее активной и успешной ахейской экспансии. К XIV в. относится появление на Крите ахейцев, что четко зафиксировано археологически, а в мифологии отмечено появлением чисто греческих имен; середина XIII в. до н. э. ознаменована грандиознейшим по тем временам походом ахейцев в земли Малой Азии, нашедшим отражение в сказаниях о Троянской войне. Поэтому пет ничего невероятного в предположении о возможной колонизации микенцами Эолийских островов, тем более что и Гомер, отталкиваясь от преданий именно той эпохи, повествует о правлении здесь не местных династов, а грека Эола.

Период средней бронзы на островах (1400–1250 гг.) завершился каким-то опустошительным вторжением, подобным тем, какие пережил эгейский мир в XVI и XII вв. О нём можно судить по следам пожара, отделяющего слои культуры средней бронзы от следующей за ней культуры позднего бронзового века[79]. Новая культура резко отличается от предыдущей. Меняется характер жилищ (хижины приобретают овальную форму и намного больший размер), совершенно иной становится керамика. Ничего не напоминает ни местную культуру, ни культуру соседней Сицилии. Зато очень ясно прослеживаются черты сходства с культурой континентальной Италии. Это дает основание для вывода, что причиной гибели культуры средней бронзы была не природная катастрофа, подобная той, которая дважды разрушала дворцы минойского Крита, а переселение на юг воинственных племен Северной и Средней Италии. Тогда приобретает реальность передаваемый Диодором в двух версиях рассказ о заселении Эолийских островов, которому раньше не придавалось значения. А между тем, видимо, не случайно заселение островов в обеих версиях приписывается выходцам из Италии, хотя в первой версии властителем острова назван италиец Липар, а грек Эол сделан его преемником; во второй — Липар отсутствует и первым поселенцем становится выросший в Италии грек, тоже носящий имя Эол. В передаваемых Диодором местных преданиях находят отражение споры древних о заселении Эолийских островов, и современная археология помогает разрешить эти споры. Если же обратиться к археологии Сицилии, то и там с середины XIII в. до н. э. наблюдается аналогичная картина проникновения субапеннинских элементов. Л. Бернабо Бреа предлагает связать их с появлением в Сицилии сикулов и моргетов, о которых тоже писал Диодор[80].

Это было время великого переселения пародов конца II тысячелетия до н. э. И подобно тому, как в Средней Греции и на Пелопоннесе двигавшимися с севера воинственными племенами были сметены микенские дворцы, так и здесь хлынувшие с севера племена сикулов обрушились на крепости острова, называемого когда-то Тринакрией (Треугольной), затем Сиканией (по населявшему её народу) и, наконец, Сицилией. Вместе с сикулами на юг двигались моргеты, оставившие о себе память в названии сицилийского города Моргантина, и авзоны, которые укрепились на южной оконечности полуострова и на Эолийских островах, дав близлежащему морю название Авзонского. Это было ещё до того, как в Италии появились этруски-тиррены и та же акватория стала частью обширного Тирренского моря. Значит, италийское племя авзонов можно вслед за традицией связать с историей островов, лежащих в море, когда-то носившем их имя.

Археология помогает понять истоки и второй версии заселения Эолийских островов. На Пелопоннесском полуострове, в табличках Пилоса, среди перечисления колоний этого микенского центра было обнаружено название Метапонта. Ме-та-по — так звучало оно в линейном письме В, которым пользовались населявшие Пелопоннес ахейцы. Подтверждает микенскую колонизацию района в XIII в. до н. э. и анализ найденных на территории Южной Италии сосудов этого периода[81]. Это позволяет думать, что наряду с миграцией среднеиталийских племен, которую традиция[82] и археология относят к XIII в., могли происходить и перемещения оседавших на юге колонистов. И, может быть, делая Эола во второй версии сыном Посейдона, предание как раз и отражает реальность морских странствий, приведших отдельных микенских переселенцев в западные земли и моря. И тогда версия, выделившая из общего потока италийских переселенцев этот небольшой ахейский ручеек, не случайно создана именно жителями Динары, в то время как для населения соседней Сицилии ясна лишь общая картина перемен на соседнем архипелаге.

Так снимается кажущаяся противоречивость двух версий, и одновременно местное предание об Эоле, правителе Эолийских островов, неожиданно сближается с легендой о гомеровском Эоле, уходящей корнями в микенское время. Мифическая традиция о контактах италийско-сицилийского и эгейского миров, на первый взгляд столь далёкая от реальности, в результате раскопок Л. Бернабо Бреа обрела плоть, и прав был один из исследователей древней Сицилии, итальянский ученый Э. Мании, считая, что именно с Эолийских островов «пришло опровержение тем, кто отрицал легендарную колонизацию»[83].

Многочисленные находки керамики на Эолийских островах подтвердили их древние контакты с Эгеидой и заставили археологов искать микенские следы и в тех районах Сицилии и Южной Италии, которые легенды связывали с крито-микенским миром. Прежде всего переосмыслены находки микенской керамики, сделанные ещё в конце прошлого века пионером первобытной археологии Сицилии Паоло Орси близ Сиракуз в слоях средней бронзы[84].

Помимо легенды об Эоле, к землям, называвшимся в древности Гесперией, относится ещё несколько циклов легенд. Часть из них донесена Гомером, часть сохранилась в передаче прозаиков. И, подобно преданию об Эоле, уже в древности они воспринимались по-разному. Над ними иронизировал Эратосфен, но вместе с тем такой серьёзный историк, как Полибий, а вслед за ним и Страбон тщательно искали на карте Сицилии и Италии места связанные с легендарными приключениями и передвижениями героев, особенно гомеровских, полагая, что «Гомеру не свойственно сочинять пустые чудесные рассказы, не имеющие никакой опоры в действительности»[85], и что «он взял из истории основу своих рассказов», соединив «мифический элемент с действительными событиями»[86]. Страбон, посвятивший Сицилии специальную книгу своей «Географии», считал одной из основных задач поиск тех местностей и лиц, о которых упоминал поэт[87].

Широко используя, как это сейчас выяснено[88], Посидония, Страбон, как и за полтора столетия до него Полибий, полемизирует с александрийскими филологами эллинистической поры, полностью отрицавшими гомеровскую географию[89], но одновременно критикует и излишнее легковерие тех, кто принимает гомеровскую переработку материала за историю, а не за поэтические образы, созданные на её основе[90]. Извлекая историческое зерно из этого мифологического сплава, Страбон вслед за Полибием демифологизирует Эола, пытается реалистически осмыслить образы чудовищ Сциллы и Харибды и т. и. Так, гомеровское описание Харибды, по его убеждению, — опоэтизированный образ реальных течений в проливе между Сицилией и Италией; циклопы и лестригоны — просто негостеприимные народы, владевшие землями близ Этны и Леонтин, а рассказы об Океане, о гостеприимстве, оказанном Одиссею волшебницей Киркой, нимфой Каллипсо, не более чем явные небылицы[91]. При этом, как считает Полибий, а вслед за ним и Страбон, Гомер «рассказывает о Сицилии то же, что и все историки, пишущие о местных достопримечательностях Италии, Сицилии и их окрестностях»[92]. Мы, не знаем, какие сведения содержали не дошедшие до нашего времени труды сицилийских историков по всем этим вопросам, но известно, что один из самых первых сицилийских авторов, Антиох Сиракузский, начинал свой труд с мифического царя сиканов Кокала, современника столь же мифических Миноса и Дедала[93]. Реплика Полибия, имевшего возможность ознакомиться с сицилийской литературой, позволяет думать, что авторы, излагавшие историю Сицилии и Южной Италии, описывали памятники и места, которые традиция связывала с эгейско-анатолийским миром.

Страбон побывал в описанных им местах. И он сообщает, что наряду с рассказами писателей, касавшихся гомеровских тем, существовало «множество различных преданий», которые, по его мнению, самим фактом своего появления доказывали, «что это не выдумки поэтов и историков, а следы, оставленные реальными людьми и событиями»[94].

Предания эти, как явствует из «Географии» Страбона, связались с определенными географическими названиями, местностями, памятниками, святилищами. Во времена Страбона путешественнику показывали множество подобных «достопримечательностей», особенно связанных с именами Геракла или троянских и греческих героев, которых переменчивая судьба занесла к далёким берегам Гесперии. Видел эти достопримечательности и Дионисий Галикарнасский. Посвящая свой обширный труд римским древностям, оп хотел запечатлеть в нём все памятники старины. Эти памятники и памятные места сохранились и в следующем столетии. Во всяком случае, те из Них, которые имели то или иное отношение к сюжетам, затрагиваемым Плутархом и Павсанием, неизменно фиксируются этими авторами. Исчезновение на протяжении доступного нашему наблюдению времени тех или иных достопримечательностей — скорее исключение, обусловленное какими-либо политическими соображениями. Единственный известный нам со слов Диодора случай — это уничтожение так называемой гробницы Миноса при расширении Агригента Фероном (IV, 79, 4).

Независимо от того когда возникают приписываемые древнейшим героям святилища и установлены места их почитания, само наличие такого рода мест свидетельствует об устойчивой традиции, отражавшей несколько воли то более, то менее прочных контактов между населением Западного и Восточного Средиземноморья задолго До начала великой греческой колонизации VIII–VI вв.

Следы этих контактов сохранились в топонимике, в преданиях об основании отдельных городов, в наличии святилищ, алтарей и просто приписываемых гениям вещей, которые показывали в храмах[95].

Если до раскопок на Эолийских островах все топонимы, ведущие на Балканы или в Малую Азию, связывались исключительно с греческой колонизацией VIII–VI вв., то с середины 50-х годов появилась настоятельная необходимость археологического изучения древнейших слоев тех мест, куда вела традиция.

Новые раскопки в Сицилии и Южной Италии охватили далеко не всю «географию» мифов. И первые их результаты были неоднозначны. В ряде случаев археологи оказались перед множеством новых вопросов, не разрешив прежних. Однако главное было сделано: началось систематическое изучение древнейших слоев в тех районах, где миф открывал перспективу для поиска.

Под новым углом зрения были переосмыслены и некоторые итоги раскопок греческих центров, изучавшихся раньше без учета возможной предколонизации в микенское время. В частности, одно из самых интересных наблюдений касается греческих колоний юга Италии, точнее, давно известных святилищ, находившихся за городскими стенами, нередко на значительном расстоянии. Вызывало недоумение, что культы богов в них несколько отличались от культов тех же богов в метрополиях. Это обычно объясняли тем, что греки использовали священные места, существовавшие до них, и заимствовали отдельные детали местных культов. Однако итальянский исследователь Дж. Пульезе Каррателли обратил внимание на то, что все без исключения божества, почитавшиеся в этих «внегородских» святилищах, принадлежат к древнейшему, ещё микенскому пантеону: в Кротоне, Метапонте, Посейдонии — это Гера, в Регии — Артемида, в Локрах — Персефона, в Элее — Афина. К тому же все эти святилища расположены на мысах. Следовательно, можно предположить, что они возникали вместе с укреплениями первых поселенцев[96].

Полтысячелетия контактов, прекратившихся лишь в последней трети XI в. до н. э., должны были стать фактором, ускорявшим процесс разложения родоплеменных отношений и складывания классовых обществ у народов Южной Италии Сицилии. Существовавшие до недавнего времени представления о догреческой Гесперии как о мире, заселенном лишь примитивными племенами, не имеют под собой оснований. И если мы хотим представить себе этот мир, отталкиваясь от археологического материала и реабилитированной им традиции, то следует говорить о том, что во II тысячелетии до н. э. наряду о теми племенами, стоявшими на низком уровне общественного развития, которые дали толчок к рождению мифов о лестригонах или циклопах, могли существовать уже и раннерабовладельческие государства, отголосок истории которых мы видим в преданиях о царстве Эола на Эолийских островах или сиканов в Сицилии.