Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 7. Загадка элимов

Согласно античной традиции, к моменту появления греческих колонистов Сицилия была заселена тремя народами — сиканами, сикулами и элимами. Элимы занимали ту же западную часть острова, куда вторгшиеся из Италии сикулы оттеснили древнейшее сиканское население[280].

О том, что народ этот, численность которого (судя по занимаемой территории) была невелика, появился в Сицилии позднее сиканов, можно заключить уже на основании того, что древнейшей мифологической и литературной традиции он неизвестен, как неизвестны и сикулы, оставившие острову своё имя. Ни у Гомера, ни у Гесиода нет ни малейшего намека на знакомство с элимами; что касается сикулов, то, хотя в «Одиссее» и упоминается прислуживавшая отцу Одиссея Лаэрту старуха сикулка (XXIV, 211 и след., 365–367, 388–390) и даже страна сикулов, куда можно продать «за хорошие деньги» рабов (XXIV, 383), не вызывает сомнения, что к Сицилии они никакого отношения не имеют[281]. Оба поэта жили в период, когда элимы (как и сикулы) должны были составлять часть сицилийского населения, однако современникам не только Гомера, но и Гесиода это известно не было, ибо после вызванного крушением микенского мира трехвекового перерыва контакты греков с западным миром полностью ещё не восстановились. Мифологическая же традиция, на которую опирались Гомер и Гесиод, этого народа ещё не знала, несмотря на то что создатели мифов имели достаточную информацию о Сицилии и прилегающих к ней островах и персонифицировали опасности, подстерегавшие корабли в водоворотах Мессинского пролива, в образах чудовищ Сциллы и Харибды, а удивительные особенности вулканов Эолийских островов поэтически переосмысливали в образе повелителя ветров Эола.

Называемая в соответствии со своей конфигурацией Тринакрией (Треугольной) или по населявшим её сиканам Сиканией, Сицилия становится полем деятельности героев целого ряда мифов — как тех, которые дошли до нас в переработке Гомера и Гесиода, так и тех, которые сохранились у более поздних авторов, особенно Аполлодора и Диодора Сицилийского.

В этнографической картине, рисуемой мифами, может быть отмечена определенная закономерность. Там, где сюжет мифа связан с движением героев вдоль побережья, как, например, в «Одиссее», народы, с которыми сталкиваются герои, предстают в виде гиперболизированных образов чудовищ или людей свирепых и коварных — таким способом подчеркивается опасность наполненных приключениями странствий. Там же, где место действия — внутренние районы Сицилии (как в мифах о преследовании Миносом Дедала или сицилийском пути Геракла), обычно фигурируют сиканы, т. е. вполне реальный народ, известный греческим авторам как древнейшее население Сицилии, причём население, не связанное с заморской торговлей, а следовательно, и с прибрежной полосой острова.

Все это свидетельствует о том, что в период, пока ещё существовали контакты крито-микенской Греции с западным миром (а они, насколько известно по археологическим данным, прерываются к середине XIII в. до н. э.[282]), среди народов Сицилии ни элимов, ни сикулов не было. Первые упоминания об элимах мы встречаем только в V в. до н. э. — у Гелланика и Фукидида, пользовавшихся трудом наиболее авторитетного из историков Сицилии — их современника Антиоха Сиракузского.

По свидетельству Гелланика, ещё до того, как из захваченной ахейцами Трои бежит Эней, её покидают Элим и Эгест. С их появлением в Сицилии историк и связывает основание города Эгесты (Сегесты)[283]. Так впервые появляются имена героев-эпонимов, в отличие от Энея гомеровскому эпосу неизвестные, но так же, как и Эней, связанные со временем падения Трои. Правда, в другом труде тот же Гелланик утверждает, что элимы высадились в Сицилии после изгнания их из Италии энотрами, всего за несколько лет до появления там сикулов, которое он датирует временем за три поколения до Троянской войны[284]. Таким образом, элимы пришли на остров, тогда ещё называвшийся Сиканией по населявшему их народу сиканов.

Информация, содержащаяся в «Истории» Фукидида, по существу, не отличается от картины расселения народов р Сицилии, нарисованной Геллаником. Первыми не легендарными (подобно циклопам и лестригонам), а вполне реальными поселенцами Фукидид также считает сиканов, отмечая, что к его времени они занимали западную часть Сицилии (VI, 1, 2). Следующими он называет элимов, которых так же, как Гелланик, выводит из Троады: «После взятия Илиона часть троянцев, спасшись бегством от ахейцев, прибыла к берегу Сицилии, заняла пограничную с сиканами землю и получила общее с ними название элимов; города их — Эрике и Эгеста» (VI, 1, 3). И лишь после сообщения о сиканах и элимах переходит Фукидид к сикулам, которые, будучи вытеснены из Италии, переправились на остров и, одержав победу над сиканами, оттеснили их в его южную и западную часть и заняли плодородные земли острова, с тех пор сменившего своё название (VI, 1, 4–5).

В географическом отношении сохранившиеся фрагменты Гелланика не противоречат ни друг другу, ни информации Фукидида. Ведь в сочинении о Трое, откуда взят первый из приведенных отрывков, Гелланик сообщает об уходе героев из Трои как о начале их странствий и об основании Эгесты как конечном пункте этих странствий и месте нового отечества. В труде, посвященном судьбе Трои и её защитников, вполне закономерен отказ от детального рассказа о пути, которым герои пришли к месту нового поселения. И напротив, фрагменты, повествующие о заселении Сицилии, сохранились в труде, касающемся хронологии: взяв за основу список жриц храма Геры Аргивской, Гелланик к каждому году жречества служивших богине жриц стремился приурочить все падающие на этот год события. В таком сочинении было естественным сделать акцент на последовательности событий: вытеснении из Италии в соседнюю Сиканию сначала элимов, затем сикулов. И здесь было бы просто неуместным излагать предысторию того, как элимы оказались в Италии. Таким образом, Гелланик не противоречит сам себе в рассказе о пути, проделанном элимами: покинув Трою, переселенцы могли оказаться сначала в Италии, а затем уже быть оттесненными более многочисленными народами в Сицилию.

Однако если в сведениях Гелланика нет географического несоответствия, то несоответствие хронологическое налицо. Это та разница в три поколения, которая делает совершенно невероятным появление как в Италии, так и в Сицилии беглецов из сожженной Трои за три поколения до Троянской войны. Подобное несоответствие должно особенно насторожить у такого автора, как Гелланик: ведь, насколько нам известно, именно он впервые ввел хронологические принципы в изложение исторических преданий греков.

Чтобы лучше понять последовательность и обстоятельства заселения Сицилии, обратимся к сообщениям других авторов о появлении на острове тех самых сикулов, с которыми Гелланик связывает переправу на остров элимов, и попробуем оценить достоверность этих сведений в свете последних археологических исследований на Сицилии и соседних с ней Эолийских (Липарских) островах.

Фукидид фиксирует тот период, когда сикулы, уже переправившись и окончательно оттеснив сиканов, «заняли своими поселениями плодороднейшую часть земли» (VI, 1, 5). Было это, по мнению Фукидида, лет за триста до появления в Сицилии греков, т. е. примерно в последней трети XI в. до н. э. Мы не знаем, какой срок казался Фукидиду необходимым для завершения процесса расселения, но вряд ли он мыслил появление сикулов за три поколения до Троянской войны (если судить по тому, что, излагая в хронологической последовательности историю древнейшей Сицилии, он пишет о них после рассказа об элимах, беглецах из разрушенной Трои. Напротив, Филист, живший в IV в. до н. э. и считавшийся в древности продолжателем Фукидида, придерживается хронологии Гелланика[285]. В I в. до н. э. Диодор, рассказывая о переселении в Сицилию Сикула, а на Эолийские острова Липара — вождей италийского племени авзонов, времени не уточняет, однако из контекста ясно, что он, как и за три столетия до него Филист, придерживался хронологии Гелланика, полагая, что Сикул и Авзон со своими народами покинули Италию поколения за три до Троянской войны. Ведь Эола, зятя Липара, наследовавшего его царство, Диодор отождествляет с тем самым Эолом, «к которому, как говорят, прибыл во время своих странствий Одиссей» (V, 7). Одиссей же, согласно Гомеру, появился на острове Эола, когда тот уже имел взрослых сыновей[286]. Современник Диодора Дионисий Галикарнасский, напротив, ближе к датировке Фукидида. Он связывает вытеснение сикулов из Италии с появлением там пеласгов, переправившихся в Италию на одиннадцатом поколении после Пеласга (I, 17–20), что дает, если следовать Паросской надписи, первое или второе поколение после Троянской войны. Какому варианту отдать предпочтение, на основе одной лишь литературной традиции решить невозможно.

Раскопками Л. Бернабо Бреа на Эолийских островах установлен резкий разрыв между слоями средней и поздней бронзы, отделенными друг от друга следами пожаров: около 1250 г. до н. э. на самом крупном из островов, Липаре, исчезли поселения средней бронзы и появились поселения, не похожие ни на местные, ни на сицилийские, зато прекрасно вписывающиеся в облик культур Апеннинского полуострова. Первооткрыватель связал эту культуру поздней бронзы с преданием о вожде авзонов Липаре, дав ей название авзонской[287].

Так же и в Сицилии примерно в то же время (около 1230 г. до н. э.) происходит смена археологических культур. Правда, новая культура Сицилии отличается от предыдущей не появлением новых элементов, сходных с италийскими (как на Липаре), а тем, что совершенно исчезают поселения средней бронзы, расположенные удобно, но не защищенные природой, а поселения поздней бронзы возникают на совершенно новых, нередко экономически неоправданных, зато имеющих естественную защиту местах. Находки керамики свидетельствуют, что эти выросшие на высотах укрепления принадлежат тому же досикульскому населению. Значит, оно вынуждено было покинуть равнину из-за грозившей опасности. Единственным местом, откуда она могла в то время исходить, был Апеннинский полуостров — та самая Италия, с которой древние авторы связывали движение в Сицилию и на Эолийские острова сикулов, авзонов, моргетов[288].

Вместе с тем отсутствие археологических следов пребывания в Сицилии италийских племен в момент появления авзонов на соседней Липаре наводит на мысль, что сикулы, переправившись через пролив и создав угрозу местному населению, не были, однако, настолько многочисленны, чтобы заполнить собой значительный по размерам остров, подобно тому как другая их ветвь заселила небольшую Липару. Только около 1000 г. до н. э. на Сицилии были засвидетельствованы первые следы присутствия апеннинских народов, да и то эти следы не могут быть приняты во внимание, потому что поселение, где они обнаружены, лежало непосредственно напротив Эолийских островов и входило в русло авзонской культуры соседней Липары. Вне сферы влияния Липары первые хижины чисто италийского типа, сопоставимые с хижинами Палатина, удалось найти на холме, где впоследствии возникла греческая колония Леонтины[289]. Но раскопки на этом месте не могли дать твёрдой уверенности в том, что элементы италийской культуры были внесены в Сицилию непосредственно из Италии, а не через соседние острова: ведь традиция располагала Леонтины на месте древнего Ксуфа, основание которого, как сообщает Диодор (V, 8, 2), приписывалось выходцу из Липары Ксуфу, считавшемуся сыном Эола. Уверенность дали только раскопки Моргантины — их результаты подтвердили связь города с моргетами античной традиции. В XI в. до н. э. в истории этого поселения наступила фаза апеннинской культуры, особенно заметная по керамике, сходной и с авзонской керамикой Липарских островов, и с чисто италийскими образцами[290].

Ключ к пониманию такого хронологического разрыва между появлением первых твёрдых следов италийцев на Липарском архипелаге и в Сицилии дает внимательное изучение авзонской культуры Липары. Опираясь на полученный археологический материал, Л. Бернабо Бреа выделил в эволюции авзонской культуры две фазы: Авзоний I (1250–1150) и Авзоний II (с 1150 до середины, если не до конца, IX в. до н. э.). При этом культура Авзоний II, хотя и содержит немало черт, характерных для Авзония I, отличается, однако, от предшествующей многими элементами, в частности керамикой и типом хижин, сходных с хижинами Палатинского холма. Второй период авзонской культуры, представленный значительно большим числом хижин на акрополе Липары, шире засвидетельствован и в том поселении на противолежащем берегу Сицилии, где нашли самые древние в Сицилии следы италийцев[291]. Материалы Леонтин[292] и Моргантины[293] сходны именно с материалом этого периода.

Все это позволяет думать, что вторая волна италийского нашествия, обрушившаяся на Сицилию и Эолийские острова, была намного значительней первой. На маленькой Липаре она может быть четко датирована серединой XII в. до н. э. (временем между 1170 и 1130 гг.). Для расселения второй волны пришельцев в Сицилии, занимающей площадь более 25 тыс. кв. км, потребовалось время. Поэтому, видимо, Фукидид и пишет не о времени вторжения, а о времени, когда сикульское население уже заняло, оттеснив сиканов, все плодородные земли Сицилии.

Таким образом, археология показывает, что интервал между первой и второй волнами вторжений из Италии составляет — если перевести его на принятый в древности генеалогический счет времени — как раз те три поколения, которые образуют хронологический разрыв у Гелланика. Значит, не следует отметать ни одного из двух сообщений древнего историка, но надо учитывать возможность сдвига во времени: два вторжения с Апеннинского полуострова могли остаться в памяти потомков как единое воспоминание о появлении в Сицилии нового населения. Сохранился в преданиях и тот факт, что вместе с потоком сикулов из Италии прорвался небольшой ручеек элимов, вытесненных, как и сикулы, более удачливыми соседями. Если допустить такую возможность, то общая картина движения элимов, по Гелланику и Фукидиду, может быть реконструирована следующим образом: покинув пределы Троады (Гелланик, Фукидид), элимы сначала оседают в Италии (Гелланик), но скоро оттесняются оттуда местными племенами в близлежащую Сицилию (Гелланик), где занимают пограничную с сиканами землю (Фукидид) и основывают города Зрик (Фукидид) и Эгесту (Гелланик, Фукидид).

Сведения Гелланика и Фукидида, восходящие к сицилийским источникам и, следовательно, к местной сицилийской традиции, — основа всех последующих рассказов об элимах, постепенно обраставших легендарными подробностями, которых не было ни у Гелланика, ни у Антиоха Сиракузского (насколько можно судить по оставшимся фрагментам их сочинений), ни у Фукидида, писавшего одновременно с Антиохом и широко использовавшего его труд в своём экскурсе в прошлое Сицилии.

У греческих авторов последующего времени традиция, связанная с народом, не имевшим для греческих колонистов большого значения уже потому, что он был немногочислен и занимал земли, входившие в орбиту не греческого, а пунийского влияния, не разрабатывается. В столетие, разделяющее Фукидида и Тимея, нам вообще неизвестны авторы, хотя бы упоминающие этот народ и относящиеся к нему предания. А когда вновь появляются сообщения об Элиме — эпониме народа элимов — и Эгесте — эпониме основанного этим народом города — мифологическая традиция, с ними связанная, не только не дополняется новыми подробностями, но скорее затушевывается по мере роста популярности легенды о другом троянском герое, Энее, о передвижении которого на Запад сообщалось вначале ничуть не более конкретно и ничуть не более полно, чем о передвижении Элима и Эгеста.

Не украшенные первоначально никакими подробностями, оба предания, в равной мере отражавшие реальный или вымышленный путь части троянцев, обрели разную судьбу в соответствии со значимостью тех городов, раннюю историю которых они объясняли. И по мере того, как обрастала живописными подробностями легенда об Энее в Лации, остальные предания, построенные на связи Трои с западными землями, отходят на второй план. Легенда об Элиме и Эгесте поглощается основной легендой об Энее, становясь её составной частью.

Характерно, что уже у Ликофрона (III в. до н. э.) в поэме «Александра» (так именует поэт дочь троянского царя Приама Кассандру) Элим действует не самостоятельно, а в кругу прочих героев, утешающих Энея во время погребения Анхиза,[294]. Поскольку Ликофрон опирался на «Сицилийскую историю» своего современника Тимея[295], самый читаемый в древности труд по Сицилии, можно установить точное время утраты легендой об Элиме самостоятельного значения — это первая половина III в. до н. э. К I в. до н. э. предания об Элиме и Эгесте вне связи с Энеем, видимо, уже не мыслились. К этому времени традиция о происхождении небольшого народа Западной Сицилии, давно уже ставшей провинцией Рима, занимала столь второстепенное место, полностью поглощённая легендой о прародителе Рима, что даже сами жители Эгесты (Сегесты, как её стали называть, будто бы для того, чтобы избежать неприятной ассоциации с латинским словом «egestas» — бедность) вели своё происхождение не от Эгеста, а от Энея. Во всяком случае знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон, общавшийся с сегестянами во время своей квестуры в Сицилии, говорит о Сегесте как о городе, основанном Энеем, и даже не упоминает ни Элима, ни Эгеста.

Эти имена в I в. до н. э. были известны лишь эрудитам, специально изучавшим прошлое, — таким, как Дионисий Галикарнасский, Вергилий или Страбон. В общественном же сознании не только римлян, но и жителей римской провинции Сицилии прошлое Сегесты слилось с судьбой популярного героя Энея. И даже Дионисий Галикарнасский, подробно рассказывая о судьбах Элима и Эгеста, предпочитает у истоков города поставить Энея, хотя и знает об Эгесте.

Согласно Дионисию, Эгест и Элим, покинувшие Трою незадолго до Энея, прибывают в Сицилию на трех кораблях и обосновываются близ Кремисы. Местное синайское население дружески предоставляет им земли вдоль этой реки; ведь Эгест не был для них чужаком — он «воспринял язык и нравы страны», ибо родился и вырос в Сицилии, где оказались его родители, вынужденные покинуть Трою ещё в царствование Лаомедонта, и вернулся на родину отцов лишь в правление преемника Лаомедонта Приама (I, 47). Когда в Сицилии высаживается, в свою очередь, Эней, он застает там Элима и Эгеста и сначала основывает для них два города — Элиму и Эгесту, в которых оставляет часть своего войска (I, 52), а затем проводит в Сицилии остаток года и следующую зиму, «строя города для элимов, которые были в Сицилии» (I, 63).

Вергилий также делает основателем Эгесты (Акесты, как он её называет) не Эгеста-Акеста, а Энея. Но поэт мотивирует постройку города необходимостью расселить тех из спутников Энея, чьи суда уничтожил пожар, присоединив к ним стариков и женщин, утомленных бесконечными плаваниями (V, 711–717). Таким образом, не для Эгеста (Акеста), а для решивших остаться троянцев закладывает Эней на земле «троянца по крови» (I, 550) Акеста город, которому из расположения к Акесту дает его имя (V, 718, 746 и след.). По-иному, чем у Дионисия, выглядит у Вергилия и сама картина основания города: Эней проводит плугом границу, вносит в списки имена тех из своих спутников, кто изъявил желание остаться, распределяет жилища, а Акест тем временем дает новому царству законы. После девятидневного пира (V, 762 и след.), поручив друзей Акесту и принеся положенные жертвы, Эней отплывает в Италию (V, 771 и след.). Таким образом, если у Дионисия речь шла о реальном строительстве городов, занявшем всю зиму, то у Вергилия — лишь о ритуале закладки города, по завершении которого троянцы отплывают, предоставив непосредственное строительство Акесту.

Иначе, чем у Дионисия, представлена и взаимосвязь Энея и Эгеста. Вергилий не делает своего Акеста товарищем Энея по несчастью. Сын бога сицилийской реки Кремиса и троянской женщины, Акест радушно встречает Энея и его спутников не потому, что знает их лично по Троянской войне, а в намять об очень давнем родстве: он, как и Эней, потомок Дардана (V, 711) и, значит, «троянец по крови» (I, 550).

Рядом с Акестом у Вергилия появляется фигура его ровесника Энтелла — эпонима города Энтеллы, встречающегося, помимо Вергилия, лишь у его современника Гигина. Характеристика Энтелла позволяет уточнить, к какому времени относит поэт их появление в Сицилии. Оба героя уже далеко не молоды (V, 391), и оба состарились в Сицилии — Акест напоминает другу о том, как он был славен и известен во всей Тринакрии. Оба знали Эрикса — на их глазах разворачивался поединок сиканского героя с Гераклом (V, 391 и след.). Уже это ставит Эгеста и Энтелла вне контекста Троянской войны, вводя в поколение Эрикса и Геракла. Что же касается Элима (по Вергилию, Гелима), у Дионисия неразрывно слитого с Эгестом, он, напротив, хронологически оторван от него и охарактеризован как тринакрийский юноша, принимающий участие в устроенных Энеем состязаниях (V, 300).

Вряд ли Вергилий был инициатором внесения таких изменений в общепринятую версию. Ведь для сюжета поэмы принципиального значения они иметь не могли. Скорее всего, он просто взял другой, чем Дионисий, вариант из той обширной антикварно-исторической литературы, зависимость от которой поэта подчеркивали его комментаторы Сервий и Макробий.

От традиции этой сохранился до нашего времени лишь труд Дионисия Галикарнасского, но о широком диапазоне вариантов в антикварной литературе конца республики — начала империи свидетельствует и сам текст Дионисия Галикарнасского, и труд младшего современника Дионисия — Страбона, писавшего свою «Географию» немногим позднее «Римских древностей» Дионисия. К этому времени в легенде об Энее уже сложились определенные стандарты (в частности, путь Энея почти все авторы доводили до Италии), но в рамках этих стандартов отдельные детали излагались не идентично. Вариант легенды об Эгесте и Элиме у Страбона отличается от вариантов и Дионисия Галикарнасского, и Вергилия. Он разъединяет пути этих героев: Элим у него — спутник Энея (VI, 1, 3; VI, 2, 1), а Эгест несколько неожиданно «привязан» к греческому герою Троянской войны Филоктету, осевшему после победы греков над Троей на земле Италии, в той области, где в пору великой греческой колонизации возник Кротон. Оказавшийся одним из тех участников троянской эпопеи, кого, как рассказывали греки, при возвращении на родину отнесло бурями на чужбину, этот Филоктет посылает часть своих спутников во главе с троянцем Эгестом в земли Сицилии, и они то ли основывают Эгесту (VI, 2, 5), то ли укрепляют уже существующий город, дав ему имя своего предводителя (VI, 1, 3). А вскоре после этого в Эгесту прибывают Эней и Элим и, овладев Эриксом и Лилибеем, называют реки возле Эгесты троянскими именами — Скамандр и Симоэнт (XIII, 1, 53).

В сведениях, приводимых Страбоном, обращает на себя внимание не только то, что Элим и Эгест действуют независимо друг от друга, но также и тот факт, что у географа нигде не фигурирует этноним «элимы», хотя имя Элима как спутника Энея ему известно.

Между тем Страбон, известный своей исключительной тщательностью, обычно не пропускал при описании местности названий даже самых незначительных племен, в том числе и сошедших с исторической сцены. Поэтому отсутствие этнонима при наличии имени героя-эпопима могло означать только одно: во времена Страбона на территории Сицилии не было парода с таким названием, хотя незадолго до Страбона Дионисий Галикарнасский утверждал, что троянцы оставили след своего пребывания в Сицилии, взяв имя элимов из уважения к царской крови Элима (I, 53). Видимо, это место труда Дионисия носило чисто антикварный характер. Ведь Цицерон, исполнявший свою квестуру как раз в Западной Сицилии в 75 г. до н. э., почти за полстолетия до начала работы Дионисия над «Римскими древностями», никаких элимов не знает. Аналогичная тенденция полного игнорирования элимов наблюдается и у Вергилия: он не только не вводит элимов в свою поэму, но и самого Элима превращает в малозначимого тринакрийского юношу Гелима, не прославившегося ничем, кроме участия в устроенных Энеем поминальных состязаниях в честь Анхиза (V, 300 и след.).

Отсутствие в римское время названия «элимы» подтверждает два столетия спустя и знаменитый греческий ученый-путешественник Павсаний, описавший исторические и культурные достопримечательности греков. Сообщая о населении Сицилии, он, кроме греков и римлян, называет сиканов, сикулов и фригийцев (I, 14, 2; V, 25, 6), употребляя слово, уже у Вергилия ставшее синонимом троянцев.

Таким образом, к концу республики — началу империи от первоначальной, зафиксированной в VI–V вв. традиции об Эгесте, Элиме и элимах сохранилась лишь связь с Троей. Троянское происхождение заселявшего Западную Сицилию народа и троянское основание Сегесты принимают все авторы — независимо от того, предлагают ли они, как Дионисий Галикарнасский, говорить о троянцах, покинувших во главе с Элимом и Эгестом Трою незадолго до её падения и принявших на сицилийской земле имя своего предводителя, или, как Вергилий, считать, что Эней застает в Сицилии поселившихся там задолго до Троянской войны (или даже живших в пей от рождения) потомка Дардана Акеста, сына местного бога и смертной троянской женщины, и его сотоварища Энтелла, или, наконец, как Страбон, утверждать, что Эней, прибыв вместе с Элимом из Трои, застает в Сицилии троянца Эгеста, посланного туда из Кротона ахейцем Филоктетом во главе части его спутников. И все три автора связывают возникновение города Эгесты с троянцами, в той пли иной форме соединяя его с именем Эгеста. Но в отличие от авторов V в. до н. э. и у Дионисия, и у Вергилия город строит Эней, хотя и на земле Эгеста (по Дионисию — для заселивших Сицилию троянцев Элима, по Вергилию — для своих спутников, лишившихся из-за пожара кораблей, но при участии Эгеста-Акеста). Лишь Страбон делает основателем города непосредственно Эгеста, да и то не совсем ясно, строит ли он город или укрепляет уже существующий.

Интересно, что у всех трех авторов конца республики — начала империи, хотя и в разной форме, подчеркивается ведущая роль Эгеста, но не Элима. Дионисий дружеский приём Энея в Сицилии соотносит именно с Эгестом. Страбон превращает Элима в спутника Энея, вместе с пим прибывающего в земли, уже освоенные Эгестом, и вместе с Энеем их покидающего, что само по себе уже исключает возможность дать имя Элима народу, с этим героем фактически не связанному. Тем более не имеет никакого отношения к Элиму название народа у Вергилия — в его поэме это рядовой тринакрийский юноша. Таким образом, снижение значимости этого героя и постепенный отказ от связи его с именем народа — устойчивая тенденция, фиксируемая авторами, жившими в период, когда с этнической карты Сицилии этот народ фактически исчез. Вместе с тем с Сицилией все три автора связывают Эгеста, не теряя при этом и троянских корней героя: у Вергилия — через отца, сицилийского речного бога; у Дионисия Галикарнасского, несмотря на троянское происхождение обоих родителей, — по праву рождения и воспитания в Сицилии; у Страбона — непонятное решение ахейца Филоктета поставить во главе отправленных в Сицилию ахейцев именно троянца также свидетельствует, хотя и косвенно, что и в этом варианте мифа Эгест мыслился как имеющий какое-то отношение к Сицилии.

Подводя итоги античной традиции об элимах, следует отметить, что она развивалась в общем русле традиции о переселениях после падения Трои: сначала, очень недолго, самостоятельно, затем — полностью растворившись в преданиях об Энее и утратив собственную специфику.

В литературе нового времени интерес к элимам долгое время был невелик — не только из-за скудости и спорности сведений источников, но и ввиду незначительной роли этого народа в жизни как греческого, так и римского населения Сицилии. Занимавшие ограниченную территорию и не вступавшие в конфликты с соседями, элимы не волновали современных исследователей тайной своего происхождения, хотя, может быть, в общей проблеме миграций древнейших пародов вопрос об их судьбе заслуживает не меньшего внимания, чем проблема происхождения этрусков, пользующихся репутацией «загадочного народа».

Перелом в отношении к «элимскому вопросу» наступил в самом конце 50-х — начале 60-х годов в связи с раскопками на западном побережье острова, когда в отвале у подножия холма Монте Барбаро, где на вершине располагалась деревня Сегеста, были обнаружены сотни обломков керамики с процарапанными на ней короткими элимскими текстами (граффити). Так впервые древняя Сицилия «заговорила» на языке хотя и непонятном, по принадлежавшем не колонистам, а населению, с которым греки столкнулись во время захвата острова.

Начавшись в Сегесте, раскопки элимских центров к 1967 г. распространились на Эрике и Энтеллу, охватив таким образом три центра, местопребывания элимов, хотя герой Эрике — эпоним города Эрикса, никогда не считался ни троянцем, ни даже современником Элима, Эгеста и Энтелла.

Нигде, кроме Сегесты, граффити не нашли, но зато установили, каков тип элимской керамики. Раньше он известен не был. Керамика оказалась двух видов: расписная, геометрического стиля, иногда с восточным орнаментом, например с цветами лотоса, и черноватого цвета с нарезным декором, в которой наряду с обычными мотивами, известными и в других местах, присутствовали специфические, больше нигде не встречавшиеся. Особенно характерным было изображение, напоминающее упрощенную человеческую фигуру.

Знакомство с типом элимской керамики дало возможность выявить элимские поселения в местах, не отраженных античной традицией. И за короткий срок их было обнаружено больше десятка. Выяснилось, что элимы расселились гораздо шире, чем было принято считать на основании античной традиции, — почти по всему побережью на невысоких холмах, дававших естественную защиту, если, конечно, холмы эти не были заняты финикийскими центрами[296]. Вместе с тем раскопки подтвердили мнение Фукидида, считавшего, что элимы сформировались в результате слияния троянцев с местными жителями, сиканами. Это особенно ясно видно на примере Сегесты, где на холме Монте Барбаро совершенно определенно вырисовываются ранние сиканские слои поселения[297]. В Эриксе сиканские слои не сохранились, но и там они должны были быть — Эрике считался не троянским, а сиканским героем, и восприятие города Эрикса как элимского логично только в том случае, если вслед за Фукидидом понимать под элимами народ, вобравший в себя и сикансий элемент.

Как ни ценна была возможность установить археологический ареал расселения элимов, наиболее интересным в связанных с элимами раскопках было не это. Самое интересное — осколки сосудов, сбрасывавшихся сверху в течение четырех столетий (с VIII по IV вв.) и скопившихся на северо-восточном склоне и у подножия холма Монте Барбаро. Среди нескольких тысяч обнаруженных археологами черепков более четырехсот оказались с граффити. Эти короткие надписи, сделанные архаическим греческим алфавитом на неизвестном языке, который принято считать элимским, привлекли начиная с первой же публикации[298] внимание исследователей к проблеме элимов.

Итальянский археолог В. Туза, открывший элимские граффити, показал, что сосуды с нанесенными на них текстами использовались в культовых целях[299]. Это очень важное наблюдение, ибо все, что связано с культом, способствует консервации языка даже в самых неблагоприятных условиях, среди иноязычного населения. Поэтому выявление языковой среды, родственной языку сегестских граффити, могло бы помочь найти прародину элимов, интерес к которой возрос сразу же после сегестских находок. Но, к сожалению, поиск такого языка натолкнулся на значительные трудности. Как справедливо заметил французский лингвист М. Лежен, «столь краткие и искалеченные граффити Сегесты могут дать пусть общую, но представляющую ценность информацию относительно элимского языка только при условии, что какие-то из надписей будут прочитаны»[300].

Однако предложить бесспорное чтение хотя бы одного текста до сих пор не удалось. При том что самое длинное слово (или группа слов) состоит всего из двенадцати букв, невозможно определить синтаксическую структуру языка, что делает едва ли не беспочвенным сам поиск родственных языков для сравнения. Именно поэтому анализ одних и тех же граффити дает одним исследователям основание говорить о связях с италийскими языками[301], другим, напротив, настаивать на анатолийской среде[302]. Соответственно и перевод, предлагаемый сторонниками италийской или анатолийской среды одним и тем же словам или словосочетаниям, получается совершенно разным.

Видимо, принять или отвергнуть доводы какой-либо из сторон невозможно, поскольку они исходят из доказательства неизвестного через неизвестное. А вот анализ суффикса в самом названии народа «элимы» (по-гречески Ελυμοι), произведенный Р. Амброзини, одним из последователей В. Тузы, а следовательно сторонником восточного происхождения элимов, намного убедительнее.

Если принять в названии Ελυμοι за суффикс-υμ, то параллель приведет в Малую Азию: такой суффикс встречается в хеттском языке, но проник в него из малоазийской же области Каппадокии, где были распространены более древние, чем хеттский, неиндоевропейские языки (хаттский, хурритский). В каппадокийских топонимах и именах этот суффикс указывает обычно на происхождение города или входит в имя основателя рода. Связь с Каппадокией обнаруживается и в том случае, если считать суффиксом υμ., а-μο — так оканчиваются многие имена и названия местностей в Каппадокии[303].

Таким образом, единственное твёрдо известное нам слово из языка элимов — их собственное название, которое традиция связывает с Малой Азией, — имеет лингвистическую аналогию в Каппадокии.

Обращает на себя внимание связь с малоазийской средой и в топонимике. Известна гавань Панорм близ Милета[304] и ещё один малоазийский Панорм между Милетом и Миндосом[305]. Относительно названия другого города Западной Сицилии, Солунта (или Солоента), можно было бы предположить, что оно финикийского происхождения: Солоент — упоминаемый Геродотом (I, 157; II, 32; IV, 43) мыс на побережье Ливии (древнее название Африки); Солы — город на колонизованном финикийцами Кипре[306]. Однако есть упоминание народа солимов у Гомера[307] и сообщения Геродота (I, 173) и Страбона (XII, 8, 5) о том, что в древнейшее время солимами назывались жители Ликии. О малоазийском происхождении названия города говорит и суффикс — ευτ, совпадающий с суффиксом в названии чисто троянской реки Симоента, протекавшей близ Трои. Панорм и Солунт в период греческого преобладания в Сицилии были финикийскими городами, но первоначально они принадлежали элимам: Фукидид сообщает, что некогда финикийцы занимали восточную часть острова, но потом грекам удалось их оттеснить и они, доверившись союзу с элимами, поселились в Мотии, Солоенте и Панорме (VI, 2, 6). На сицилийскую почву оказались перенесенными и такие троянские названия рек, как Симоент и Скамандр, и традиция связывает их с движением именно троянцев (у Страбона Эней, попавший в Сицилию незадолго до переправы в Лаций, называет троянскими именами реки возле Эгесты).

Существуют параллели сицилийских названий также и с названиями, встречающимися на севере Апеннинского полуострова, в Лигурии. Для сторонников италийского происхождения элимов это довод в подтверждение их взглядов, для сторонников малоазийской прародины элимов — свидетельство проделанного ими из Малой Азии пути, на всем протяжении которого они должны были оставить зримые следы.

Более веским аргументом в пользу восточного происхождения элимов является постоянство восточных мотивов в их расписной керамике (цветы лотоса, звезды, меандры)[308], а главное — символические значки на целом ряде черепков, подчас не имеющих обычных граффити.

Сторонники восточного происхождения элимов выделили по крайней мере десяток граффити, состоящих только из значка, имеющего явные аналогии в Малой Азии и на Крите. Например, знак клепсидры — водяных часов, напоминающий по виду латинскую цифру X. Иногда от середины этого значка тянется прямая линия, и тогда возникает очертание столь характерного для древней Эгеиды двойного топора. В двух случаях встречается значок пятиконечной звезды, играющий существенную роль во всех клинописных алфавитах и, значит, тоже ведущий на Восток. Один из значков напоминает идеограмму «царь» хеттского иероглифического письма, имея к тому же фонетическое значение в критском линейном письме А. Фонетическим значением в линейном письме А обладает и знак обведенного окружностью крестика. Употреблялись ли эти знаки с декоративной целью или символически, установить с бесспорностью не удается, как не удается определить и роль букв в тех случаях, когда они начертаны на черепках по одной[309]. Но это не имеет принципиального значения, поскольку сама графика значков, изображавшихся на элимских сосудах, ведет в малоазийскую и даже шире — в эгейскую среду, что может служить наиболее убедительным аргументом в пользу восточного происхождения народа, которому принадлежит эта керамика.

Сегестские находки побуждают, таким образом, внимательней отнестись к традиции о малоазийском происхождении элимов. Но не следует игнорировать также и мнение Фукидида, влившего в понятие «элимы» и синайский элемент, или Гелланика, говорившего о приходе элимов в Сицилию через территорию Апеннинского полуострова, что могло бы дать обоснование для появления в элимском языке италийских элементов. Все это раскрывает перед исследователями широкие перспективы поиска как в малоазийской, так и в италийской языковой среде. Но пока они остаются только перспективами.