Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье

Глава 3. Минос, Дедал и Кокал

С Сицилией связано несколько циклов легенд, сохранивших отзвуки древнейших контактов её жителей с населением Восточного Средиземноморья: бегство с Крита в Сицилию Дедала и преследование его Миносом, погибающим в выстроенном Дедалом неприступном Камике; путь Геракла из далёкой Иберии с быками Гериона; высадка на крайнем западном берегу Сицилии беглецов из Трои, одна часть которых, смешавшись с местными жителями, сиканами, положила начало народу элимов, другая — во главе с Энеем, пройдя через Сицилию, осела в Италии; плавание Одиссея в омывающих Сицилию морях и его приключения в стране лестригонов и на островах циклопов, Кирки, Каллипсо, Эола.

Первая из этих легенд, связывающая Крит с Сицилией, стоит несколько особняком среди преданий, созданных греческой фантазией о Крите. Ведь в большинстве легенд критского цикла — отражение самой блестящей поры в древнейшей истории острова, ставшего малопримечательным регионом эллинского мира к тому времени, о котором, сменив легенды, начинает повествовать история.

Древнейшее прошлое настолько слилось в памяти греков с мифической историей богов и героев, что фактически было забыто, превратившись в легенду... Не случайно именно на Крите греческий миф поселил верховное божество греков — Зевса. Именно на Крите, согласно мифам, спрятанный своей матерью Реей от жестокости коварного Крона, он был вскормлен молоком добродетельной козы Амалфеи. На Крит же впоследствии, свергнув своего отца Крона и прочно закрепившись на Олимпе, владыка богов и людей доставил обольстительную Европу, дочь финикийского царя Агенора, и на Крите родила она ему могучих сыновей — Радаманта, ставшего судьей в подземном царстве, и Миноса, с именем которого не только легенды, но и скептик Фукидид[97] связывают расцвет Критского царства, его преобладание на морях, власть над соседними островами Эгеиды и даже городами материковой Греции.

Один из наиболее распространенных мифов повествует о том, как во время панафинейских игр, устроенных в Афинах царем Аттики Эгеем, погибает сын Миноса Астерий. Разгневанный владыка Крита направляет к берегам Аттики свой флот, не имевший равных в Эгеиде. Он осаждает Афины и, хотя взять их не может, причиняет окрестностям неисчислимые бедствия и с помощью Зевса, насылающего на город голод и мор, вынуждает принять унизительные условия мира. Семерых юношей и семерых девушек то ли ежегодно, то ли раз в несколько дет обязуются афиняне посылать на Крит — на съедение полубыку-получеловеку Минотавру, заключенному Миносом в лабиринте, сооруженном знаменитым афинянином Дедалом. И приносят жители Аттики жертвы до тех пор, пока не освобождает их от позорной дани сын Эгея Тесей. Вступив в единоборство с Минотавром, герой убивает чудовище, а затем с помощью нити, которую ему дала полюбившая его дочь Миноса Ариадна, выходит из лабиринта[98].

Миф о Тесее — первый намек на приближающийся закат критского морского владычества. К нему примыкают и другие предания о критских неудачах. Геракл по пути в страну амазонок побеждает на Паросе правящих там сыновей Миноса и забирает двух его внуков взамен двух своих спутников, убитых на этом острове[99]. Примерно тогда же аргонавты, проплывая мимо Крита, уничтожают медного великана Талоса, забрасывавшего камнями всех, кто приближался к острову с враждебными намерениями. Один из малоизвестных в древности вариантов мифа, трактующий сюжет освобождения Афин от власти Миноса, прямо связывал конец критской талассократии с созданием флота в Афинах. Согласно этой версии, взятой Плутархом у какого-то афинского автора У в. до н. э., в Афины с Крита бежал на корабле Дедал, и Минос пустился за ним в погоню на больших судах. Но буря занесла Миноса в Сицилию, где он и закончил свои дни, а его сын потребовал от афинян выдачи Дедала, грозя умертвить взятых отцом афинских заложников. Правивший тогда Афинами Тесей пошёл на хитрость. Вступив в переговоры с новым царем Крита, он построил между тем флот и двинул его к берегам острова. Критяне, не подозревавшие о существовании кораблей у соперников, приняли их за дружественный флот и не препятствовали высадке. Заняв гавань, Тесей устремился к критской столице Кноссу и там, у ворот лабиринта, убил в сражении царя и его телохранителей. Власть перешла в руки Ариадны, и Тесей, заключив с ней мир и вечный союз, освободил находившихся на Крите афинских заложников[100].

Согласно общепринятому варианту мифа, в период правления Миноса держава его, несмотря на отдельные неудачи, не утратила своей мощи. Не случайно художник и строитель Дедал, которого насильственно удерживал Минос, не мог покинуть остров, и лишь воздух — единственно неподвластная людям стихия — открыл ему путь к свободе. Это было, однако, последнее свидетельство силы Миноса. А дальше наступает конец могущества Крита. О нём повествует предание о походе Миноса в Сицилию вслед за непокорным художником и его гибели в неприступном Камике, возведенном Дедалом для местного царя Кокала.

Первый дошедший до нас пересказ этой легенды сохранился в труде Геродота в неожиданной связи с Саламинским сражением (VII, 169–171): афиняне обратились к критянам с призывом к участию в общеэллинской борьбе с персами; те, прежде чем дать ответ, отправили послов в Дельфы, и пифия напомнила жителям острова, что эллины в своё время не помогли отомстить им за смерть их царя Миноса в Сицилии. Приведя ответ оракула, историк объясняет содержащийся в нём неясный намек, излагая предание о Миносе в Сицилии. Минос достигает в поисках Дедала Сицилии (носившей тогда ещё название Сикания по населявшему её народу сиканов), а через некоторое время за ним в ту же Сиканию отправляются все критяне, кроме полихнитов и пресиев, и осаждают Камик. Не сумев, несмотря на пятилетнюю осаду, взять город, критяне покидают остров. Смерть Миноса, подробности которой Геродот не сообщает, он датирует третьим поколением до Троянской войны. Продолжая рассказ о дальнейшей судьбе попавших в Сицилию критян, историк пишет, что критские корабли были уничтожены бурей и вместо родины уцелевшие участники похода оказались в Южной Италии, где дали начало роду япигских мессапиев. Таким образом, критский поход Миноса в труде Геродота вписан в картину этнических племен, имевших место на Крите, в районе Сицилии и в Южной Италии за столетие до Троянской войны.

Весьма знаменательно, что Фукидид, считавший критскую талассократию Миноса реальным историческим фактом[101], ничего не сообщает о Миносе в Сикании, равно как и о Дедале и Кокале. Это не означает, что Фукидид не знал предания. Геродотова ссылка на изречение дельфийского оракула, в котором упоминалось о гибели Миноса в Камике[102], свидетельствует об известности легенды за пределами Сицилии. И если Геродот ещё мог сомневаться, будет ли понятно его слушателям и читателям, о каких событиях в Камике идет речь, и ввел разъяснительный экскурс, то при Фукидиде постановка на афинской сцене трагедии Софокла «Камикейцы», будившей самые живые ассоциации с катастрофической неудачей сицилийского похода самих афинян, сделала сюжет популярным. Поэтому игнорирование его афинским историком показывает, что он не считал поход Миноса реальностью.

Дальнейшая историческая традиция не последовала в этом вопросе за Фукидидом. О прибытии Дедала к царю сиканов Кокалу рассказывают Филист[103] и Эфор[104]. Гераклид Понтийский в своей «Минойской политик» связывает изменение старого названия сицилийского города Макара на новое — Миноя с тем, что в этом городе высадился флот Миноса и побежденные варвары приняли там критские законы[105]. Аристотель, разбирая критское государственное устройство, сообщает о нападении Миноса на Сицилию и о его гибели в Камике[106]. Филостефан, а также Каллимах в «Причинах» повествуют о том, что Дедал, прибыв в Камик, ожидал сына у дочерей Кокала, которые и убили с помощью кипятка явившегося туда в погоне за Дедалом Миноса[107].

Более пространный рассказ о Миносе в Сицилии мы находим у Аполлодора, добавляющего свою версию: узнав о бегстве художника, которого он уже считал своей собственностью, Минос приходит в ярость и пускается в погоню. Разыскивая непокорного по всем землям, царь Крита возит с собой закрученную спиралью раковину, обещая награду тому, кто сумеет продеть через неё нить. С помощью такой хитрости он надеется обнаружить искусного изобретателя. И действительно, когда после долгих странствий он оказывается в Сицилии и показывает раковину Кокалу, царь сиканов, взяв её у Миноса, поручает Дедалу решить загадку, и тот, привязав нить к муравью, пускает насекомое в раковину. Увидев нить продетой, Минос понимает, что это мог сделать только Дедал, и требует от Кокала его выдачи. Кокал обещает, но медлит, задерживая царя у себя во дворце; дочери же Кокала, не желая расставаться с художником, обливают Миноса кипятком во время купания[108]. Эпизод с раковиной, отсутствующий у других историков, скорее всего, заимствован из трагедии Софокла, в одном из пяти дошедших фрагментов которой есть две неполные строки:

В I в. до н. э. к этому сюжету обращается Диодор в посвященных Сицилии главах своего труда. Он обстоятельно рассказывает о бегстве Дедала с Крита, о его деятельности в земле сиканов и о гибели настигшего его там Миноса, перечисляет приписываемые Дедалу на острове сооружения. Среди них — возведенный для Кокала неприступный город Камик, узкий и извилистый вход в который могли охранять три-четыре воина; туда, в царский дворец, Кокал смог перенести свои богатства. Из остальных творений, сохранившихся, по словам Диодора, до его дней, он называет бассейн в окрестностях города Мегары, через который впадала в море река Алабон; пещеру в области Селинунта, куда отводились пары горячих подземных источников, создавая целебное тепло; изваяние барана из золота, посвященное Афродите Эрицинской, а также, добавляет историк, «много... других искусных сооружений в Сицилии, которые разрушились за давностью лет» (IV, 78, 5). Минос же, согласно Диодору, узнав, что Дедал находится в Сицилии, двинулся туда со значительным войском и, причалив в районе Акраганта, потребовал его выдачи. Кокал, пригласив Миноса, обещал выполнить это требование, но во время разговора с гостем вылил на него кипяток, после чего передал тело критянам, объяснив смерть несчастным случаем. Воины торжественно погребли своего царя, которому была воздвигнута монументальная гробница, соединенная с храмом Афродиты, где многими поколениями ему воздавались почести, пока при расширении Акраганта в V в. до н. э. её не разрушил Ферон и не отдал критянам обнаруженные внутри останки. Излагает историк и судьбу оставшегося без предводителя критского войска: поскольку служившими у Кокала сиканами были сожжены критские корабли, критяне, лишённые надежды вернуться на родину, остались в Сицилии. Часть из них осела в городе, названном по имени царя Миноей, часть, продвинувшись в глубь острова, заняла укрепленное место, основав там город Энгий (названный так по пересекавшему город источнику), в дальнейшем прославившийся храмом Матерей, культ которых напоминал критский[110].

После Диодора предание о Дедале и Миносе в Сицилии не получило дальнейшей разработки, хотя ссылки на те или иные события, связанные со столицей Кокала и убийством в ней Миноса, встречаются у Страбона[111], Овидия[112], Харакса[113], Павсания[114], Гиппострата[115], Стефана Византийского. При этом впервые во II в. н. э. сначала у Харакса, а затем и у Павсания появляется расхождение с другими авторами относительно названия столицы Кокала — оба автора именуют её не Камином, а Иником. Что версия эта принадлежит Хараксу, ясно из словаря византийского эрудита Стефана, где указан и тот и другой город. Он сообщает, что Камик — город, «в котором Кокал властвовал над Дедалом», и тут же приводит мнение Харакса: «Харакс же называет его Иником»[116]. Об Инике в словаре сказано, что это город Сицилии и что Геродот «называет его Инихой»[117].

При всех отличиях деталей мифа в изложении его разными авторами сохраняется костяк, сводящийся к предельно простому сюжету: Дедал бежит от Миноса, прибывает в царство Кокала; Минос, настигнув беглеца в столице Кокала Камике (или Инике), погибает. Кроме того, Геродотом и Диодором к этому сюжету добавлен рассказ о судьбе критского войска, прибывшего в Сицилию вслед за критским царем (согласно Геродоту) или вместе с ним (согласно Диодору) и вынужденного остаться в западных землях (в Южной Италии — по Геродоту, в Сицилии — по Диодору) из-за гибели кораблей (по версии Геродота уничтоженных бурей, по версии Диодора — местными жителями). К основной сюжетной линии добавлены некоторые мотивы, широко распространенные в фольклорах разных народов.

Это прежде всего рассказ о гибели Миноса в кипятке (Филостефан, Каллимах, Аполлодор, Диодор, Овидий), у ряда авторов дополненный такой деталью, как участие в убийстве Миноса дочерей Кокала (Филостефан, Каллимах, Аполлодор), у других же авторов присутствует только деталь о дочерях (Павсаний, Гиппострат). Напротив, очень редко появляется эпизод с раковиной, который в отличие от постоянно варьируемого в разных мифах мотива возрождающей («живой») и умерщвляющей («мертвой») воды выглядит столь искусственным, что создается впечатление о внесении его Софоклом для нагнетания драматического напряжения в сцене, раскрывающей тайну пребывания Дедала у Кокала. Кроме Софокла, эпизод этот встречается в дальнейшем лишь у Аполлодора. Но характерно, что и остальные драматические подробности, включая столь излюбленный эпизод с кипятком, мы обнаруживаем только у авторов, писавших после постановки «Камикейцев» Софокла, хотя по своей новеллистичности они настолько соответствуют стилю Геродота, что их отсутствие у него кажется неестественным. Именно поэтому можно высказать предположение, что не исключена прямая доработка сюжета Софоклом, который, однако, так умело учел законы мифотворчества, что ранний, известный нам по Геродоту вариант легенды (восходивший, скорее всего, к первым сицилийским историкам) полностью растворяется в более драматическом рассказе Софокла. Может быть, именно поэтому у Диодора, ближе других стоящего к местной сицилийской традиции, впервые после Геродота дополнительные мотивы минимальны: нет ни дочерей Кокала, ни тем более раковины, но зато более детально разработан рассказ о дальнейшей судьбе оставшихся в Сицилии критян, передававшийся Геродотом в несколько беллетризованной форме.

Что касается судьбы Крита после гибели Миноса, то о ней сообщает Геродот, излагая предание, услышанное им от потомков тех самых пресиев, которые не участвовали в сицилийском походе: на опустевший остров переселились другие народы, главным образом эллины. И датирует он это событие временем за три поколения до Троянской войны[118]. Близкую хронологию дают фактически и другие легенды, единодушно связывая конец критской талассократии с концом жизни Миноса, отодвинутой от Троянской войны на те же три поколения (Приам и Нестор, бывшие совсем юными в момент победы Геракла над сыновьями Миноса, стали глубокими старцами ко времени Троянской войны; современники старости Миноса — отцы или деды участников сражений йод стенами Трои).

После возвращения критян, бывших союзниками Менелая, утверждает Геродот (VII, 171), остров вторично опустел из-за начавшегося там мора, и современное Геродоту население Крита, по его мнению, — это уже третий поток, объединившийся с остатками прежних обитателей острова. Отнюдь не напоминавшие сподвижников Миноса или героев Троянской войны, они были известны как жители острова, ничем не примечательного, кроме разве некоторой отсталости по сравнению с остальным эллинским миром.

Когда в ходе раскопок Артура Эванса это далёкое и забытое прошлое Крита начало «возвращаться» из легенд в реальную историю, мифы, с ним связанные, вписавшись в общую картину крито-микенской эпохи, прекрасно дополнили тот археологический материал, который составил прочную основу, позволившую в самих этих мифах увидеть своеобразный исторический источник, хотя и нелегкий для интерпретации. И общая картина, воссозданная творцами мифов, и отдельные вплетающиеся в неё предания оказались стоящими на твёрдой почве фактов. Лишь один миф из всего критского цикла — о сицилийской экспедиции Миноса — долгое время не находил достаточно убедительных археологических параллелей, которые позволили бы уверенно выделить в нём историческое зерно.

В начале нашего столетия наука располагала ещё слишком скудным археологическим материалом, чтобы решить проблему о реальности контактов восточно- и западносредиземноморского миров. И не случайно в конце прошлого века знаменитый итальянский исследователь древнейших слоев Сицилии П. Орси, обнаружив вокруг Сиракуз отдельные фрагменты микенских сосудов, первоначально предположил, что занесли их туда финикийцы[119], хотя плавания финикийцев на Запад в крито-микенское время зафиксированы не были. Предубежденности ученого мира относительно существования контактов Гесперии с далёкой от неё Эгеидой способствовало и то, что среди множества найденных на Крите предметов были вещи из Египта, Двуречья, земель Ханаана, но ни одной — западного происхождения[120].

Всю первую половину XX в., насыщенного интенсивными поисками и венчающими их блестящими находками на Крите и в центрах Пелопоннеса, археологическая карта древнейшей Сицилии в сущности почти не менялась. Ещё три десятилетия назад французский исследователь Ж. Берар, тщательно изучавший традицию, связанную с легендарной колонизацией[121], был одинок в стремлении идентифицировать относящиеся к этой колонизации места. Его гипотезы наталкивались на скептицизм Э. Пайса, разделяемый большинством исследователей, расценивавших подобные гипотезы как чистую фантазию. Даже в 1959 г., почти десятилетие спустя после открытий на Эолийских островах, казалось возможным утверждение одного из ведущих историков древности, Л. Парети, что «отсутствует какое бы то ни было доказательство стабильных расселений микенцев и минойцев в Сицилии, а приводящиеся на основе легенды свидетельства о пребывании Миноса на острове лишены убедительности»[122].

Чтобы как-то осмыслить происхождение мифа, явно выбившегося из круга критских мифов, уже вписавшихся в древнейшую историю Средиземноморья благодаря Археологическим параллелям, прибегли даже к весьма хитроумному построению. Миф о Кокале и гибели Миноса в Сицилии стали рассматривать как попытку населения греческой колонии Гелы (выведенной в Сицилию в VII в. до н. э. критянами) объяснить взаимоотношения 6 местным сиканским населением, вытесненным на юг Сицилии[123].

Когда раскопки на Эолийских островах подтвердили реальность микенского присутствия в западных землях, стало возможным вернуться к легенде о критянах на новой основе. Исследования мест, связанных с легендой, начались в Сицилии с поисков столицы Кокала — неприступного Камика.

Прежде всего обратили внимание на скалу Сан-Анжело-Муксаро к северо-западу от Агригента, в долине Платани. Извилистые и узкие «дедаловы» дороги, ведущие на вершину скалы, узкий вход, допускавший защиту силами нескольких воинов, — все это вполне соответствовало античным описаниям древнего Камика. Тогда вспомнили, что ещё в начале века П. Орси открыл неподалёку от этого места, наверху одной из гор, несколько могил бронзового века, не построенных, как это характерно для Сицилии того времени, а выбитых в скале[124]. Могилы эти и по круглой форме, и по грандиозным размерам сравнимы с аналогичными могилами, раскопанными к своё время Генрихом Шлиманом в Микенах. Микенскими, а не критскими... Но ведь и Дедал в греческом мифе, занесённый волею случая на Крит, не считался критянином. Миф делает его родиной Афины. Значит, если в основе мифа о Дедале лежит какое-то историческое зерно, то и созидательная деятельность, которую приписывают ему сначала на Крите, затем в Сицилии, должна носить печать не критской, а микенской специфики.

Одновременно с переосмыслением результатов прежних раскопок на горе Сан-Анжело-Муксаро археологическое исследование окрестностей Агригента дало и новые материалы. Из открытий, которые могут пролить свет на проблему эгейских связей этого района, особенно интересен грот горы Крона (Монте Кронио), получивший название «паровые печи»[125]. Почти в недосягаемой пропасти, насыщенной водяными парами, обнаружили большую группу сосудов позднемедного века. Видимо, культовый склад возник в каких-то других геологических условиях. Открытие косвенно подтвердило историческую основу легенды о пребывании Дедала в царстве сиканов: ведь легенда приписывает гениальному мастеру и сооружение в горе «паровых печей» с лечебными целями.

Некоторые исследователи на основании этого открытия отнесли Камик к месту несколько западней Агригента. Вместе с тем в конце 50-х годов была сделана находка, подтвердившая микенское проникновение в ту самую долину Платани, рядом с которой расположена гора Сан-Анжело-Муксаро (там обнаружили фрагмент микенского сосуда)[126].

Но независимо от того, следует ли искать Камик на горе Сан-Анжело-Муксаро или на горе Крона, в обоих случаях речь идет о районе Агригента, т. е. единственном из западных районов Сицилии, который легенда связывала с именем Кокала, Дедала и Миноса (и Геродот, и Диодор говорят, что в их время территорию Камика занимали агригентяне). В остальных частях Западной Сицилии, даже на территории соседней Гелы, несмотря на самое тщательное археологическое исследование её окрестностей, никаких микенских следов не обнаружено.

Кроме Агригента, микенские следы концентрируются вокруг Сиракуз и восточного побережья Сицилии, т. е. опять-таки в тех местах, куда ведет легендарная традиция, но это уже традиция, связанная с Гераклом.

Конечно, находок, сделанных до настоящего времени, может быть, ещё недостаточно для того, чтобы ясно представить себе ту землю, на которую легенда приводит Дедала. Но их уже достаточно, чтобы обрести уверенность в том, что контакты крито-микенского мира и Сицилии не ограничивались торговыми связями, и даже наметить хронологию появления на острове Эгейского населения. Правда, попытки установить хронологию отраженных в легендах событий пока не привели исследователей к единому мнению и расхождения между ними весьма значительны. Так, Дж. Пульезе Каррателли объясняет гибель Миноса в Камике и деятельность Дедала при дворе Кокала контактами Западной Сицилии с эгейским миром в субмикенскую эпоху, в конце XII в. до н. э.[127]

Ф. Кассола, напротив, предлагает отнести сицилийское предприятие Миноса к эпохе, предшествующей XVI в. до н. э., связывая распространение топонима «Minoa» с апогеем микенской талассократии[128]. Э. Манни, считая подобную гипотезу чересчур смелой, убежден, что о Миносе в Сицилии можно говорить не ранее чем для XIV в. и легенды, по его мнению, отражают цивилизаторскую деятельность критян в Сицилии (Дедал), затем их неудавшуюся попытку захватить территорию (Минос). Эту попытку Манни датирует XIII в. до н. э.[129]

Хронологическая канва фактов, лежащих в основе легенды, не может быть установлена по времени жизни действующих в ней героев, поскольку с именем Миноса связывался слишком широкий диапазон событий, имеющих отношение к могуществу Крита. Дедалу же приписывались все наиболее выдающиеся творения независимо от того, относились они к ваянию или строительству. Поэтому удивлявшие потомков следы древнейшей культуры Сицилии сами могли стать поводом к возникновению предания о пребывании на острове Дедала. Что касается Кокала, то, хотя указание на принадлежность его к сиканам и позволяет думать о времени, предшествовавшем появлению на острове сикулов (XIII в. до н. э.), если учесть длительность пребывания сиканов в Сицилии, такая хронология окажется слишком расплывчатой. Пожалуй, наибольшие возможности для определения хронологии мифа дает подробный рассказ Геродота, связывающий этнические перемены на Крите со временем, отдалённым на три поколения от Троянской войны (VII, 171). Пресии, жители критского города Преса, на которых Геродот ссылается как на источник своей информации о сицилийском походе Миноса, знали только своё, критское, прошлое и поведали лишь об одной стороне событий: им было известно, кто заселил опустевший остров. Об ушедших же никогда не хранит память покинутая ими земля, и подобно тому как лидийцы ничего не говорили об оставивших Малую Азию тирренах-этрусках[130], так и пресиям были неведомы исторические судьбы тех, кто покинул Крит. Другая сторона тех же событий прослеживается в традиции Сицилии — той территории, где оказались пришельцы.

Пока мы смотрели на рассказ Геродота только как на легенду, в нём воспринималась лишь новеллистичность безупречного сюжета: пришедшие по велению божества на помощь попавшему в беду царю и не сумевшие отомстить за его гибель, критяне поплыли назад в свою землю и вернулись бы в неё, если бы буря не разметала их корабли. Но, когда археология заставила нас заметить в легенде историческое зерно, между строк новеллы обнаружились вкрапленные в неё крупицы истории. Стало ясно то, что не договорил Геродот. Выброшенные бурей на берег, критяне не смогли восстановить разбитых кораблей, но смогли построить город? Оттолкнувшись от того факта, что критяне остались в Гесперии, легенда осмыслила его весьма наивно. Обращает на себя внимание в рассказе Геродота и то, что эпитет «опустевший» не мог быть отнесен к острову, на который не вернулись ушедшие в поход воины. Обычное соотношение мужчин-воинов и остального населения — один к трем или даже к четырем. Если остров назван опустевшим, это должно означать, что с насиженных мест снялось все население (кроме пресиев и полихнитов) и отправилось не в военный поход, а осваивать новые земли с тем, чтобы уже не возвращаться назад. Геродот передает со слов пресиев два факта: уход с Крита значительной части прежнего населения и приход нового. Последовательность этих двух событий не была существенной для оставшихся на острове пресиев — для них был важен сам факт появления пришельцев, с которыми предстояло делить обжитые места. Поэтому принятие обратной последовательности событий не будет противоречить Геродоту. Логично, что критяне, теснимые пришельцами, могли, использовав свой лучший в Средиземноморье флот, навсегда покинуть остров в надежде обрести более спокойное место для поселения. Но им удалось остаться в этом регионе не в роли владык, а всего лишь в качестве скромных поселенцев несколько севернее тех земель, которые они тщетно пытались захватить.

Сопротивление местного населения чужеземцам и дальнейшие их взаимоотношения описаны наряду с Геродотом Гераклидом Понтийским и Диодором. Хотя Геродот рассказывает о заселении критянами, последовавшими за Миносом, земель Южной Италии, а Гераклид и Диодор — Сицилии, между этой информацией в сущности нет противоречия, поскольку речь идет о населении, относившем себя к критянам. Геродот знакомился с преданиями в Южной Италии (где провел конец жизни), тогда как предания, использованные Гераклидом и Диодором, сохранились у других групп населения, живших на территории Сицилии.

Характерно, что уже не в легендарной, а вполне реальной истории колонизованной греками Сицилии два твёрдых факта уводят своими корнями в сферу эгейско-сицилийских контактов. С одной стороны, наличие храма Матерей, чей культ напоминал критский, именно в том Энгии, с которым связывал поселение части критян Диодор. С другой — тот небольшой участок земли, который, согласно преданию, заселили пришельцы с Крита, дав имя своего царя основанному на нём городу Миное, действительно, как зафиксировано источниками, пользовался критскими законами даже в греческое время, когда на этом месте возникла греческая колония Гераклея, получившая эпитет Минойской. Это позволяет думать о реальности древней критской колонии, хотя никаких её археологических следов под слоями греческого города не обнаружено.

Итак, Сицилия дала приют осколку того, что осталось от критского могущества. Это могло быть в начале XIV в. до н. э., когда Крит вступил в новую фазу своего существования — фазу ахейскую; и вместе с остальными ахейцами, как повествует предание, три поколения спустя участвовало новое критское население в грандиозном по тем временам совместном предприятии греков — Троянской войне, которую аэды украсили столькими невероятными подробностями. И после Троянской войны легенды вновь приводят нас в земли западного края — в Гесперию, вслед за покинувшими горящую Трою троянцами и греческими героями, возвращавшимися долгими и трудными путями к себе в Элладу. Но это уже тема других очерков.