Либерия

ГЛАВА 8

— Евгени, пора вставать! Евгени! — повторял Шимон, стуча в мою дверь.

В окно заглядывали первые лучи солнца. Начиналось мое второе утро в Либерии.

"Жаль, нельзя посмотреть мои аккаунты в соцсетях... — думал я, стоя в душе под струями прохладной воды и пытаясь раздвинуть крепко слипшиеся веки. — На моей стене, наверно, уже куча постов".

"С первой же зарплаты куплю ноутбук, — твердо пообещал я себе, вытираясь полотенцем. — Впрочем, что с него толку. Интернета я здесь пока еще не видел..."

В гостиной за столом уже сидели достопочтенный Корома, Корома-младший и Мохаммед Омар. Гена начесывал чубчик у зеркала, насвистывая "My Heart Will Go On" Селин Дион.

— Ты уже заметил, что Гена не всегда ведет себя разумно, — отозвав меня на кухню, вполголоса сказал мне Шимон. — Не наделал бы он глупостей в Бонг Майнс. Если он будет говорить откровенную ерунду, ты в своем переводе можешь это исправить. Понимаешь?

— Вроде да, — неуверенно ответил я, жуя бутерброд.

Побрызгавшись туалетной водой, Гена объявил, что готов ехать. Он выглядел так, как будто мы собирались не в джунгли, а на ночную вечеринку. Он был одет в короткую пляжную рубашку и тесные джинсы с низкой талией; вся одежда на нем была как будто на пару размеров меньше, чем требовалось.

Сев за руль, Корома-младший первым делом засунул кассету во встроенный магнитофон, и утренний воздух огласился частыми ударами барабанов и хриплым африканским речитативом. Гена с сигаретой во рту устроился на переднем сиденье. Достопочтенный Корома, Омар и я сели сзади, и джип выкатился за ворота.

Улицы Монровии еще только просыпались. Женщины с прическами в виде редиски разжигали угли в жаровнях, толкли маниок в деревянных ступах, раскладывали товары на лотках. Вокруг каждой из них сновало с полдюжины детей разного возраста.

Увидев идущую по улице девушку в коротких шортах, Корома-младший лихо обогнул ее, сбавил скорость и высунулся в окно.

— Привет, красотка! — сказал он, широко улыбаясь. — Давно не виделись. Куда ты несешь свою аппетитную задницу?

Девушка продолжала идти, глядя прямо перед собой и не обращая на Корому-младшего никакого внимания.

Омар сказал, хитро посмеиваясь:

— Да ты ведь не знаешь эту курицу, мужик! Не притворяйся, что знаешь!

— Как это не знаю? Это моя подруга! — воскликнул Корома-младший на всю улицу. — Мы в прошлом году делали джиги-джиги! Где ты живешь, красотка? Как я тебя найду?

И Корома-младший, высунув руку в окно, ущипнул девушку за ягодицу. Та продолжала шагать дальше с невозмутимым видом, как будто ничего не случилось.

Мне стало стыдно за неджентльменское поведение Коромы-младшего; я уже открыл рот, чтобы попросить оставить бедную девушку в покое, когда та нарушила молчание:

— Видишь желтый дом в конце улицы?

Не замедляя шага, девушка махнула рукой куда-то вдаль. За все это время она ни разу не посмотрела в нашу сторону. Ее бедра плавно качались из стороны в сторону, а лицо светилось гордостью от осознания того факта, что такой знатный кавалер в такой крутой машине так ловко и настойчиво за ней ухаживает.

— Ты там живешь? Отлично, я к тебе зайду сегодня вечером. Окей?

Девушка приподняла вверх подбородок (в Либерии утвердительный ответ обозначался этим своеобразным "кивком наоборот", что выглядело довольно-таки таинственно).

— Бигини, скажи, сколько у тебя детей? — спросил Омар, глядя одним глазом на меня, а вторым — куда-то в окно.

— У меня нет детей, — ответил я, удивленный тем, что ко мне был обращен вопрос подобного рода. Я был твердо уверен, что настоящему художнику лучше оставаться свободным, одиноким и несчастным, вписать своей артериальной кровью пронзительные строки на вечные страницы искусства и умереть внезапной и преждевременной смертью, оставив после себя кипу гениальных черновиков, полных вопросительных знаков и многоточий.

— Почему? — спросил Омар. — Твоя жена не может родить?

— У меня нет жены, — ответил я.

— Нет жены? — изумленно переспросил Омар. — А сколько у тебя любовниц?

— У меня раньше была девушка, — ответил я. — Но мы расстались.

Омар некоторое время озадаченно смотрел на меня, пытаясь понять, что я имею в виду, а затем весело хлопнул меня по колену и произнес с нескрываемой гордостью:

— А у меня — две жены и семь детей.

— Ого! — воскликнул я.

— Да! — кивнул Омар. — А еще у меня тридцать любовниц.

— Серьезно? — удивился я.

— Но я пацаненок по сравнению со своим отцом. У него — пять жен и тридцать пять детей. А сколько у него любовниц, он и сам не знает.

— Не может быть!

— Еще как может! Но я еще молод. Со временем я превзойду отца. Для этого я сейчас и стараюсь заработать побольше денег. Африканские женщины — дорогое удовольствие.

Гена, не поворачиваясь, сказал мне по-русски:

— У них, если один раз трахнул подругу, это уже герлфренд, а ты для нее, соответственно, бойфренд. Если ребенок родился, то она тебе уже и жена. Но это не значит, что вы должны жить вместе. Можно продолжать гулять дальше.

— Гена, что ты там бубнишь на своем тарабарском языке? — с вызовом сказал Омар. — Имей в виду, что просто так ты отсюда не уедешь в свой Израиль. Придется сначала здесь жениться.

— А как мы будем жениться? — спросил Гена. — В церкви? И брачный контракт заключим?

— У нас никто не заключает никаких контрактов, — презрительно ответил Омар. — И церковь тоже не обязательно. Просто живут вместе и все. Джиги-джиги каждый день, и каждый год — новый ребенок. Ты скажи, какая тебе нужна, и я найду для тебя прекрасную африканскую курицу, какую пожелаешь: высокую, низкую, толстую, худую, взрослую, юную...

— Толстых, низких и взрослых не нужно, — ответил Гена. — Лучше давай высокую, худую и юную.

— Насколько юную? — спросил Омар. — Школьницу хочешь? Шестнадцать, четырнадцать лет?

— Да ты что? — повернулся к нему Гена. — А разве можно?

— Конечно, можно! У нас считается, что если у африканской курицы выросло вот это, — и Омар прижал к своей груди две фиги, — то она уже готова, и ее можно брать.

— Как это — "брать"? — спросил я, шокированный этим разговором до глубины души. — А если она "не дается"?

— А кто ее спрашивать будет? — удивился Омар. — Здесь, в Африке, мужчина имеет полное право на секс. Можешь брать любую. Только потом обязательно нужно дать ей немного денег в знак благодарности. Так у нас принято. Иначе она будет тебя позорить на каждом углу.

— Не удивляйся, Ифгени, — с улыбкой сказал мне достопочтенный Корома. — В Африке отношения мужчин и женщин строятся на других принципах. Я много лет жил в США, поэтому знаю разницу и понимаю, что наши нравы могут шокировать иностранцев. Здесь в деревнях девушки рожают в четырнадцать, в двенадцать лет. Нигде в мире нет такого высокого уровня рождаемости, как в Либерии. Здесь у женщин в среднем по шесть-семь детей. Половина населения страны — дети и подростки. Каждые пятнадцать-двадцать лет население удваивается. Возможно, поэтому мы здесь так мало ценим человеческую жизнь...

И достопочтенный Корома замолчал, глядя в окно на большой билборд у дороги, где была схематично изображена тетка в традиционном африканском наряде. Надпись вверху гласила "Женщина — это твой друг!", а внизу было дописано: "Заботься о ней. Береги ее".

— Но теперь, — с воодушевлением продолжил достопочтенный Корома, — когда к власти пришла Эллен Джонсон-Серлиф, ситуация начинает меняться. Она — первая в Африке женщина-президент — уделяет большое внимание защите прав слабого пола. Либерийцы постепенно перестают воспринимать женщин как свою собственность и учатся видеть в них не только бесплатную рабочую силу, машину для деторождения и объект удовлетворения сексуальных потребностей, но и человеческое существо.

Омар пригнулся ко мне и, заговорщицки улыбаясь, прошептал:

— У нас считается, что лучший способ вылечиться от болезней — это заняться сексом с девственницей. Если мужчина серьезно болен и никакие лекарства ему не помогают, то он ловит где-нибудь в безлюдном месте цыпочку лет десяти и делает с ней джиги-джиги. И выздоравливает!

Вокруг сновали уличные продавцы всякой всячины, засовывая руки со своим товаром в окна нашей машины. Достопочтенный Корома купил несколько газет, раскрыл одну из них и протянул остальные нам.

— Если там будет что-нибудь интересное, прочитай мне вслух, — сказал Омар, отрицательно качая головой. — Я учился в мусульманской школе и знаю только арабский алфавит... Кстати, Бигини, ты — мусульманин?

— Нет, — ответил я.

— Тебе нужно принять мусульманство, — убежденно сказал Омар. — Все лучшие люди в мире — мусульмане.

Газета, которую я держал в руках, называлась "Независимая Либерия". Поскольку в Беларуси я работал редактором и журналистом, мне было очень интересно познакомиться с местной прессой.

Первое, что обратило на себя внимание, это ужасное качество печати: типографская краска размазывалась толстыми полосами, оставляя черные следы на пальцах. Фотографии в газете были бесцеремонно сплющены до нужного размера либо по горизонтали, либо по вертикали; видимо, здесь это не имело никакого значения. В текстах статей было полно грубых ошибок: глаголы употреблялись в неверной форме, окончания слов опускались, артикли отсутствовали, соседние буквы запросто менялись местами, географические названия немилосердно искажались. Стиль изложения в газетных статьях был очень помпезный и старомодный. Самое простое новостное сообщение было оформлено как серьезное эссе, сопровождаясь многословным вступлением и назидательным эпилогом, изобилуя всякими редкими диковинными словами. Похоже, у либерийских журналистов считалось хорошим тоном употреблять длинные слова и многосоставные предложения — чтобы понять смысл фразы можно было только с помощью толкового словаря и после долгого вдумчивого чтения.

*******

На одном из перекрестков нашу машину остановили полицейские.

— Где ваши номерные знаки?— заорал полицейский в открытое окно. — Почему водитель не пристегнут? Водительские права! Документы на машину! Быстро!

Номерных знаков на джипе действительно не было — равно как и водительских прав у Коромы-младшего, а документы на машину представляли собой комок ветхих листков, намертво склеенных между собой жвачкой. Когда полицейский попытался их развернуть, послышался звук рвущейся бумаги; страж порядка чуть не позеленел от возмущения.

— Перестань кричать, — спокойно сказал полицейскому Корома-младший, выходя из машины. — Разве не видишь, какие уважаемые люди сидят в этом джипе? Это достопочтенный Корома, бывший сенатор округа Бонг. Давай-ка лучше отойдем в сторону, обсудим ситуацию...

Полицейский посмотрел на ноги Коромы-младшего и заорал громче прежнего:

— Вождение в шлепанцах строго запрещено! Я конфискую эту машину!

Как обычно, вокруг машины сразу же начали собираться зеваки. Один из них, стоя почти вплотную к моему окну, рассматривал меня в упор с непринужденной улыбкой, одной рукой ковыряясь в носу, а другой — почесывая яйца. Гена вяло наблюдал за перепалкой, сплевывая в окно комки мокроты. Мохаммед Омар и достопочтенный Корома вышли из машины и медленно, с достоинством подошли к полицейскому.

— Офицер! — торжественно заговорил достопочтенный Корома, как будто выступая перед избирателями. — Эти белые люди — инвесторы. Они приехали в Либерию, чтобы помочь нам восстановить нашу страну, они несут нам прогресс и развитие! Итак, мой соотечественник и брат, прояви благоразумие! Возьми вот эту вещь, которую я держу в кулаке, и давай расстанемся по-доброму — чтобы в следующий раз, когда мы встретимся на улице, мы пожали друг другу руки, как хорошие друзья!

Продолжая говорить, достопочтенный Корома положил в ладонь полицейскому мятую бумажку. Тот развернул ее, изменился в лице и показал ее своему коллеге с явным возмущением.

— Брат мой, что это ты мне даешь? — воскликнул полицейский. — Едешь в машине с белыми и даешь нам жалкую пятерку? У них же куча денег! Нам еще с начальством нужно делиться.

— А ты знаешь, — сказал Корома-младший, — что взятки брать незаконно? Видишь, сколько здесь свидетелей?

— Свидетелей чего? — слегка растерявшись, спросил полицейский.

— Ты только что взял деньги у моего дяди, — громко сказал Корома-младший.

— Что ты сказал? — неожиданно заорал полицейский. — Слушай, мандинго, здесь тебе не лагерь для беженцев! Я тебе сейчас все кости переломаю!

— Попробуй! Давай! — заорал Корома, приближаясь к нему со сжатыми кулаками.

Вокруг нас уже собралась внушительная толпа зевак; люди всех возрастов, забыв про свои дела, наперебой комментировали ситуацию. Корома-младший и полицейский, упершись лбами, как два барана, осыпали друг друга оскорблениями и угрозами. Его коллега громко говорил в мобильный телефон, держа его перед лицом, как рацию — он вызывал подкрепление.

Вскоре прибыло еще несколько полицейских на мотоциклах. Силы становились неравными.

— Всем выйти из машины! — заорал один из новоприбывших. — Предъявить свои паспорта!

Услышав, что паспортов у нас с собой не было, полицейский зловеще заулыбался, прикидывая в уме, сколько можно содрать за такое внушительное нарушение.

— Конечно, у них есть документы! — горячился Омар. — Иначе как бы они сюда приехали? Разве их пропустили бы в аэропорту? Послушайте, люди! Эти белые люди — инвесторы, они помогают восстанавливать нашу страну! Разве можно так с ними обращаться?

Несмотря на все красноречие Мохаммедов, уладить конфликт удалось только при помощи тридцати долларов. Получив деньги, полицейские заулыбались и решили познакомиться.

— Как называется ваша компания? — спросил один из них.

— "Металл Либерия", — ответил Гена.

— Что? "Ментальная Либерия"? Вы — благотворительная организация?

— Нет, — ответил Гена. — Мы с металлоломом работаем.

— С металлоломом? Послушайте, — понизил голос полицейский, подходя поближе. — Я знаю очень хорошие места, где очень много очень хорошего металла. Он весь принадлежит моему дяде. Когда будете готовы, я вас туда отведу. Этот металл хотят забрать кое-какие иностранцы, но я вам помогу. Я — очень важный человек; я был генералом при Тейлоре. Запишите мой телефон. Недавно приехали? Добро пожаловать в Либерию!

*******

Когда машина тронулась с места, Мохаммеды разразились руганью в адрес полицейских:

— Генерал при Тейлоре... Бандит и преступник, как и все они!

— Хорошие места у него, как же. Лжец! Никаких хороших мест он не знает!

— Сейчас почти все машины ездят без номеров, а у водителей нет прав, — воскликнул Омар. — Потому что все это еще не начали выпускать после войны. Они нас остановили только потому, что увидели в салоне белых!

— Вот если бы у вас были удостоверения ООН, тогда — другое дело, — язвительно заметил Корома-младший. — Тогда они отдали бы нам честь и пожелали бы счастливого пути!

— И это наши служители закона... — сокрушенно покачал головой достопочтенный Корома. — Все военные преступники теперь в полиции работают! Те самые люди, которые разрушили эту процветающую страну...

— Процветающую? — переспросил я. То, что я видел вокруг, напоминало что угодно, но не процветание.

— Ефгени, ты разве не знаешь, что Либерия до войны была самой богатой страной Западной Африки? — повернулся ко мне достопочтенный Корома.

— Правда?

— О, да! В Либерии работали десятки, сотни иностранных компаний! Здесь были самые большие в мире плантации каучука! У нас есть гигантские месторождения железной руды! Золото, алмазы, красное дерево, кофе, какао... Либерийцы жили так богато, что никто не хотел заниматься черной работой. Поэтому сюда в поисках работы приезжали иммигранты со всей Западной Африки — из Сьерра-Леоне, Гвинеи, Кот-д'Ивуара, Ганы, Нигерии, отовсюду. До войны либерийский доллар стоил столько же, сколько американский. Преступности не было вообще! Люди никогда не закрывали двери своих домов... — Достопочтенный Корома замолчал, погрузившись в воспоминания о славном прошлом Либерии. Корома-младший и Мохаммед Омар, допив прихваченную из дома кока-колу, не глядя швырнули пустые банки в окно, и те с громким стуком покатились по дороге под ноги прохожим.

— А что случилось потом? — спросил я.

— Потом? — вздрогнув, повернулся ко мне достопочтенный Корома. — Потом началась гражданская война.

Я ожидал продолжения рассказа, но Корома лишь молча кивал в такт своим мыслям. Ослепительно яркое солнце обжигающими влажными волнами ложилось на шершавую рыжую землю. В горячем воздухе слегка покачивались листья пальм.

Подождав немного из вежливости, я спросил:

— А из-за чего началась война?

Мохаммеды неодобрительно загудели; похоже, я поразил их своим невежеством.

Вероятно, им казалось, что последние десятилетия весь мир неотрывно следил за бедствиями Либерии, хватался за сердце, услышав о зверствах, которые сотворил очередной командир повстанцев, проливал слезы о тысячах беженцев и милосердной рукой протягивал настрадавшейся "Свободной республике", бьющейся в эпилептических конвульсиях и покрывающей себя ножевыми ранениями, толстые пачки долларов — на еду, лекарства и бензин.

— Ты разве не слышал про Чарльза Тейлора? — спросил меня Омар.

— Имя слышал пару раз, но не знаю, кто это.

— Это бывший президент Либерии! — воскликнул Корома-младший. — Его сейчас судят в Гааге. Он стал первым африканским президентом, который предстал перед европейским международным судом. Все газеты об этом пишут!

— А вы что-нибудь знаете про Беларусь? — спросил я.

Наступила тишина. Мохаммеды напряженно думали. Гена похрапывал на переднем сиденье с потухшей сигаретой во рту.

— А что у вас в стране есть значительного? — спросил Омар.

— Значительного?

— Чем твоя страна известна в мире?

На этот раз задумался я. К этому вопросу я оказался не готов — поскольку раньше не думал о Беларуси в таком глобальном разрезе... Основными векторами, которые в том или ином виде доминировали в беларусской культуре новейшего времени, были, пожалуй, Великая Отечественная война и Чернобыль. Но стоило ли в качестве характеристики моей страны рассказывать о том, что во время нападения фашистской Германии на СССР Беларусь приняла на себя основной удар и потеряла около трети населения? Или об аварии на атомной электростанции в Украине, от которой Беларусь пострадала больше всех, потому что в тот день ветер дул в нашу сторону? Несомненно, это важнейшие события беларусской истории, и, возможно, либерийцы, учитывая трагическую судьбу их страны, нашли бы в них для себя что-то близкое, но что именно эти факты расскажут им о Беларуси?

Один нобелевский лауреат однажды сказал, что если ученый не может объяснить ребенку, чем он занимается — значит, он и сам не знает, чем занимается. Передо мной были не дети, а взрослые мужчины, которым нужно было в двух словах объяснить, что такое Беларусь, но... Что именно отличает беларусов от других народов? Какие признаки дают понять, что это — именно беларус, а не кто-то другой? Какие есть у Беларуси национальные символы — кроме картошки, которую пару веков назад внедрила русская царица? Что нужно делать, чтобы считаться настоящим беларусом — есть картошку, вспоминая при этом Великую Отечественную войну и Чернобыль? Может быть, именно из-за отсутствия ясного представления о том, кто мы такие, мы не понимаем и не любим себя и свою страну, замечаем в ней только плохое и не видим хорошего, без сожаления уезжаем, легко вписываясь в чужие культуры и напрочь забывая о своем происхождении...

В глубине души я знал, что это "что-то", что делает Беларусь Беларусью, а беларусов — беларусами, существует. Но это самобытное "что-то", не являющееся следствием литовского, польского, российского или иного внешнего влияния, нам еще предстоит ощутить, обнаружить и сформулировать — через поиск и развитие нашего собственного "чего-то", через создание самобытной культуры, национального стиля, системы ценностей...

— А где находится эта твоя, как ее... Лярусь? — прервал мои размышления Омар, которому надоело дожидаться ответа.

— Беларусь, — поправил я его. — Между Евросоюзом, Украиной и Россией...

— А, тогда понятно, — кивнул Корома-младший. — Россия, "Челси", Абрамович!

— Русская водка, — сказал достопочтенный Корома.

— АК-47, — добавил Омар. — Во время войны русские поставляли в Либерию оружие в обмен на красное дерево и алмазы. Скажи, Бигини, тебе приходилось смотреть в дуло автомата?

— Нет, — признался я, несколько растерявшись от такого поворота разговора. — А тебе?

— И не раз! Я взял оружие в руки после того, как повстанцы закатали моего дядю в ковер, облили бензином и подожгли. И отрезали головы четверым моим братьям.

— За что?

— За то, что он принадлежал к племени мандинго и был мусульманином... Многие тогда уехали из страны. У кого была возможность — улетели в США, как достопочтенный Корома. Другие лесами ушли в соседние страны и жили там в лагерях беженцев, как Корома-младший. А тем, кто остался, пришлось браться за оружие — чтобы самим не оказаться убитыми.

— Страшно было воевать?

— Перед боем мы нюхали специальный порошок — смесь кокаина с порохом!

И Омар изобразил, как он втягивал носом порошок с тыльной стороны ладони.

— Мы называли его "браун-браун"... После этого я уже ничего не боялся. Просто бежал вперед и стрелял во все, что двигалось.

*******

Проехав заполненные людьми рынки и заваленные мусором трущобы, мы выехали из города. Асфальтовое покрытие вскоре закончилось, дорога сузилась и стала вилять справа налево и сверху вниз, и мы въехали в джунгли. По обе стороны от нас сплошной стеной возвышались тропические заросли: извилистые деревья стояли неподвижно, тесно прижавшись друг к другу, опутанные лианами и разнообразной растительностью... Этот бурелом был удивительно похож на мой внутренний мир.

Солнце с трудом пробивалось сквозь густую листву, ложась ослепительными полосами на темно-красную дорогу. Воздух был горячий и неподвижный, без намека на ветер. Салон автомобиля наполнился пьянящим запахом джунглей, состоящим из ароматов теплой, влажной земли, жадно тянущихся к солнцу растений и запаха разложения миллионов погибших организмов... Колеса автомобиля поднимали в воздух густые облака пыли, и вскоре наша одежда, волосы и лица приобрели красноватый оттенок.

Встречавшиеся нам по дороге африканцы неспешно шагали по дороге, таща на головах всякую всячину: бревна, мешки с углем, тазы с бельем, блюда с вялеными обезьянами. Увидев впереди машину, прижимали ладонь ко лбу, заслоняя глаза от солнца, пытались разглядеть, кто внутри, а затем поднимали кверху ладонь и вяло произносили:

— Хэллоу, боссман, хэллоу!

Казалось, давление атмосферы на каждого индивидуума было тут на порядок больше, чем в других частях света. День ото дня, с рождения нося на себе эту тяжесть, люди привыкли беречь силы: не совершать необязательных движений, не ощущать необязательных чувств, не думать необязательных мыслей...

— Взять хотя бы Бонг Майнс, — прервал молчание достопочтенный Корома. — Раньше это место было похоже на сказку. Немецкая компания вела в этом месте добычу железной руды. Немцы постоянно жили там, целыми семьями. Они сделали из затерянной в джунглях деревни маленькую Германию: построили больницы, школы, магазины, рестораны, бассейны, теннисные корты... А потом Банга, столица округа Бонг, стала штабом Национального патриотического фронта — группировки Чарльза Тейлора.

— Народ поддерживал его? — спросил я.

— Тейлор объявил, что очистит Либерию от мусульман, государственных чиновников и других "вредителей", — сказал Корома-младший. — На мандинго, фула и кран началась настоящая охота! Нас убивали прямо на улице, врывались в наши дома...

— И чего они добились? — перебил его достопочтенный Корома. — Теперь Либерия входит в число самых опасных стран мира, которые не рекомендуется посещать цивилизованным людям... Сегодня ты увидишь, на что стал похож Бонг Майнс! Повстанцы все разгромили и разграбили... И что, ты думаешь, эти глупые люди чему-нибудь научились? Нет! Они только что избрали старшим сенатором округа Бонг жену Тейлора — Джуэл!

— А в округе Нимба люди выбрали сенатором главаря повстанцев Принса Джонсона — союзника Тейлора. Того самого, что казнил президента Сэмюэля Доу, — добавил Корома-младший.

— Но почему? — воскликнул я. — Почему они выбирают преступников и палачей?

— Потому что либерийцы изо всех человеческих качеств больше всего уважают грубую силу! — хмуро сказал достопочтенный Корома. — Больше, чем ум, образованность, порядочность... В 1997 году Чарльз Тейлор баллотировался в президенты с лозунгом "Он убил моего папу, он убил мою маму, но я буду за него голосовать". И победил уже в первом туре с огромным перевесом! Да, теперь Тейлор сидит в тюрьме. Но он — единственный, кто понес наказание! А все его сообщники — на свободе, занимаются бизнесом, политикой... Не понимаю, куда смотрит Эллен? Надо поговорить с ней об этом.

— Вы знакомы с президентом? — удивился я.

— Разумеется! — кивнул достопочтенный Корома. — Я руководил ее избирательным штабом на тех самых президентских выборах 1997 года. Она тогда заняла второе место — после Тейлора. Я мог бы сейчас работать в правительстве... Но это очень уж хлопотное дело для пожилого человека. Особенно теперь, во время передела власти между старой и новой группировками. Поэтому я решил заняться бизнесом, это намного более спокойное и прибыльное дело. Даст бог, скоро мы продадим нашу первую партию металлолома...

И достопочтенный Корома замолчал, погрузившись в размышления. Корома-младший и Омар тоже помалкивали. Я смотрел в окно и прислушивался к своим ощущениям: каково это — находиться в одной из самых опасных стран мира, где каждый встречный может оказаться бывшим повстанцем, который еще недавно бегал с автоматом по джунглям, пытал и убивал людей?

Сквозь густую листву проглядывало ослепительное экваториальное солнце; по обеим сторонам дороги сплошной стеной тянулись непроходимые вечнозеленые заросли; на обочине иногда встречались тетки, тащившие на головах огромные вязанки дров или мешки с углем; Гена тихо похрапывал на переднем сиденье, положив ноги на приборную панель.

*******

Время от времени мы проезжали придорожные деревни — скопления глиняных домиков в тени вездесущих пальм с лениво свисающими листьями-лопухами. Домики были неправильной формы, они напоминали термитники или птичьи гнезда; симметрия для местных строителей точно не играла большой роли. Стремление к украшательству им тоже было несвойственно: декоративные элементы практически отсутствовали — за исключением иногда встречающихся черных отпечатков детских ладоней на стенах. Скамейки у домов выглядели так, как будто их сколотили из кривых палок наскоро, кое-как и даже не потрудились спилить сучки и обточить острые края. "Прежде чем сесть на такую скамейку, не помешает внимательно ее осмотреть — а то можно встать с дырой в штанах", — подумал я.

"Может быть, местные жители готовы в любой момент перебраться в другое место и поэтому не видят необходимости тратить время на основательное обустройство своего жилья? Или это такая природная эстетика, когда красота видится в естественности, безыскусственности и простоте? То, что нам кажется прекрасным, вполне может казаться им уродливым, и наоборот", — размышлял я, обливаясь потом, болтаясь из стороны в сторону в трясущейся на ухабах машине и щурясь от ослепительного солнца.

Чем дальше мы отъезжали от столицы, тем более низкими и неказистыми становились деревенские постройки и тем чаще вместо глиняных домиков нам встречались соломенные хижины или грязные и кривые хибары, сложенные из бамбука и крытые пальмовыми листьями. У деревень и на перекрестках часто встречались билборды различных благотворительных организаций, которые чем-нибудь осчастливили местное население.

Посреди дороги валялись худые, малорослые свиньи, покрытые бурой щетиной, которые полностью игнорировали приближавшуюся машину вплоть до того момента, когда, подъехав вплотную, Корома-младший не начинал оглушительно сигналить; тогда хряки испуганно подпрыгивали и в панике, с громким хрюканьем, мчались наутек под хохот и улюлюканье Мохаммедов.

При нашем приближении со всех сторон сбегались полуголые дети, хлопая в ладоши и крича хором: "White man! White man! White man!" Я улыбался им, невольно чувствуя себя персонажем голливудского фильма и презирая себя за это чувство.

На скамейках у домов сидели или лежали мужчины разных возрастов. Завидев на дороге джип, окутанный облаком пыли, они поднимали кверху руки в ленивом приветствии, щурясь от солнца.

— Почему только мужчины сидят на скамейках? Где женщины? — спросил я.

— Работают, — коротко ответил Корома-младший, не отрывая глаз от дороги.

— В традиционной африканской семье женщина содержит мужчину, а не наоборот! — сказал достопочтенный Корома с улыбкой. — Женщина работает в поле, носит из джунглей дрова и разводит огонь под котлом, в котором варит рис для своего мужчины.

— А что делает мужчина?

— Мужчина делает детей, — ответил Корома-младший. — Чтобы они помогали женщине. Чем больше детей, тем больше у нее помощников.

— Бигини! Тебе нужно жениться на либерийской женщине... — завел свою любимую песню Омар.

— Я еще не готов к семейной жизни, — перебил я его.

— Когда вернемся в Монровию, я приведу тебе свою сестру, — сказал Омар, хлопая меня по плечу. — Когда ее увидишь, с крыльца упадешь. Точно тебе говорю! Сразу влюбишься по уши — настолько она красивая. К тому же еще и образованная — в школу ходит, читать умеет...

В этот момент мы наехали на здоровенный корень, растянувшийся поперек дороги. Корома-младший не заметил его, поскольку вел машину, повернувшись к нам лицом и смеясь над рассуждениями Омара. Нас тряхнуло так сильно, что я ударился головой о потолок. Корома-младший резко затормозил; машина съехала с дороги, и мы остановились, окутанные облаком красной пыли, которая медленно оседала на дорогу в горячем безветренном воздухе. Гена громко засопел и заворочался на переднем сиденье, дважды громко чихнул, сотрясаясь всем телом, и проснулся.

В наступившей тишине послышалось журчание воды, и сквозь рассеивавшуюся пыль и переплетения лиан мы увидели где-то внизу бодрый ручеек, со звонким плеском прыгающий по камням в расщелине, которая начиналась в нескольких сантиметрах от передних колес нашей машины.

— Женя, а спроси их, в этой речке крокодилы водятся? — сказал Гена, щелкнув зажигалкой.

— Не знаю, — ответил Омар. — Может быть, и водятся...

— А черепахи? — спросил Гена.

— Черепахи — вряд ли, — ответил Омар.

— А дельфины? — спросил Гена, выдыхая дым через нос.

— Нет, дельфины водятся только в море, — улыбнулся Омар.

— А может, в этой речке акулы водятся? — продолжал спрашивать Гена.

— Акул здесь тоже нет.

— А кальмары? — не унимался Гена.

— Нет, — ответил Омар с плохо скрываемым раздражением.

— А чудо-юдо-рыба-кит? — спросил Гена, ухмыляясь.

— Хорошая шутка, — сказал я. — Но это не переводится.

— Ну, попробуй как-нибудь перевести.

— Это не переводится!

— А ты попробуй, — сказал Гена и уставился на меня с рыбьим выражением лица.

Я молча смотрел на него. Все остальные глядели на нас.

Прохладные струи воды громко плескались где-то внизу, с разбегу ударяясь о гладкие, древние камни и разлетаясь в разные стороны веером звонких сверкающих брызг.

— Раз уж мы все равно остановились, — прервал тишину достопочтенный Корома, выходя из машины, — то это самое подходящее время, чтобы помочиться... Вообще-то, друзья, нам надо поторапливаться, а то не успеем вернуться до темноты. В этих местах завелась какая-то бешеная горилла. Она нападает на проезжающие мимо автомобили, калечит людей. Местные волнуются. Я слышал, что президент собирается направить сюда армейские подразделения, чтобы они поймали эту тварь. Только как они будут это делать, в джунглях-то? По деревьям за ней лазить, что ли? Огнестрельного оружия-то у них нет...

*******

Поселок Бонг Майнс выглядел так, как будто здесь только что закончилась бомбежка. От "маленькой Германии" остались только почерневшие бетонные скелеты. На обглоданных временем останках изящных крылечек и уютных беседок сохли постиранные лохмотья; из пустых глазниц изувеченных зданий осторожно выглядывали полуголые дети.

Мы проскочили поселок, не останавливаясь, и поехали вперед по узкой извилистой дороге, которая вилась среди густых тропических зарослей. По бортам машины замолотили кусты, лианы, ветки деревьев. Мохаммеды поспешно подняли стекла. Гена все никак не мог отойти ото сна, он непрерывно зевал, потягивался и тер глаза, прикуривая очередную сигарету.

— Ты бы лучше закрыл окно, — сказал Гене достопочтенный Корома, торопливо вращая ручку на своей двери.

— Ага, сейчас, только докурю, — беспечно ответил Гена и сделал глубокую затяжку.

В этот момент здоровенная ветка с размаху саданула Гену по лицу, выбив сигарету у него изо рта. По салону машины заметались искры, табак и клочки сигаретной бумаги. Мохаммеды стали с возмущенными криками отмахиваться от искр. Гена торопливо поднял стекло, стирая кровь с разодранной губы.

— Глупый мальчишка! — пробормотал себе под нос достопочтенный Корома. — Так можно и глаза лишиться...

Внезапно джунгли расступились, и перед нами выросло грандиозное металлическое сооружение. Высотой с пятиэтажный дом, оно состояло из массивных железных балок и переплетенных между собой труб, тяжелых изломанных лестниц и цельнолитых перегородок, гигантских зубчатых колес, маховиков и цилиндров.

Этот темный монстр производил впечатление одновременно зловещее и нелепое. Со своими симметричными очертаниями и суровым видом он казался неуместным в окружающем его шумном вечнозеленом хаосе — как надгробная плита, установленная посреди веселой людной ярмарки в качестве чьей-то неудачной шутки.

Вокруг и внутри этого титана копошились десятки рабочих. Они безжалостно кромсали его на части, напоминая армию термитов, пожирающих разлагающийся слоновий труп. Тут и там вспыхивали огни газовых резаков, отбрасывая во все стороны гирлянды ослепительных искр. Рабочие подтаскивали эти железные обрубки к краю и сбрасывали вниз, крича: "Посторонись!" Внизу другие рабочие отвозили их на тележках в сторону от здания и сваливали в большие кучи.

Этот ржавый скелет когда-то был сверкающим титаном. Чужеземцы по частям привезли его сюда на кораблях, поставили посреди джунглей монументом силе разума и современным технологиям и назначили правителем здешних мест. Неподвластный погоде и природе, он годами неподвижно стоял на красной земле своими колоннами-ногами, надменно осматривая свои владения — тысячи акров первобытного леса, обитатели которого, склонив головы перед его величием, покорно приносили ему дары — горы железной руды, которые он жадно глотал, пережевывая в пыль своими жерновами и отправляя за моря, своим хозяевам, драгоценный металлургический концентрат, а взамен раздавая аборигенам магические зеленые бумажки.

Теперь же никто и не думает ему кланяться. Джунгли взяли свое, и сквозь могучее металлическое тело проросли гибкие лианы, опутывая его ребра и позвоночник; мох и плесень покрыли его кости, которые пилят на части его бывшие слуги, отрезая кусок за куском, и будут пилить и тащить прочь до тех пор, пока от него не останется ничего, кроме куч железной пыли, которая со временем без следа рассеется по густым вечнозеленым зарослям.

Мы подошли к входу и стали осторожно подниматься наверх по железным лестницам. При нашем приближении рабочие поспешно бросали все свои дела и низко кланялись, прижимая ко лбу сложенные вместе ладони. На худых, покрытых грязью и потом лицах блестели натянутые улыбки:

— Хэллоу, боссман! Хэллоу!

Вблизи внутренности этого великана выглядели еще более внушительными, заставляя почувствовать себя муравьем, который случайно заполз в храм неведомого и грозного божества. Засмотревшись на большое зубчатое колесо, я чуть было не провалился в рваную дыру в полу. Корома-младший вовремя схватил меня за плечо и отпихнул в сторону. Вот был бы нелепый конец — свалиться с высоты на какие-нибудь железные штыри и загнуться здесь от потери крови и многочисленных переломов!

Мы поднялись на верхний уровень, где полтора десятка рабочих как раз раскачивали здоровенную железную трубу, пытаясь столкнуть ее вниз. Поприветствовав начальство, они засуетились и загалдели с удвоенной силой, старательно изображая кипучую деятельность.

Здесь, наверху, прохладный ветер сразу же растрепал мои мокрые от пота волосы. Глубоко, с наслаждением вздохнув, я шагнул к краю пропасти и глянул вниз. Земля была совсем рядом — меня отделяли от нее всего лишь одна-две секунды лету; а потом, жадно и необратимо притягиваемый ее манящим телом, я бы горячо обнял ее плоть, распластавшись там, на траве, среди кусков ржавого металла. Подняв взгляд кверху, я посмотрел на огромное лазурное небо — чистое, без единого облачка, недостижимо далекое, равнодушное и ошеломляюще великолепное в своей сверкающей простоте...

— Обрати внимание, что пилить начали сверху, — сказал Гена с видом эксперта. — Так мы постепенно дойдем до фундамента и вывезем все здание в Монровию.

— А каким образом планируется его вывозить?

— Вон, посмотри, — Гена показал пальцем вниз. — Видишь железную дорогу? Она начинается здесь, а заканчивается в порту, в ста метрах от нашего склада. Доставка металлолома получается удобная и дешевая. Шимон — молодец, все грамотно просчитал.

— Да уж.

— Этот завод — только начало. Тут повсюду валяются десятки, сотни ржавых бульдозеров, грузовиков, разной тяжелой техники. Это все тоже будет наше.

Гена стоял у самого края и прищурившись смотрел вдаль с видом суровым и непреклонным, как у Наполеона перед решающим сражением. Только вместо конницы, артиллерии и пехоты противника перед внутренним взглядом Гены проплывали ржавые бульдозеры и брошенные грузовики, которые предстояло захватить, распилить и вывезти из страны.

— Мохаммед, послушай, — обратился Гена к Короме-младшему. — Я хочу убедиться, что все эти люди не работают в пьяном виде. Когда я буду говорить речь, открой капот машины, как будто ты проверяешь уровень масла или чистишь клеммы аккумулятора. А потом неожиданно падай на колени, хватайся за руку и кричи изо всех сил: "Я ранен! Скорее, принесите алкоголь, чтобы продезинфицировать рану!"

Корома-младший неуверенно кивнул, почесывая голову с озадаченным видом.

— Эй, ты! Иди сюда, — подозвал Гена одного из рабочих. — Как называется компания, в которой ты работаешь?

— Компания, в которой я работаю? — переспросил тот.

— Да, как она называется?

— "Джей Джей Ту", — неуверенно ответил рабочий.

— Наша компания называется "Металл Либерия", запомни это! — с угрозой в голосе сказал Гена.

— Да, сэр! Извиняюсь, сэр! — воскликнул рабочий, вытягивая руки по швам.

— Если кто-то еще когда-нибудь скажет, что он работает в "Джей Джей Ту", — сразу будет уволен! — повернулся Гена к Короме-младшему.

— Они еще не запомнили нового названия, — сказал Корома-младший.

Вокруг нас начали собираться рабочие, спрашивая друг у друга:

— Что случилось?

— Кто-то уволен?

— Белый начальник говорит, что наша компания называется "Фатальная Либерия"...

— Как называется?

— Какая Либерия?

— Все возвращаются на свои места! —закричал Корома-младший с грозным видом. — Через полчаса внизу будет собрание, там вы все узнаете!

*******

Полчаса спустя Гена и я стояли у походной кухни, где в большом котле варился рис к обеду. Рабочие исподлобья разглядывали нас, переминаясь с ноги на ногу чуть поодаль.

Докурив сигарету, Гена откашлялся и начал говорить:

— Вы меня уже видели, когда я приезжал сюда с Шимоном. Вы, наверное, подумали, что я просто сын своего отца, потому что тогда у меня не было языка. Теперь, когда у меня появился переводчик, я могу с вами говорить. Я — инвестор, акционер компании. Кроме того, чтоб вы знали, я — самый успешный музыкальный продюсер в Израиле...

Рабочие напряженно переводили взгляд с Гены на меня; казалось, они не понимали ни единого слова из того, что я переводил. Тут вдруг раздался крик Коромы-младшего:

— Я ранен! Скорее, несите алкоголь!

Он сидел на коленях около машины, сжимая одну руку другой и изображая страдание на лице. Рабочие недоуменно смотрели на него, не двигаясь с места.

Выдержав паузу, Гена кашлянул и сказал:

— Это была проверка, которую вы успешно прошли. Работать в пьяном виде — опасно для жизни. К тому же алкоголь вреден для печени. За то, что вы так хорошо себя проявили, кроме своей зарплаты каждый из вас сегодня получит премию — один доллар США.

Кажется, это было первое, что рабочие поняли из Гениной речи. С дружным криком "Ура!" они стали бросать в воздух бейсболки и защитные каски. Несколько человек пустились в пляс, выписывая замысловатые фигуры оттопыренными задами. Гена хотел сказать что-то еще, но его никто не слушал, все устремились к Короме-младшему, который уже раскладывал на капоте машины стопки либерийских долларов.

Я смотрел на них и думал: "Неужели годы войны сделали их такими? За три доллара в день они готовы пилить что угодно: обогатительный железнорудный завод, красное дерево, бивни слонов, а то и ногу соседа. Особенно, если он из другого племени. Сейчас они продают то, чем когда-то добывали природные ресурсы, потом продадут сами эти ресурсы... А потом, когда нечего больше будет продавать, начнется голод, и люди будут убивать и есть друг друга".

— А что это за "Джей Джей Ту"? — спросил я у достопочтенного Коромы, который стоял чуть поодаль с хитрой улыбкой на лице.

— Дело в том, что сначала этот завод резала на металлолом индийская компания "Джей Джей", — объяснил он. — Потом пришла другая индийская компания. Чтобы не путать людей, они назвались "Джей Джей Ту". Но... Я не люблю индусов. Они очень жадные. Поэтому я сделал так, чтобы им запретили работать. И вместо индусов пришла "Металл Либерия"... Многие из этих людей работали во всех трех компаниях и пока еще не запомнили нового названия.

— Вы запретили индийцам работать? — удивленно переспросил я.

— Я сделал так, чтобы им запретили работать. Кстати, если израильтяне тоже окажутся жадными, то и они останутся ни с чем, — сказал достопочтенный Корома и быстро добавил: — Это переводить не нужно.

— Что он говорит? — спросил Гена, подходя к нам.

— Что... раньше здесь были аэродром и казино, — растерянно ответил я, глядя на большой пропагандистский билборд на дороге, рекламирующий "новую регулярную армию Республики Либерия". На нем был изображен юноша, с гордостью демонстрирующий бейдж новобранца; его родные стояли чуть поодаль, глядя на юношу с широкими улыбками на лицах. В верхней части бейджа был крупно напечатан трехзначный буквенный код Либерии — LBR, удивительно похожий на аналогичный код Беларуси — BLR. Это странное совпадение практически ввело меня в состояние транса... Я смотрел на эти буквы и думал о том, что в какие далекие и удивительные места порой приводят людей поиски свободы. И находят они в этих местах зачастую совсем не то, что ищут.