Либерия

ГЛАВА 2

Я парил в бескрайнем, лучезарном пространстве. Вокруг, сколько хватало взгляда, не было совсем ничего. И я не чувствовал ничего — ни боли, ни желаний. Я просто был — здесь и сейчас. Открывая и закрывая глаза, я видел то же самое, потому что этот свет и свобода были повсюду: снаружи и внутри. "Господи, как прекрасно быть совсем одному, — думал я. — Никогда не видеть никого и ничего. Пожалуйста, забери у меня все и ничего не давай взамен!"

Тут меня сильно тряхнуло, потом еще раз... Я ударился головой о что-то железное и снова оказался в своем теле. Многие его части болели. Я с трудом открыл глаза и огляделся.

Кроме меня в полупустом салоне самолета находилось несколько десятков африканцев. Многие летели семьями: дети с криками бегали по проходам между креслами, родители громко общались друг с другом. Лиц было не разобрать; лишь белки глаз блестели в полумраке, да темная кожа поблескивала в тусклом свете лампочек.

Некоторое время я тупо разглядывал эту картинку, полагая, что попал из одного сна в другой. Потом в памяти одна за другой стали всплывать сцены последних дней: драка в баре, пьянка в общаге, телефонный разговор с Мишей... Как я добирался на попутках из Минска в Москву, как оттуда позвонил в Либерию и как прыгал от радости, услышав, что меня готовы взять на работу. Как в ожидании, пока мне сделают визу и пришлют билет на самолет, я несколько дней без передышки бухал с приятелями, у которых жил в Москве. Как я трясся от страха в Домодедово, готовый к тому, что меня возьмут под руки и поведут в отделение. И как на радостях напился в брюссельском аэропорту (где у меня была пересадка) — когда понял, что вырвался уже наверняка.

Был ранний вечер, а самолет до Либерии вылетал только следующим утром. На последние деньги я купил в Duty Free самую дешевую бутылку виски; сэндвич на закусон пришлось украсть в соседнем кафе.

Расправившись с виски за каких-то полчаса, я от нечего делать стал слоняться по вечернему аэропорту, наблюдая за тем, как магазины один за другим опускали роллеты. Я пытался позвонить друзьям из телефона-автомата на втором этаже, но он только жрал монетки и что-то говорил по-французски; чтобы хоть частично компенсировать моральный ущерб, я оторвал телефонную трубку и швырнул ее в ближайшую урну. В интернет-кафе я безуспешно пытался угадать платный код доступа, а когда мне это надоело — решил пойти погулять по вечернему Брюсселю. Из аэропорта меня не выпустили по причине отсутствия визы; разозлившись, я пытался подраться с сотрудником паспортного контроля. В процессе задержания, поскольку я оказывал активное сопротивление охранникам, моя куртка как-то незаметно разорвалась пополам. Ночь я провел, ворочаясь на железной койке в крошечной камере. Утром меня в наручниках провели к трапу самолета.

И вот теперь я в тупом оцепенении сидел у иллюминатора, наблюдая за мелким дрожанием пенопластового крыла на фоне густых белых облаков. Я начал трезветь — впервые за несколько дней, — и мое отчаянное положение предстало передо мной с такой наглядностью, что по спине побежал предательский трусливый холодок.

У меня не было ни копейки. Из личных вещей была только одежда на мне (рубашка, джинсы, кроссовки), а также паспорт и ксерокопия либерийской визы. Я бы мог попробовать утешиться тем, что "если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо на сегодняшний день", но сигареты и зажигалку у меня изъяли во время ареста. Я направлялся в какую-то непонятную африканскую страну, про которую почти ничего не знал... Я ведь всю жизнь жил в Минске. Даже на самолете ни разу не летал. Черт возьми, что происходит?

И все это — из-за той злополучной драки в баре... Всего на какую-то минуту отключился самоконтроль — и вот результат. "И почему я тогда не сдержался? Герой хуев!" — говорил я себе, мучаясь запоздалым раскаянием.

Самолет сильно тряхнуло; я подпрыгнул в воздухе, на долю секунды зависнув над своим креслом. "Как такая фигня называется? Турбулентность, что ли?" — пронеслось у меня в голове, и почему-то это слово показалось мне таким отвратительным, что я почувствовал сильный приступ тошноты. Вскочив с места, я стал шарить глазами по сторонам в поисках туалета, изо всех сил стараясь сдержать рвоту. Соседи молча наблюдали за моими судорожными телодвижениями; их лица казались мне совершенно неподвижными, как будто высеченными из камня. В этот момент рвотные массы вдруг оказались у меня во рту; вытаращив глаза, я наугад зашагал по проходу между креслами, маша руками и отчаянно мыча.

Самолет снова подпрыгнул; я с грохотом повалился на колени и стал мучительно, надрывно блевать на пол. Сквозь слезы, снизу вверх, я смотрел на попутчиков, пытаясь жестами показать, что извиняюсь и не возражаю против какой-нибудь помощи; те только сочувственно качали головами. "Ха! По ходу, я и тут придурок номер один", — подумал я с некоторым удовлетворением, вытирая губы рукавом рубашки.

— Эй, девушки, белому мальчику плохо! — крикнул стюардессам африканец в широкополой шляпе. — Скорее, помогите своему брату!

Когда меня отпустило, я сел на свое место и отвернулся к иллюминатору, чтобы не видеть, как бельгийские стюардессы брезгливо вытирают лужицы на полу.

В ушах мерзко хлюпало и звенело; все звуки доносились как будто издалека. По свисающим с потолка телевизорам показывали дебильные мультики про Микки Мауса, где герои долго, с кайфом били друг друга какими-то сковородками и другими тяжелыми предметами. Когда мультики кончились, телевизоры почему-то не выключили, и на экранах шипела черно-белая пурга, которая, говорят, является отголоском Большого взрыва. В моей реальности, похоже, тоже взорвалось что-то очень большое, и я, крошечный атом, несся прочь от родной галактики со скоростью, намного превышавшей привычные мне темпы. Я понятия не имел, что будет со мной завтра, и не знал даже, чем закончится сегодня. Вот он, новый старт. Впрочем, довольно скомканный, нелепый и совсем не такой красиво закругленный, как в тех книжках, уткнувшись в которые я провел большую часть своей жизни. Я обхватил голову руками и задумался.

Дома у своих московских приятелей я случайно наткнулся на старый энциклопедический словарь, в котором обнаружилась крошечная заметка о Республике Либерии. Эта страна была основана освобожденными чернокожими рабами, вернувшимися на историческую родину. Слово "Либерия" является производным от "свобода" на латыни... Получается, я сейчас направлялся в "Республику Свободию"?

"А что? Страна с таким названием — самое подходящее для тебя место, — сказал я себе. — Ты ведь вроде хотел свободы? Получите и распишитесь. Вот там-то у тебя свободы будет — хоть завались!" С этой мыслью я прислонился головой к иллюминатору и снова задремал...

Мне снился Минск. Была то ли поздняя осень, то ли средняя весна: без снега и слякоти, но с колючим ветром и нескончаемым мелким дождем. На город опускался вечерний полумрак, кое-где разгоняемый многочисленными фонарями и лампами, которые освещали массивные колонны и верхние части зданий.

Я шел по мокрому тротуару, зябко пряча подбородок в поднятый воротник куртки. Мне хотелось встретить кого-нибудь из знакомых, потрепаться о какой-нибудь ерунде, но навстречу вообще никто не шел.

Я шагал по чистым широким улицам с закрытыми магазинами и ресторанами; потом эти улицы превращались в мосты над другими улицами, и этому не было конца. Иногда я вроде бы узнавал улицу, по которой шел, но потом выходил к перекрестку, где все направления казались мне одинаково незнакомыми. Я шел мимо бетонных клумб с еловыми ветками, мимо безлюдных остановок общественного транспорта и одиноких подземных переходов; блестящие провода звенели приближающимися трамваями, вороны ходили друг за другом с раскрытыми клювами. Мне становилось совсем тоскливо и жутко. Я все ускорял шаг, а потом побежал. Мимо проезжали совершенно пустые автобусы и машины, а я что есть сил бежал вдоль серых домов с темными окнами, задыхаясь и матерясь...

*******

В пять часов дня по либерийскому времени я спускался по трапу самолета, заслоняясь ладонью от ослепительного света и осторожно вдыхая горячий густой воздух. Ощущение было такое, как будто я шел сквозь воду. Цвета вокруг были настолько яркими и насыщенными, что глазам было почти больно смотреть, и я непрерывно щурился — как крот, выбравшийся наружу из своей темной норы. Все это казалось настолько нереальным, что я почувствовал себя зрителем фантастического фильма про жизнь на Марсе, внезапно оказавшимся по ту сторону экрана.

Вместе с шумной толпой пассажиров я вошел в бетонный барак, выполнявший функции пункта таможенного контроля, и стал в очередь, в которой я был единственным белым.

Единственным источником света здесь служили пустые оконные проемы. Бетонные стены были покрыты сажей и изогнутыми рядами выбоин от автоматных очередей. Из мебели присутствовало только несколько стульев и щербатый деревянный стол, за которым сидела полная женщина в темно-синей униформе. Она пару минут озадаченно листала мой паспорт, тяжело вздыхая и закатывая глаза к потолку.

— О, Боже... Какая республика? Бельгия?

Я отрицательно покачал головой, завороженно глядя на дутые золотые украшения, блестевшие на груди, в ушах, на пальцах и запястьях сотрудницы таможни.

Старательно, буква за буквой, переписав мое имя и слово "Belarus" в лежащую на столе тетрадь в клеточку, сотрудница таможни внимательно посмотрела мне в глаза и начала допрос:

— Кто пригласил вас в эту страну? Какова цель вашего визита? Где вы планируете остановиться?

В ответ на все вопросы я только растерянно пожимал плечами. Я с трудом стоял на ногах; голос женщины доносился до меня как будто сквозь толстый слой ваты, а мозг напрочь отказывался соображать.

— Do you speak English? — спросила сотрудница таможни, отчаявшись услышать от меня что-либо кроме невнятного мычания.

Я по инерции снова покачал головой. Женщина грозно нахмурилась и заговорила на ломаном английском, тщательно артикулируя каждый слог:

— Твой документ — проблема, большая проблема! Ты меня понимать? Я тебя арестовать, ты отсюда не выходить! Ты оставаться здесь, ты идти в тюрьму, прямо сейчас!

С этими словами сотрудница таможни бросила мой паспорт в ящик стола с безжалостным видом надзирателя, захлопывающего дверь камеры за арестантом.

Некоторое время она молча стучала пальцами по столу, многозначительно поглядывая на меня; я безмолвно топтался на месте, как двоечник у доски, надеющийся только на учительское снисхождение.

Наконец, потеряв терпение, сотрудница таможни наклонилась вперед и громко прошептала:

— Я тебе помогать! Дай мне сто долларов, и я тебе помогать! Ты меня понимать?

Я покачал головой и развел руками. Что тут скажешь? Денег у меня все равно не было.

— Сто долларов, сто долларов! Дай мне сто долларов! — повторяла сотрудница таможни. — Что тут непонятного? Или я тебя в тюрьму отправлю!

— Хватит уже издеваться над парнем! Бедняга ни слова по-английски не понимает! — воскликнула женщина, стоявшая за мной в очереди.

— Тише там! — раздраженно крикнула таможенница. — Не мешайте служителю закона выполнять свою работу!

В ответ из очереди посыпались насмешливые возгласы:

— Что-что выполнять?

— Это у них называется "выполнять свою работу"!

— Вот она, коррупция!

— Какая еще "коррупция"? — заорала таможенница. — Нашли за кого вступиться! Да у этого белого куча денег! Почему вы не даете своей африканской сестре немножко заработать?

— Сто долларов — это "немножко"? — еще больше заволновалась очередь. — Ну и аппетиты у этих "служителей закона"! Сто долларов — это, оказывается, "немножко"!

Сверкая глазами от ярости, сотрудница таможни шлепнула печать в мой паспорт и махнула рукой в сторону выхода:

— Иди!

Растерявшись от всего этого шума, я склонил голову в легком поклоне и произнес, старательно выговаривая слова:

— Thank you very much!

Очередь замерла на пару секунд, а затем разразилась смехом и возгласами:

— Вот как он не говорит по-английски!

— Так он все понимал!

— Ну и хитрецы эти белые!

Смутившись еще больше, я втянул голову в плечи и зашагал к выходу.

*******

На улице меня встретило ослепительное солнце и полторы сотни африканцев стремного вида, одетых в грязные лохмотья и резиновые шлепанцы. При моем появлении толпа пришла в движение и закричала десятками голосов:

— Эй, сэр, где твой багаж?

— Я понесу твои чемоданы!

— Начальник, тебе нужно такси?

Я замедлил шаг. Рвущихся вперед оборванцев с трудом сдерживала шеренга чернокожих солдат в касках с логотипом ООН.

Один из них повернулся ко мне:

— Сэр, кто вас встречает?

Я не ответил, продолжая шарить глазами по движущейся человеческой массе. Возможно, кто-то из них меня и встречал, но кто именно? Я уже думал было вернуться в таможенный барак и отсидеться там, пока эта банда не рассосется, когда из толпы вынырнул бритый наголо африканец с листом бумаги в руках, на котором большими буквами было написано: "Eugeniy, Moscow".

Он закричал хриплым голосом:

— Игини? Ты — Игини из Москвы? Я — Омар!

Я обрадовано шагнул вперед и протянул ему ладонь, чтобы поздороваться; вместо этого он крепко ухватил меня за запястье и потащил через толпу, расталкивая всех на своем пути и злобно ругаясь. Я шел вперед, ощущая, как меня одновременно хватают десятки рук... "Хорошо еще, что у меня в карманах ничего нет, — подумал я, сжимая паспорт в кулаке. — А то наверняка все стащили бы".

Кое-как мы пробрались к потрепанному желтому такси. На капоте сидел смуглый белый парень примерно моего возраста. У него было плотное телосложение, прыщавое лицо и торчащий кверху чубчик. Он был одет в тесные джинсы с заниженной талией и обтягивающую майку, в зазоре между ними весомо покачивалась жировая складка на животе.

Запихнув нас обоих внутрь машины, Омар захлопнул дверь и скомандовал водителю:

— Ле го!

Машина медленно тронулась с места, понемногу набирая скорость. Попрошайки не отставали; они засовывали руки в окна и тараторили наперебой:

— Начальник, дай мне доллар на холодную воду!

— Ты ведь мой друг, да? Подвези меня до города!

— Сэр, дай сигарету!

Один из них запрыгнул на багажник, распевая какую-то залихватскую песню и жестами приглашая остальных последовать его примеру. Водитель ругнулся, резко крутанул руль и торжествующе расхохотался, увидев в зеркале заднего вида, как смельчак грохнулся в канаву на обочине. Такси затарахтело прочь, оставляя за собой клубы густого черного дыма.

Никогда еще мне не случалось ездить на такой дряхлой машине! Она скрипела, скрежетала и дребезжала, как телега, груженная ржавыми гвоздями, угрожая в любой момент развалиться на части прямо на дороге. Обшивка в салоне практически отсутствовала. Боковые стекла — там, где они были, — были подперты деревянными колышками, не дававшими им провалиться вглубь двери. Правая задняя дверь, рядом с которой сидел Омар, не закрывалась вовсе, и ему приходилось придерживать ее рукой за оконный проем. Словом, машина выглядела так, как будто ее угнали с пункта сбора металлолома после того, как ее уже начали разбирать на части, удаляя все лишние элементы. Картину концептуально дополняла странная музыка, доносившаяся из хрипящих динамиков; она состояла главным образом из частых барабанных ударов и истошных выкриков. Таксист качал головой в такт и подпевал на незнакомом мне языке.

— Сколько лет твоей машине? — спросил я у водителя, разглядывая служивший мне сиденьем кусок грязного поролона.

— О?! Да о ма на! — добродушно ответил таксист и ласково похлопал рукой по приборной панели, где поблескивала на солнце наклейка с надписью "Иисус — мой друг".

— Что? — переспросил я.

— А сэ, да о ма на!

Так ничего и не поняв, я осторожно откинулся назад и смахнул ладонью с лица струйки пота. В машине было жарко, как в раскаленной парной. Рядом со мной неподвижно сидел Омар; его глаза смотрели в разные стороны, что придавало ему довольно зловещий вид. Белый покачивался на переднем сиденье, закрывая от ветра огонек зажигалки. Выдохнув дым в окно, он протянул мне руку через плечо и сказал высоким юношеским голосом:

— Гена.

Я взял его ладонь в свою и слегка потряс; она была мягкая, прохладная и влажная, как медуза или кусок сырого мяса.

— Наши машины сейчас ремонтируются, поэтому пришлось взять такси, — не поворачиваясь, негромко проговорил Гена. — А так вообще у нас два джипа. Оба — четыре на четыре. Отсюда до Монровии где-то час ехать...

Он говорил медленно, делая длинные паузы между фразами; казалось, порой ему трудно было подыскивать нужные слова. Омар загадочно улыбался и кивал головой — как будто соглашаясь с тем, что говорил Гена.

— Ты в Минске живешь? — продолжал говорить Гена. — Я в шесть лет с родителями уехал из Беларуси в Израиль. Я — учредитель и акционер компании. Здесь еще есть директор, Шимон, но он сегодня поздно будет, так что ты, скорее всего, только завтра с ним познакомишься. Он родился в Израиле, русского совсем не знает — только иврит и английский. Ну, еще итальянский матерный. А я за месяц, что здесь нахожусь, почти разучился говорить по-русски... Кстати, тебе черные девушки нравятся?

Я пожал плечами, отрешенно глядя в окно. Плоская местность, сколько хватало взгляда, была покрыта одинокими пальмами и редкими низкорослыми кустами. Порой вдоль дороги встречались кривые приземистые лачуги, сооруженные из стеблей бамбука и пальмовых листьев.

Солнце постепенно склонялось к горизонту, но вокруг по-прежнему было светло. А потом вдруг быстро, минут за пятнадцать, стемнело, и мир окутала непроглядная тьма.

*******

Мы въехали в Монровию около семи часов вечера. Столица Либерии была покрыта мраком. Электрическое освещение на улицах отсутствовало. Дорога стала настолько плохой, что водитель сбавил скорость до двадцати километров в час и ехал зигзагами, огибая колдобины и ямы, в которые то и дело норовила провалиться машина.

По обеим сторонам дороги тянулись лачуги, кое-как собранные из подручного материала: обгорелые доски, палки, куски картона и брезента образовывали ненадежные конструкции, которые, казалось, могли в любой момент повалиться набок. Кое-где за ними виднелись скелеты домов из бетона или крупного серого кирпича, с пустыми отверстиями вместо окон и дверей, с обвалившимися крышами и дырами в стенах.

Монровия была погружена во мрак, но в этом мраке кипела жизнь. Мужчины общались друг с другом, хрипло крича и размахивая руками; женщины разводили огонь под котлами и что-то толкли в высоких деревянных ступах; группки голых детей перебегали через дорогу, не обращая ни малейшего внимания на приближавшиеся машины. На обочинах шла бойкая торговля: почти возле каждой лачуги стояли лотки, на которых были разложены нехитрые товары: мыло, спички, сигареты, печенье, сахар, свечи; продавцами были женщины или дети. Повсюду что-то шипело на маленьких жаровнях, из кассетных магнитофонов и радиоприемников хрипела музыка, люди жгли костры и что-то пили из пластмассовых бутылок, танцевали и горланили песни.

Машин на дороге было немного; в основном попадались такие же желтые такси, как и наше, в столь же жутком состоянии. Видимо, счастливчики, которым удалось стать владельцами автомобиля, сразу же красили его в желтый цвет и отправлялись зарабатывать деньги извозом. Вокруг тарахтели десятки мотоциклов, лихо обгоняя неповоротливые машины; на каждом из них сидело по два-три человека.

На дороге царил хаос, замедлявший и без того небыстрое движение. Не было ничего похожего на дорожные знаки или разметку. Темные фигуры беспечно ходили по проезжей части, не обращая внимания на движущиеся мотоциклы и машины, которые непрерывно сигналили, оглашая окрестности сплошным разноголосым воем. Увидев на встречном транспортном средстве знакомое лицо, водители останавливались прямо посередине дороги и завязывали друг с другом оживленную беседу.

Отсутствующее электрическое освещение заменяли импровизированные светильники, сооруженные из пластмассовых бутылок с обрезанным верхом; внутрь был засыпан песок, из которого торчали горящие свечи. Кое-где попадались керосиновые лампы. Лишь несколько больших зданий, окруженных высокими бетонными заборами с колючей проволокой, было освещено электрическим светом; оттуда доносилось мощное рычание дизельных генераторов, перекрывая даже несущуюся отовсюду музыку.

Я ошеломленно смотрел вокруг — на это загадочное, манящее к себе праздничное буйство живых красок, извергающееся на десятки метров вверх и хлещущее во все стороны огненными струями под покровом теплого, влажного одеяла тропической ночи. Мозг отказывался понимать увиденное, и я все глубже погружался в тупое заторможенное состояние.

*******

Наконец, такси съехало с главной улицы, несколько раз повернуло и остановилось у коричневых железных ворот. Из-за высокого бетонного забора с протянутой по верху колючей проволокой выглядывало одноэтажное здание. Фары выхватили из темноты девушек в коротких юбках, которые сидели на корточках неподалеку и внимательно наблюдали за нами.

Таксист сигналил минут пять, но ворота никто не открывал. Чертыхаясь, Омар поднял с дороги камень, забрался на капот такси, прицелился и изо всех сил швырнул его за забор. Оттуда послышался возмущенный возглас; заспанный охранник распахнул ворота, и машина въехала во двор.

Выйдя из машины, Гена протянул таксисту мятую пятидесятидолларовую бумажку; тот поклонился и благодарно прижал ее ко лбу:

— Спасибо, начальник! В любое время, окей?

Пройдя мимо большой деревянной клетки с двумя мартышками внутри и бетонной будки с генератором, оглушительно рычавшим и испускавшим в горячий воздух клубы серого дыма, мы вошли в дом. Здесь работали кондиционеры! Я с наслаждением вдохнул прохладный воздух и ощутил, что мозг снова начинает работать.

Я огляделся вокруг. Извилистые бетонные стены были кое-как замазаны голубой краской, а дверные и оконные проемы были настолько кривыми, что двери и окна закрывались не полностью, оставляя внешнему миру широкие щели. Кажется, примерно так должен был бы выглядеть изнутри домик Винни-Пуха. Впрочем, возможно, по местным меркам это был почти дворец.

Мне предназначалась небольшая квадратная комната с высоким потолком, обставленная плетеной мебелью; платяной шкаф, широкая кровать, стулья и тумбочка образовывали единый ансамбль в этническом стиле. Над окном гудел кондиционер.

— Знаешь, для чего это? — спросил Гена, показывая на стоявшую на тумбочке коробку с влажными салфетками.

Я пожал плечами.

— Стирать сперму с черных девушек, — пояснил Гена после многозначительной паузы.

Я понимающе хмыкнул.

— Пульт от кондера — вот здесь, ванная — вон там, полотенце — в шкафу. Слушай, ты с дороги не сильно устал? Может, в ночной клуб съездим?

— Разве здесь есть ночные клубы?

— Есть-есть. Только там всякое старье крутят. То, что здесь сейчас слушают, в Тель-Авиве уже отыграло полтора-два года назад.

— Это мне как раз-таки без разницы. Проблема в другом... У меня денег нет.

— Сегодня фирма за тебя платит, — великодушно махнул рукой Гена. — Сейчас я тебе местную симку принесу. У тебя мобильник с собой?

— Нет... В спешке улетал, не успел ничего взять.

— Ладно, я тебе свой отдам, — сказал Гена, выходя из комнаты. — Стоимость телефона вычтем из зарплаты.

Вернувшись через минуту, Гена бросил на кровать маленькую черную "Моторолу".

— Только здесь связь очень хреновая. В доме сеть почти не ловится. Так что звонить лучше на улице и особо при этом не прогуливаться. Поймал волну — стой на месте... Ну ладно, отдохни пока. Скоро механик пригонит нашу машину, тогда и поедем.

Я вставил симку в телефон и вскоре увидел на загоревшемся экране надпись "LiberCell".

"Жизнь налаживается", — подумал я и завалился с ногами на кровать.