Медвежий Хребет

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Убирая со стола остатки ужина и посуду, Варвара Михайловна смахнула на пол столовый нож.

— Гость будет, — сказала она и, кряхтя, нагнулась, чтобы поднять нож.

Виктор Авдеевич, который в душе сам верил в приметы, усмешливо отозвался:

— Гость? Как же, жди! Врут твои приметы всегда…

Он сидел перед печкой в плетеном кресле, положив вытянутые ноги на маленькую скамейку, и посасывал обычные после ужина леденцы: это была давнишняя привычка. Синяя в белую полоску бумазейная пижама обтягивала его располневшее тело; на ногах — войлочные шлепанцы. Возраст Виктора Авдеевича определить трудно: в гладко причесанных, будто прилизанных, волосах ни сединки; лицо белое, холеное, с заливным румянцем на щеках, и тоже без единой морщинки. На вид Виктору Авдеевичу можно дать лет тридцать пять, не более, а на самом деле ему было за сорок.

Обсосав леденец, Виктор Авдеевич добавил:

— Да и кто, спрашивается, пойдет в такую погодку?

Погода действительно была не для прогулок. За стенами домика бесновался забайкальский ветер, как это он умеет делать, когда захочет. Он гремел крышей, хлопал калиткой, ломал старые тополя, росшие под окнами. Временами, когда ветер достигал особенно большой силы, домик содрогался от его порывов. Хлестал дождь — первый, весенний, обильный дождь.

Время подходило к девяти. Виктор Авдеевич полистал истрепанный, многолетней давности «Огонек», закрыл трубу в печи, помог жене перемотать нитки.

— Ну, Варюша, теперь на боковую, — сказал он.

Варвара Михайловна пошла разбирать постель, а он прислушался к вою ветра. Непогодь не унималась. Виктор Авдеевич подумал: как хорошо, что они с женой сидят в такой вечер дома, в тепле и уюте.

Сильно стукнуло в ставню. Было похоже, что налетел порыв ветра, но стук повторился еще и еще раз — настойчивый, нетерпеливый.

— Ну вот, — без всякой усмешки сказал Виктор Авдеевич жене и поднялся. — Пожаловал гость… А впрочем, может быть, гостья. Но, так или иначе, торжествуй: примета оправдывается…

— Кто же это? — тихо спросила Варвара Михайловна. Ее крупное одутловатое лицо было недоумевающим и даже испуганным.

— Кто? Незваный гость… А он, как известно, хуже татарина, — отозвался Виктор Авдеевич.

Он накинул на плечи пальто и вышел в сени. Было слышно, как он возился с тяжелым засовом. Через минуту хлопнула наружная дверь, и Варвара Михайловна услышала в сенях два мужских голоса: низкий, гудящий — мужа и высокий, звонкий — незнакомый.

Первым в комнату вошел Виктор Авдеевич, оборачиваясь назад и повторяя на ходу:

— Да кто вы в конце концов и кто вам нужен?

Следом за ним порог переступил паренек лет семнадцати. Парень был невысокого роста, поджарый, с худым скуластым лицом, конопатым, как сорочье яйцо; из-под кепки с немыслимо коротким козырьком торчали рыжеватые волосы; на толстых обветренных губах — улыбка.

Стряхнув с пальто воду, парень, не ожидая приглашения, прошел к стулу и сел. От его сапог на полу остались большие мокрые следы. Виктор Авдеевич почему-то подумал: «Ну и ножка. Не меньше чем сорок пятый размер. Такой ножкой только саранчу давить: много захватит…»

Сняв кепку и осмотревшись, парень сказал:

— Ну, здравствуйте еще раз. Хотите знать, кто я такой? Отвечаю: Григорий Перевалов, это документально…

Варвара Михайловна подумала, что сейчас этот молодой человек достанет свой паспорт и подтвердит, что он Григорий Перевалов. Но паспорта молодой человек не показал; потом выяснилось, что он просто неравнодушен к слову «документально».

Парень продолжал:

— Отвечаю на другой вопрос: кто мне нужен? Нужны вы, дорогие товарищи Неустроевы. У меня к вам письмо из Свердловска.

Виктор Авдеевич и Варвара Михайловна переглянулись. Виктор Авдеевич, не скрывая радости, сказал:

— Так вы, товарищ Перевалов, ошиблись адресом. Неустроевы живут рядом, у них номер дома сорок пять, а у нас сорок семь…

— Да, да, ошиблись, — подтвердила Варвара Михайловна. — Неустроевы рядом. А мы — Тебеньковы…

На мгновенье Перевалов опешил: его рука, полезшая во внутренний карман пальто за письмом, замерла. Но он тут же хлопнул себя по коленке и захохотал:

— Тебеньковы? Вот, черт, спутал дома, спутал, документально!..

Он еще долго хохотал, встряхивая рыжеватой шевелюрой. Виктор Авдеевич и Варвара Михайловна молча стояли — он у окна, она у кровати — и ждали, когда этот шумный и не очень воспитанный молодой человек уйдет. Кажется, ясно, что не туда попал. Что ж тут рассиживаться?

Но Перевалов, как видно, не собирался быстро уходить. Перестав хохотать, он начал говорить, и на его лице опять появилась та широкая улыбка, с какой он вошел в комнату. Говорил он звонко, отрывисто, рубя слова.

— Вот это письмо, — Перевалов стукнул рукой по нагрудному карману, — везу от мамаши Неустроева. Напористая такая старушка. Узнала, что еду в Читу, ну и принесла. Конечно, взял. Хотя в Чите я проездом. Завтра направляюсь, — он сделал многозначительную паузу, — направляюсь на целинные земли, документально. Слыхали небось об этом движении?

— Читали в газетах, — вежливо подтвердил Виктор Авдеевич.

— Да, едем поднимать целину! Тут у вас в Приаргунье образуется новая МТС. Ну и мы туда. Нас из Свердловска четверо, все четверо токари с Уралмаша. По путевке комсомола едем! А директором у нас будет Георгий Евстигнеевич Ступин. Ох, и сильный мужик! На Кубани он тоже МТС заворачивал. Герой Социалистического Труда. Лауреат. Теперь — сюда. Я с ним в управлении сельского хозяйства встретился. Виски уже седые, а глаза… Как глянул на меня — огонь! «Ну, Гриша, — говорит, — будем вместе целину поднимать?» Сильный мужик этот Ступин, документально…

Когда парень произнес фамилию Ступина в первый раз, Виктор Авдеевич не обратил на нее внимания. Но когда Ступин был назван вторично, память сработала, и брови у Виктора Авдеевича приподнялись. Варвара Михайловна этого не заметила. Тем более не видел этого Перевалов, который говорил увлеченно, не очень заботясь о том, слушают ли его:

— Даю слово: обязательно выучусь на комбайнера. В лепешку расшибусь, а выучусь! Документально! И вот представьте себе картину… Жаркий летний день. Волнами ходит пшеница. И по ней идет мой комбайн. Я стою на мостике и крепко сжимаю штурвал. А в лицо — степной ветер. Вдруг вижу: по дороге пылит «газик». Подъезжает. Из него вылезает Ступин, запыленный, усталый. «Здорово, Гриша!» — «Здравствуйте, Георгий Евстигнеевич». — «Ну, как дела?» — «Да вот дал две… нет, три нормы». Эх, сильно!

Перевалов проговорил еще минут десять, жидким тенорком, фальшивя, спел:

Наконец он надел кепочку и, все так же улыбаясь, ушел к Неустроевым, забыв попрощаться.

Виктор Авдеевич закрыл за ним дверь и, вернувшись, стал раздеваться.

— Какой невоспитанный юноша! Видит, что нам пора спать, а сидит, — сказала Варвара Михайловна, взбивая подушку. — Из этих, энтузиастов…

«Невоспитанный юноша» и «энтузиаст» звучали у нее одинаково неодобрительно. Виктор Авдеевич промолчал и лег на кровать.

Варвара Михайловна почти мгновенно засопела, а он никак не мог заснуть. Он глядел на неясные в ночной темноте очертания предметов и думал о Ступине. Неужели это тот самый Гошка Ступин, с которым они учились в сельскохозяйственном институте? Давно это было, лет двадцать назад. Он хорошо помнит Гошку: чернявый, тощий, крикливый, на всех собраниях выступал. Активист. Кончил институт и попросился на Кубань, в станицу.

А у Виктора Авдеевича судьба сложилась по-другому. На последнем курсе он женился на Варе, она была курсом младше его и училась в этом же институте. На третий день после того, как они стали женой и мужем, у них состоялся важный разговор. Они сидели в институтском парке и на виду у прохожих целовались. Что поделаешь, своей квартиры у них тогда не было.

Поцеловав мужа, Варя вдруг сказала деловым тоном:

— Нам нужно подумать о будущем.

У Виктора Авдеевича особых планов на будущее не было, и потому он опять потянулся с поцелуем, но жена остановила его:

— Подожди. Давай серьезно поговорим о нашем будущем… Я вот думаю, зачем тебе ехать после института куда-то в деревню, в дыру? Да и работа агронома не по тебе: все время в поле, под дождем или на солнцепеке. Нет, с твоим здоровьем это пагубно, я не допущу…

Виктор Авдеевич никогда не обижался на здоровье, но, слушая жену, благодарно кивал головой: конечно, надо беречься, ведь и мама ему постоянно об этом твердила.

— Да и сама я не намерена месить грязь на полях. Институт этот мне ни к чему. Я решила так: ты закончишь институт, и мы поедем в Читу, к моим родителям. У них там домик, хозяйство…

Виктор Авдеевич заметил: как бы не влетело за то, что не поедет по назначению. Жена решительно рассекла воздух ладонью: ничего не будет, он же беспартийный. И с улыбкой добавила, что свои агрономические знания они могут применить дома. Хозяйство большое — корова, свиньи, козы, птицы много, огород есть; а домик какой — красота!..

О хозяйстве и о красивом домике Виктор Авдеевич слушал с интересом. В этот вечер они долго и обстоятельно планировали предстоящую жизнь и больше уже не целовались.

Домик в Чите и вправду оказался милым: не очень просторный, но добротный, срубленный из лиственницы, под железной крышей. Выкрашенный в зеленый цвет, он терялся среди зелени тополей, в изобилии росших здесь, в нагорной части города. Двор был обширный: поближе кладовая, сарай, стойла и клетки для живности, подальше — огород, делянка с яблонями.

Чтобы власти не придрались, Виктор Авдеевич устроился экспедитором в одной конторе, оклад пустяковый. Главное — свое хозяйство. Он настоял на том, чтобы на огороде сажали не только картошку; в Чите выгоднее разводить огурцы, помидоры; коз — продать, лучше другую корову купить, а эту обменять: мало молока дает.

Старики, словно дождавшись молодой, энергичной хозяйской руки, вскоре отдали богу души, и в доме стало попросторнее.

Виктор Авдеевич и Варвара Михайловна жили в достатке: хозяйство шло хорошо, каждый день Варвара Михайловна приторговывала на рынке. На здоровье никому из них тоже жаловаться не приходилось.

А годы бежали — один за другим, и как-то незаметно Варвара Михайловна из стройной, по-спортивному подтянутой, с вьющимися белокурыми волосами превратилась в рыхлую полуседую женщину с одутловатым лицом. А он, Виктор Авдеевич, совсем сохранился, лишь немного располнел.

Детей у них не было, и это не огорчало обоих: дети требуют столько сил и здоровья…

Лежа в жаркой постели, Виктор Авдеевич вздыхал, ворочался и разбудил-таки Варвару Михайловну.

— Ты почему не спишь? — спросила она, позевывая. — Сердцебиение у тебя, может? На, проглоти…

Варвара Михайловна взяла с ночного столика таблетку и стакан воды.

До этого он не чувствовал никакого сердцебиения, но вот теперь, приняв лекарство, уловил, как сильно стучит сердце. Варвара Михайловна опять захрапела, а он стал разглядывать смутные очертания предметов.

И опять он думал о Ступине. Черт возьми, повезет же так человеку! Этот Ступин в институте не хватал звезд с неба. И вот на тебе — лауреат, Герой труда.

А он, Виктор Авдеевич, сдавал все предметы хорошо. А сумел бы и вообще на пятерки учиться, если б захотел. Конечно, он гораздо способнее этого Ступина, а вот поди ж ты…

Раньше, слушая или читая о знатных людях, Виктор Авдеевич никогда не испытывал зависти к их славе. Это были неизвестные ему люди, и он ничего не видел за их фамилиями. Сейчас же за фамилией Ступина, которую тут произнес этот незваный гость, говорливый сопляк, вставал знакомый человек. Человек, который учился в институте хуже Виктора Авдеевича, а однажды даже, помнится, списал у него реферат. И вот, пожалуйста, добился такой славы, почета.

Виктор Авдеевич попробовал убедить себя: а какое мне, собственно, дело до Ступина? И кто он вообще, этот Ступин? Не знаю я никакого Ступина…

Но это не удалось.

Острая, неведомая прежде зависть охватила Виктора Авдеевича. И злоба — на кого, он и сам не понимал. Он ворочался, тяжко вздыхал, и у него все время было такое чувство, будто его обворовали: то, что могло бы принадлежать ему, взял другой. И снова он не мог разобраться: кто же его обворовал?

Виктор Авдеевич не спал всю ночь. Утром он встал хмурый, с головной болью, румянец на щеках поблек. В комнате было светло, солнечно: Варвара Михайловна уже открыла ставни.

Он подошел к форточке и распахнул ее.

— Что ты делаешь? — удивленная, сказала Варвара Михайловна. — Закрой, тебя же просквозит…

— Пусть будет открыта, — ответил Виктор Авдеевич, уставившись в окно, словно силясь что-то разглядеть сквозь ветки тополей.

Свежий воздух из форточки, обтекая Виктора Авдеевича, все дальше и дальше пробирался в комнату. Когда он достиг пышно взбитой постели, покрывало на ней качнулось, будто испуганно вздрогнуло.