Медвежий Хребет

В НАЧАЛЕ МАЯ

Евгений щеткой чистил сапоги.

— На свидание собираешься? — услышал он голос ефрейтора Пичуева.

— Возможно, и на свидание…

Пичуев подошел ближе — цыгановатый, с щегольскими бачками, с тонкими, подбритыми бровями. Глянув сверху вниз на Снежкина, он усмехнулся:

— Возможно? А ты ответь прямо… Не бойся, Пичуев не отобьет твою Машу или Дашу… У Пичуева своих девах хватает…

Евгений выпрямился. Кровь отлила от лица, и на нем явственно проступили веснушки. Гладкие, цвета соломы волосы растрепались и смешно торчали в разные стороны.

— Слушай, Пичуев… Какой же ты все-таки… — Евгений замолчал, не находя слова. Пичуев все усмехался:

— Ну, давай, давай… Ругни Пичуева…

Он подождал, но, видя, что Снежкин молчит, повернулся и лениво, вперевалку, зашагал прочь. Солдат посмотрел ему вслед. «Какой же он все-таки… Какой…» Но нужное слово так и не пришло.

Приведя себя в порядок, Евгений отправился доложить старшине заставы. Старшина, старый служака-сверхсрочник с обкуренными запорожскими усами, долго поворачивал солдата, как Тарас Бульба сына («А ну, повернись, Снежкин»), разглядывал спереди, сзади, сбоку, проверял, хороша ли заправка, пришит ли чистый подворотничок, вычищены ли сапоги. Наконец улыбнулся в усы:

— Вид подходящий. Разрешаю идти в городской отпуск. И смотри, чтоб все было нормально.

— Все будет нормально, товарищ старшина, — улыбнулся, в свою очередь, Евгений.

Он вышел с заставы, когда солнце показывало уже почти полдень. Пограничный городок, на окраине которого размещалась застава, был по-воскресному оживлен. Взрослые неторопливо гуляли по вымощенным белым камнем тротуарам или сидели, беседуя, у ворот на низких некрашеных скамейках, а ребятишки ошалело носились по мостовой. Щедро пригревало солнце, теплый ветер колыхал флаги, еще не снятые после первомайского праздника.

Евгений шел, стараясь сдержать шаг: ведь времени еще много. У Нины он должен быть в час. Но ноги сами несли его вперед, к тому бревенчатому дому с зелеными резными наличниками, где живет Нина.

Он встретился с нею впервые в феврале, на вечере в районном Доме культуры. К началу киносеанса он тогда опоздал и к своему месту пробирался в темноте, задевая за чужие ноги. Наступив в последний раз кому-то на ноги и услышав плачущий женский возглас: «Ой! Да осторожнее вы!» — он плюхнулся на стул. Тот же женский голос справа сказал: «Ну, и медведь. Чуть пальцы не отдавил». Евгений покосил глазами, но дипломатично промолчал. Человек скромный, стеснительный, он чувствовал себя виноватым. И вдруг улыбнулся неожиданной даже для самого себя озорной улыбкой, подумал: «Ничего, милая, это не смертельно».

Когда кончилась картина и в зале зажегся свет, уже знакомый Евгению женский голос сказал:

— Так и есть. Поцарапал туфли…

Багровый от смущения, он кашлянул и повернулся к соседке. Глянул на нее, и его сердце непривычно дрогнуло. Рядом с ним сидела обыкновенная девушка — светловолосая, сероглазая, с чуть вздернутым носом, в простеньком коричневом платье, но он глядел на нее и не мог отвести взгляда.

— Вы не на меня, вы лучше на туфли посмотрите, — сердито сказала девушка и тут же добавила: — Ну, да ладно, бог с ними…

Потом начались танцы. Как-то случилось так, что Евгений и соседка очутились в одном месте и стали у стены, наблюдая за танцующими.

— А вы что не танцуете? — спросила девушка.

— А как же!.. Вот именно… — невпопад ответил Евгений и, чувствуя, что вновь начинает краснеть, сказал более членораздельно: — Я вообще не танцую…

У гардеробной они тоже оказались вместе, и, когда девушка переобувалась в валенки, Евгений помог ей. Вместе вышли на улицу и побрели по безлюдным, переметенным поземкой тротуарам. Дул неласковый «сивер», поскрипывал снег: под валенками девушки чаще и глуше, под сапогами Евгения реже и тоньше. Солдат всю дорогу пытался заговорить — и молчал, порывался взять девушку под руку — и не брал, робел. На душе было смутно, тревожно.

Они стали встречаться, правда редко и накоротке. Видеться бы с нею каждый день, но известно, что такое солдатская служба: перевести дух некогда. Да и у Нины свободного времени в обрез: днем работает в сберкассе, вечером учится в школе рабочей молодежи. Встречались обычно в Доме культуры, а когда потеплело — на скамейке у городского сада. А вот на сегодня, на первый день Нининого отпуска, Евгения позвали к девушке в дом. Приглашая его, Нина засмеялась:

— Хочу тебя маме показать. Но учти: она у меня строгая…

Вспомнив об этом, Евгений вздохнул.

Он вышел на центральную улицу. Она была длинной, но неровной и тянулась параллельно реке, рассекавшей городок на две равные части. Река освободилась ото льда, но на берегах еще были нагромождены льдины — большие и малые, самой причудливой формы, голубые, белые, грязно-серые. Льдины, подтаяв, иногда разламывались и осыпались со звоном. Улица вместе с рекой круто повернула влево. Миновав поворот, Евгений заметил невдалеке на берегу группку людей. Люди суетились, махали руками, кричали что-то неразборчивое. Покрывая все крики, вырвался истошный женский вопль: «А-а-а…» Услышав его, Евгений вздрогнул и бегом, оступаясь, стал спускаться к реке.

С разбегу он налетел на здоровенного парня, стоявшего об руку с девушкой. В глаза почему-то бросились кудрявый смоляной чуб парня и значок ГТО на лацкане его серого пиджака и накрашенные пухлые губы его подруги.

— Что произошло? — бросил Евгений парню.

Тот зачем-то облизнулся и охотно ответил:

— Да, понимаешь… мальчонка убежал от матери к реке… Поскользнулся на льду и упал в воду…

— Ах, это ужасно, — подхватила девушка с накрашенными губами. — Он тонет… А мой Игорек не умеет плавать, — и она крепче вцепилась в его руку.

— Не то что совсем не умею, Верочка… Просто не уверен в своих возможностях…

Не слушая больше их, Евгений, расталкивая людей, побежал к реке. На ходу сбросил фуражку, и она зеленым колесом некоторое время катилась по гальке следом за ним. Вскочив на льдину у самой воды, солдат остановился, оглядел реку. Ага, вот он! Метрах в двадцати от берега показалась черная стриженая голова. Лицо бледное, ни кровинки. Ртом жадно ловит воздух…

— Держись! Не робей! — крикнул Евгений мальчишке и бултыхнулся в воду.

Ледяная вода обожгла тело, дыхание перехватило. Сразу же намокшие гимнастерка и брюки, тяжелые яловые сапоги потянули вниз. Подумалось: «Как глупо: сбросил фуражку, а надо бы сапоги…» Сапоги можно было сбросить сейчас, в воде, но следовало торопиться: голова мальчишки опять скрылась под водой.

Отмеривая саженками, Евгений плыл к утопающему. Мальчишка держался молодцом, не сдавался, но, когда подплывший Евгений обхватил его за туловище одной рукой, он как-то весь обмяк, стал вялым, безвольным. Солдат встряхнул его, это не подействовало: мальчишка потерял сознание, теперь он не помогал и не мешал своему спасению.

Левой рукой обхватив щуплое детское тельце, правой загребая желтую кипящую воду, Евгений поплыл назад. Сильное течение отжимало от берега, тянуло на дно.

«Ничего, ничего, — подбадривал себя Евгений, — только бы в омут не затащило, а так будет все нормально…» Он вспомнил грозного усатого старшину и опять подумал: «Все будет нормально, товарищ старшина!..»

У берега судорога свела ему окоченевшие ноги, волна ударила в лицо, и он едва не захлебнулся. Оранжевые круги зарябили перед глазами. Не выпуская мальчишку, почти ничего не видя и не слыша, он рванулся из последних сил и свободной рукой судорожно, мертвой хваткой, поймал что-то твердое: с берега вовремя сбросили доску.

Мокрый, посиневший, с еще тяжелой головой, Евгений сидел на камне и водил глазами по сторонам. Кто-то подал ему фуражку, и он машинально надел ее. Мать мальчишки — немолодая, простоволосая, в разорванной синей блузке, с провалившимися глазами — на секунду оторвалась от сына, которого только что откачали: вдоволь наглотался воды, и подошла к Евгению.

— Спасибо, родной, — сказала она, заплакала и снова засеменила к сыну.

Из толпы ласково посоветовали:

— Ты, солдат, не сиди. А то, чего доброго, простудишься…

Евгений тряхнул головой, встал. Сердце билось все еще часто и резко, но бодрость уже возвращалась. Он улыбнулся своей неожиданной озорной улыбкой:

— Верно, продрог малость… Да это не смертельно…

Заметив давешнего парня с девушкой, Евгений с той же озорной улыбкой сказал ему:

— А значок ГТО сними. Он тебе ни к чему!..

Парень оторопело заморгал, а спутница еще сильнее вцепилась в его руку:

— Ах, это ужасно! Но ты, Игорек, не обращай внимания…

Загасив улыбку, Евгений поднялся по склону, пересек главную улицу и дальними переулками стал пробираться на заставу. Нелепо было идти сейчас к Нине в мокром обмундировании, в хлюпающих водой сапогах и в сухой фуражке. Как все это внезапно и быстро получилось. Шел к девушке в гости, а попал в реку. Экая досада — сорвалась встреча. Ведь Нина будет ждать его. А что скажет мать, когда он не придет? Еще обидятся… Но когда же он сможет теперь зайти к ним?..

Такая возможность представилась скоро, спустя два дня. На заставе, узнав о поступке Евгения, горячо одобрили его. Сам старшина сказал: «Добре, Снежкин», а ефрейтор Пичуев, вперевалку подойдя к Евгению после боевого расчета, нарочито громко произнес: «Пичуев одобряет твои действия. Молодец!» Начальник заставы объявил Евгению благодарность и предоставил внеочередной городской отпуск. И вот, наглаженный и начищенный, Евгений опять идет по центральной улице вдоль реки. Народу меньше: будничный день. Но солнце светит все так же празднично, щедро, все так же веет теплый ветер.

У знакомого домика с зелеными резными наличниками, с высоким крыльцом без перил Евгений остановился, неуверенно постучал в окно.

— Кто еще там? — отозвался тонкий жесткий голос, и на крыльцо вышла худая женщина в марлевом чепчике. Продолговатые, темно-серые, как у Нины, глаза смотрели сурово, изучающе.

— Здравствуйте, — сказал Евгений.

Женщина неприветливо ответила:

— Здравствуй, кавалер.

Из-за плеча женщины выглянуло раскрасневшееся лицо Нины. Она радостно вскрикнула и, по-домашнему босая, сбежала с крыльца:

— Мама, да это Женя! Тот самый, что сынишку Авдеевых спас!

— А, так это ты, — протянула хозяйка, и ее глаза подобрели. — Ну, здравствуй еще раз, Евгений. Проходи в дом.

— Пойдем, пойдем, Женя. — Нина тормошила его и быстро-быстро говорила: — Будем чай пить. Я как раз только что пирожки испекла. Видишь, даже фартук не успела снять…

Чай пили втроем в тесноватой, недавно побеленной комнате с выцветшими фотографиями на стенах, с домашними лимонами на подоконниках. Было прохладно, уютно. Мать Нины молчала, изредка посматривая на Евгения. Выпив три стакана, она поднялась:

— Ну, мне пора по хозяйству. А вы сидите. Или хотите — пройдитесь погулять.

В дверях она обернулась и сказала:

— Ты, Евгений, не обижайся, если встретила неприветно, кавалером обозвала… Всякое видала я в жизни. Вот и строга к людям… А настоящих уважаю…

Когда они остались вдвоем, Нина подошла к притихшему Евгению, положила ему руки на плечи:

— Какой же ты у меня, оказывается, славный… — и поцеловала в губы.

…Держась за руки и ни о чем не разговаривая, они спустились с крыльца и пошли по улице. Позади остались окраинные дома, огороды. Евгений и Нина выбрались на проселочную дорогу, по-летнему сухую и пыльную. Солнце припекало сильнее и сильнее, покрывая загаром все, что можно покрыть. Даже молоденькие сосны, росшие по обочинам дороги, казалось, приняли свой бронзовый загар под солнечными лучами. А вот березы никакой загар не возьмет: они стоят на взгорье по-прежнему белые-белые. Лишь кое-где на их ветках из лопнувших почек выглядывает юная зелень, обещая пышную листву.