Медвежий Хребет

АРТИСТ ЭСТРАДЫ

Скорый остановился на разъезде — десяток одноэтажных и однообразных стандартных домиков под бурой полуразрушенной сопкой — ровно на минуту. Лихо, по-казачьи свистнув, он умчался так же внезапно, как и появился, оставив на деревянной, в лужах, платформе двух мужчин. Один был молод — лет тридцать с небольшим, — кареглазый, с белыми тугими щеками; другой — пожилой, с пористой и морщинистой кожей, с бескровными губами. Одеты оба были в темно-синие шляпы и такого же цвета демисезонные пальто. Пожилой держал в руке фибровый чемодан.

— Что-то не вижу ни торжественной встречи, ни цветов, — полушутливо, полусерьезно сказал молодой.

Пожилой предупредительно показал свободной рукой влево:

— Взгляните, Викентий Павлович, к нам идут. Сейчас мы все устроим, не беспокойтесь…

К ним по платформе, торопливо отстукивая каблуками, шла совсем юная девушка в расстегнутом клетчатом пальто, в белом берете; лицо у нее было смуглое, тонкое, нос тоже тонкий, с горбинкой. Следом за девушкой вышагивал парень в черной кожаной куртке и в таких же брюках-галифе, на голове у парня возвышался довольно замасленный танкистский шлем.

Подойдя к приезжим, девушка перевела дух и одним дыханием сказала:

— Здравствуйте, товарищи, кто из вас будет товарищ Баев?

Молодой развел руками и пропел:

— Откуда ты, прелестное дитя?

У него был тенор, не сильный, но чистый и сочный, своеобразного тембра.

— Значит, вы и есть… товарищ Баев! — воскликнула девушка не столько радостно, сколько испуганно. — Я ваш голос сразу узнала…

— Значит, я и есть Баев, — он улыбнулся, сделал жест в сторону спутника. — А это мой аккомпаниатор и администратор Семен Семенович Фалькович. Прошу любить и жаловать.

Девушка неловко, совочком, сунула каждому из них руку:

— Галина Долгих… Колхозным клубом заведую… Вот приехала вас встречать… Мы с шофером давно уже ждем… Эй, Федя, чего стоишь, бери чемодан! — прикрикнула она на парня в кожаном. Тот, с любопытством разглядывая приезжих, подошел к Фальковичу:

— Разрешите?..

— Разрешает, разрешает, — почти весело проговорил Баев. — Ну что ж, тронулись?

Впереди, показывая дорогу, пошла девушка, за ней приезжие, позади шофер нес чемодан. Фалькович шепнул Баеву:

— А у вас, Викентий Павлович, сегодня как будто хорошее настроение…

— Неплохое, неплохое, Семен Семеныч… Вас это удивляет? Ведь оно у меня не так уж часто бывает?

— Нет, почему же, — ответил Фалькович и неопределенно повел плечами.

С платформы сошли на гравийную тропинку, миновали крайний дом и остановились: на шоссе, отражаясь в мокром асфальте, стоял полуоткрытый, с брезентовым верхом, «газик».

— Прошу, — забегая вперед, сказал шофер.

— Прошу, — повторила девушка.

Фалькович сделал было шаг к машине, но, оглянувшись на Баева, раздумал. А того не узнать: нахмуренный, губы недобро сжаты. Фалькович все понял.

— Послушайте, милая, — обратился он скороговоркой к девушке, — вы хотите везти нас в этой машине?

Она кивнула, а шофер заметил с профессиональной гордостью:

— Не извольте сомневаться. «Козлик» — машина авторитетная. Не подведет…

— Для кого авторитетная? — спросил Баев, и его белые щеки порозовели. Он старался говорить сдержанно, но с каждым словом тон его становился все крикливее. — Для вас, может быть, авторитетная, а для меня нет! Это колымага, а не машина! И к тому же открытая — горло застудишь… Я в ней не поеду! К черту! Почему не прислали «Победу»? Я вас спрашиваю: почему? Что, в колхозе нет «Победы»?

Эта резкая перемена настроения, эта крикливость были так неожиданны, что и шофер и девушка сначала не нашли, что ответить. Они стояли у машины растерянные, переминаясь с ноги на ногу. Наконец девушка сказала упавшим голосом:

— «Победа» у нас есть, товарищ Баев Только…

— Что только?

Опять вмешался шофер:

— «Победа» на капремонте!..

— На капремонте, на капремонте!.. Какое мне дело? А на этой я не поеду, так и знайте!

— Некрасиво все-таки получается, — сказал Фалькович, ни к кому не обращаясь. — Певец со всесоюзным именем — и вдруг ехать в каком-то «козлике»… — Он вздохнул. — Некрасиво… Но не беспокойтесь, Викентий Павлович, мы сейчас все устроим…

— Ничего не надо устраивать, Семен Семеныч, — сказал Баев, застегивая пальто на все пуговицы. — Не умеют встречать — поедем назад. Взгляните в расписание, когда будут обратные поезда.

Ни на кого не глядя, Фалькович полез в карман за расписанием. Шофер, почему-то чувствуя себя виноватым, поставил чемодан на землю и почесал за ухом. А девушка, сбитая с толку, совершенно подавленная раздражительностью и крикливостью артиста, сморщила нос, закусила губу. На глаза навернулись слезы.

— Прошу вас, без истерик, — грубовато сказал Баев. — Терпеть не могу этого. Может, вы тут и ни при чем… но рыданиями меня не возьмете…

— А вообще-то вы правы, — сказал вдруг шофер, скрипнув своей кожаной одеждой и повернувшись к Фальковичу. — Факт, некрасиво получается… Народ вас с концертом ждет третий день, а вы…

Баев посмотрел на шофера, ничего не сказал, обменялся взглядом с Фальковичем. После паузы бросил:

— А все вы, Семен Семеныч! Втравили меня в эту гастрольную поездочку. Именно поездочка! В Чите в гостинице нет номера с ванной, в Борзе на концерте была такая духота, что я вспотел, в этом скором поезде не смогли пообедать: нет ресторана… Ну, провинция!.. Как вам угодно, а я не привык работать в таких условиях. В Москву нужно, в Москву!..

И без всякого перехода заключил:

— А в колхоз придется ехать… раз народ ждет. Заодно и председателя посмотрим, скажем ему пару теплых слов…

Фалькович и Галина забрались на заднее сиденье, разделенные чемоданом, Баев сел рядом с шофером, и «газик», фыркнув, покатил по шоссе. Утро было тихое, теплое. Только что выпал дождь — августовский, еще не холодный. В воздухе бродили свежие запахи скошенного хлеба, полыни. По обочинам шоссе разметались забайкальские казачьи степи: поближе желтела стерня, подальше, на пологих сопках, желтела трава — там паслись отары. Впереди, у горизонта, гигантскими воротами вставала радуга. В эти ворота и спешил въехать «газик».

В машине царило натянутое молчание. Шофер крутил «баранку»; Баев, сняв шляпу, с развевающимися по ветру длинными волосами, скучающе посматривал по сторонам; Фалькович клевал носом; а девушка глядела прямо перед собой на белую, незнакомую с солнцем шею Баева. Ей была видна и лежащая на спинке сиденья рука артиста — тоже белая, холеная.

У Галины не проходило чувство обиды. Ей было горько не только потому, что концерт, которого уже давно ожидали в селе, едва не сорвался, не только оттого, что артист так грубо говорил с ней. Главное — было больно разочароваться… Дело в том, что Викентий Баев был любимым певцом Галины, она его почитала, как может почитать артиста девушка в семнадцать лет, — верно и фанатично. Когда ей доказывали, что настоящие певцы — это Лемешев или Козловский, а Баев — это так себе, эстрадный тенор, она могла всерьез разругаться, отстаивая своего любимца. Она ловила выступления Баева по радио, дома у нее накопился целый набор его пластинок.

Викентий Баев действительно редко пел арии из опер и был преимущественно эстрадным певцом, исполнявшим лирические песни. Это были песни о солдате, приехавшем на побывку в родную деревню, о невесте, ждущей милого, о клене, который преданно любил березку. Особенно хорошо он пел о пограничниках, о далеких заставах. Часто слова этих песен были поэтически невыразительными, порою просто слабыми, но чудесные мелодии и проникновенное исполнение Баева скрадывали это, и песни волновали сердце.

Викентия Баева Галина представляла себе молодым, красивым и, конечно, добрым, сердечным. С тревогой и трепетом ждала она встречи с артистом. По дороге на разъезд шофер Федя, затеяв разговор о приезжающем теноре, сказал, не выпуская папиросы изо рта:

— Голос у него взаправду приятный… А какой он из себя личностью?.. Я помню, к нам на фронт приезжала одна певица, известная, лауреат, фамилия только сейчас забылась. Так, поверишь, голос… ну, чисто девичий — серебряный колокольчик, а сама — старуха толстенная, в три обхвата…

— Что ж, по-твоему, — рассердилась девушка, — Баев должен быть лысым и толстым стариком? Скажешь тоже…

Баев оказался и молод и довольно интересен, но душевности и простоты у него не было. Сразу видно: избалован славой и известностью. Какой шум поднял из-за «газика»! Как ему не совестно…

Машина шла ходко, наматывая на шины километр за километром. Пейзаж постепенно менялся. Безлесные степи уступили место кустарнику и молодому березнячку, потом лес стал взрослее, гуще, появились сосны и лиственницы. Сопки сделались круче, каменистее, они подступали к самому шоссе, сдавливая его своими зелено-бурыми мшистыми боками. Населенные пункты не попадались, и окрестности были почти безлюдны. Лишь изредка в отдалении чернело зимовье или маячил всадник. Один раз предосеннее блеклое небо перечертил серебристый пассажирский самолет, летевший в Китай.

Ехали уже третий час, и, кроме шофера, все дремали. Шоссе просохло и слегка пылило вслед машине. Теперь оно извивалось, петляло беспрерывно. На одной из этих петель и произошла авария.

Проскочив поворот, шофер внезапно увидел впереди большой камень, сорвавшийся с сопки, но не успел вывернуть руль, и «газик» с силой стукнулся радиатором о гранитную глыбу. Раздался скрежет металла, звон разбитого стекла. В машине вскрикнули, застонали, выругались.

Ругался Баев. Он первым выбрался из остановившегося «газика», ощупывая и вытирая платком поцарапанную щеку:

— К черту! Еще водителем называется!.. Смотреть надо же!..

Следом вылезли с широко раскрытыми глазами и трясущейся челюстью Галина и Фалькович со сбитой на затылок шляпой, лицо бескровное, как его губы.

— Живы? — спросил Баев. — Отделались легким испугом и синяками?

Галина и Фалькович были не в состоянии говорить и только ошеломленно посматривали то на дымящийся покореженный мотор, то на серо-зернистый валун, лежавший на асфальте, то на жестикулирующего Баева.

— А что же виновник этого развлечения не вылезает? Скромничает, что ли? — Баев опять чертыхнулся, подошел к накренившейся машине и заглянул внутрь.

— Семен Семеныч! Девушка! — крикнул он через секунду громко и тревожно. — Идите сюда!

Когда Фалькович и Галина заглянули в машину, они увидели неподвижное тело шофера. Федя лежал на руле, шлем слетел с головы, лицо залито кровью.

— Боже мой! — в ужасе прошептал Фалькович. — Что случилось?

— Как видите, случилось несчастье, — сказал Баев и спрятал в карман платок. — Вот что, давайте вынесем его. Посмотрим, в чем дело…

Шофера осторожно уложили на выгоревшую жухлую траву возле канавы, Баев присел на корточки рядом. Он осмотрел лицо, ощупал тело, потрогал пульс:

— Очевидно, сильный ушиб… И лицо порезано стеклом… Нужно привести его в себя, обмыть и забинтовать раны…

Галина смотрела на окровавленное лицо шофера и стояла, как в столбняке, — она с трудом разобрала обращенные к ней слова Баева:

— А вы сходите за водой. Здесь должен быть какой-нибудь ручей…

Она нашла в машине ведерко и, пошатываясь, побрела в распадок. Ныло ушибленное плечо, в голове теснились обрывки каких-то бессвязных мыслей. Когда она вернулась, Федя уже пришел в сознание и полулежал-полусидел, облокотясь на сложенное подушкой пальто Баева.

— Что ж вы так долго ходили? — сказал Баев Галине. — Вас только за смертью посылать…

Она, не отвечая, опустилась на траву. Баев сбросил пиджак, небрежно сказал девушке: «Прошу прощения», снял с себя шелковую голубую рубашку и остался в майке. С помощью Фальковича и Галины он обмыл шоферу лицо, с треском разорвав рубашку, перебинтовал порезы. Они были глубокими, сильно кровоточили: повязка сразу намокла от крови. Федя, постанывая, сказал:

— Хлещет, проклятущая…

Все уселись на земле возле шофера, и Баев, покусывая былинку, спросил:

— Однако что ж нам теперь делать?

Выяснилось, что авария произошла приблизительно на полпути между разъездом и селом. Впереди, километрах в двух, была животноводческая ферма колхоза; рассчитывать на попутные машины трудно, они здесь редки.

— Я вот что предлагаю, — сказал Баев. — Идти на ферму и оттуда позвонить в село, в колхоз. Чтоб нам выслали машину…

Фалькович деликатно кашлянул:

— Кгм… Пешком? Не лучше ли подождать попутную машину?

— Нет. Мы не можем терять ни минуты. Вы же видите: человек истекает кровью… — и Баев встал.

— Ну уж, истекаю, — подал слабый голос шофер.

Фалькович опять кашлянул:

— Кгм… Но, Викентий Павлович, ведь он же сам не в состоянии двигаться… И потом чемодан… Его же не потащишь…

— Чемодан тащить не надо. Оставим здесь. Никуда не денется. Придет машина из колхоза, заберет. Ну, а шофера придется тащить на себе. Я потащу…

Баев говорил отрывисто, повелительно.

Когда он подошел к шоферу, тот запротестовал:

— Да что вы, товарищ артист… Я ж вас перепачкаю кровью…

Баев крякнул и взвалил шофера себе на спину. Федя смущенно и жалобно улыбнулся:

— Как на фронте… Помню, одного товарища вот так же пришлось выносить…

— Сидите тихо. Обхватите мою шею…

Поддерживая ноги шофера руками, Баев зашагал по шоссе. Галина взяла его пальто и шляпу и вместе с Фальковичем пошла следом. По-прежнему ныло плечо и по-прежнему в голове мелькали обрывки бессвязных мыслей. Она смотрела на мерно шагающего артиста с раненым Федей на спине, механически переставляла ноги. Фалькович шел рядом, прихрамывая и астматически дыша.

Шофер показался Баеву сначала легким, но чем дальше, тем становился тяжелее. Шоссе то поднималось на сопку, то сбегало вниз, извиваясь, словно уж. Баев вспотел. Хотелось смахнуть щекотавшие лоб капельки пота, но руки были заняты, а просить шофера он не стал. Сердце билось резко, учащенно, ноги расслабленно дрожали. Пройдя метров пятьсот, Баев остановился, хрипло проговорил:

— Сделаем привал…

Когда он опять встал, Галина тронула его за руку:

— Разрешите мне… помочь вам нести…

И Фалькович сказал:

— Викентий Павлович, я тоже помогу…

— Нет, не надо. Мне не тяжело… Будем делать привалы…

А шофер молчал: он вновь потерял сознание.

…Мокрые от пота, запыленные, изнемогающие от жажды, они добрались до фермы, когда солнце уже склонялось к закату. Заведующий фермой — сухой старичок с одним глазом, в сатиновой косоворотке, подпоясанной тоненьким кавказским ремешком, увидев их, вскочил со стула и с тех пор не садился. Он бегал вокруг них, сокрушенно щелкая языком, приговаривая: «Ай-я-яй…» Старичок суетился и вроде бы ничего не делал, но в действительности он успел позвонить по телефону в правление колхоза, вызвал фельдшера, распорядился насчет воды и молока с хлебом, отвел комнаты для отдыха.

Комнатушка, где Баев и Фалькович прилегли отдохнуть, была темная, низенькая, с единственным оконцем, выходившим прямо в поле. Фалькович куда-то вышел, и Баев, полулежа на кровати, почему-то почувствовал себя одиноким. В дверь постучали.

— Да, да, — сказал Баев, привстав.

Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошла Галина. Девушка была взволнована и порывалась что-то сказать. Баев указал на колченогий стул:

— Прошу… Чему обязан?

— Товарищ Баев, вы не взыщите, что зашла не вовремя… Я хочу сказать… Простите меня…

— Простить? — Баев пожал плечами. — За что?

— А вот за что… Я плохо о вас подумала… Я подумала: капризуля, белоручка…

— Капризуля? Белоручка? — Баев улыбнулся, но улыбка получилась через силу, кривая.

— Ну да… То есть нет… Я ошиблась и очень рада этому… То — сверху, а внутри у вас — настоящее, хорошее…

Баев некоторое время молчал, покачивая головой, глядя мимо девушки в окно, где золотилось жнивье, а дальше зеленел лес, а еще дальше синели отроги Хингана.

Он хотел ей сказать, что когда-то служил в армии, воевал на фронте. Четыре года, давшие закваску на всю жизнь…

Но он ничего не сказал и только улыбнулся. На этот раз улыбка была простой, сердечной, может быть, немного грустной.