Медвежий Хребет

ПОПУТЧИК

Плохо приходится простому смертному там, где нет железной дороги, а автобусы ходят как бог на душу положит. Остается одно — езда на попутных машинах, но что это за удовольствие — известно.

На сей раз мне, однако, повезло. Я не голосовал — не поднимал руку — на шоссе, не предлагал шоферам закурить ленинградского «Беломора», чтобы тут же как бы невзначай сказать: подбросишь, что ли? Нет, мои друзья разыскали в Улан-Удэ знакомого им водителя райпотребсоюза, и тот повез меня до самого районного центра, куда доставлял мануфактуру.

Я ехал с почетом, с удобствами, как автоинспектор. Развалившись на мягком кожаном сиденье, дымя папироской, я следил, как гудронированная дорога неслась навстречу «ЗИСу»; врывавшийся в кабину прохладный ветерок приятно овевал мое лицо, а я припоминал, как чувствовал себя месяц назад в кузове полуторки, нагруженной каменным углем…

И уж совсем напоминало сказку то, как я добирался из районного центра до Байкала. В городке, у одноэтажного деревянного особнячка райисполкома, я заприметил «газик». По опыту я знал, что возле райисполкома почти всегда можно найти колхозные машины. «Газик» оказался из той самой деревни, куда я хотел попасть.

Шофер ответил на мой вопрос охотно, даже с веселостью. Он полулежал на сиденье, опершись на локоть, и поглядывал в приоткрытую дверцу. Был он молод и щеголеват. На буром скуластом, без всяких морщинок лице неожиданно по-рязански голубели глаза — узкого бурятского разреза, а нос тоже рязанский, картофелиной: в парне, очевидно, текла и бурятская и русская кровь; одет в серую коверкотовую пару, брюки отутюжены; несмотря на июльскую жару, на шее — галстук, повязанный крохотным узлом; светло-желтые полуботинки надраены так, что отражали солнце; парень свежевыбрит, и от него тянуло устойчивым запахом тройного одеколона, такого популярного в районных парикмахерских.

— Значит, в Смоляную? Нам по пути! — бодро воскликнул я, вытаскивая из кармана пачку заветного «Беломора».

Шофер сел, расправил складки на брюках и взял у меня папиросу.

— Подвезите и меня. До Сухова, не доезжая Смоляной, — раздался за спиной негромкий голос.

Я обернулся и увидел мужчину лет сорока пяти, в пыльнике песочного цвета, с рюкзаком за плечами; в одной руке он держал увесистый чемодан, в другой — темно-синюю велюровую шляпу, которой обмахивался; на лбу, казавшемся огромным из-за пролысин, блестели капельки пота; в лице не было ничего примечательного: нос, глаза, рот, подбородок — все правильной, аккуратной, но лишенной какого-либо своеобразия формы. Мужчина улыбнулся, во рту у него были самые разномастные зубы: естественные, золотые, стальные. Может быть, поэтому улыбка запоминалась — какая-то пестрая, яркая.

Шофер тоже улыбнулся и, закурив, сказал:

— Я, товарищи, со всем удовольствием. Но я стрелочник. Надо у начальства спрашивать. Да вот он, председатель колхоза-то…

По ступенькам крыльца застучал яловыми сапогами коренастый седоусый старик в белой косоворотке и в соломенной шляпе с черной ленточкой. Спустившись на землю и не подходя к машине, старик проговорил высунувшемуся шоферу:

— Крой, Гоша, до дому. Совещание. На три дня. Чего ж будешь тут болтаться? Пригонишь за мной в четверг, к вечеру.

— Опять совещаться, Ерофей Иннокентьич?

— Опять, — председатель расстроенно махнул рукой и повернулся, чтобы уйти, но шофер сказал:

— Ерофей Иннокентьич, вот товарищи просят подбросить…

— А чего ж, подбрось, — ответил тот и, не взглянув на нас, стал подниматься по ступенькам.

— На мази! — шофер подмигнул нам и понизил голос. — Прокачу с ветерком!.. И недорого — по десятке с носа…

Мужчина в пыльнике поспешно полез за бумажником, а я замялся, не зная, как поступить. Шофер вдруг захохотал откинувшись:

— Да я ж шучу! Это у меня для пассажиров наипервая шутка!

«Не очень-то остроумно», — подумал я, но от сердца отлегло.

— А вы решили: левач. Ага? — шофер делал частые затяжки, докуривая. — А я ни в жизнь не замараюсь… Ну, давайте знакомиться. Георгий Батожапов. Зовите Гошей…

Я назвал себя, случайный попутчик представился Бизениным, Александром Никитичем. Шофер помог Бизенину снять рюкзак, втащить в машину чемодан. Бизенин устроился со своими вещами на заднем сиденье, я — рядом с шофером, поставив себе под ноги саквояжик.

— А далеко отсюда Байкал? — спросил я, когда мы все уселись.

— До озера приблизительно двадцать километров, — отозвался сзади Бизенин.

— До моря, — с ударением сказал Гоша. — До моря километров двадцать…

«Газик» развернулся и покатил по улице. Было около шести вечера. Солнце клонилось к закату, и зной спадал. За городком тотчас потянулись поля со всходами пшеницы, кукурузы и картофеля. За полями по обеим сторонам дороги вставал вдали лес. Гоша действительно вез нас с ветерком: машина мчалась, из-под колес брызгами вылетал гравий, позади клубилась плотная пыль.

— Славная дорожка, — сказал Бизенин. — Раньше здесь, помню, была не езда, а мука.

— Кусочки тут разные попадаются, — ответил Гоша. — Как среди людей: и хорошие есть и плохие…

Слева, на опушке леса, показались постройки.

— Деревня? — полюбопытствовал я.

— Ага, — подтвердил Гоша. — Колхоз «Путь к коммунизму» в ней…

— Не рыболовецкий?

— Не. Полеводческий. Рыболовецкие дальше, у Байкала… А колхоз крепенький. Миллионер. Председатель толковый, не слабже нашего Ерофея Иннокентьича. Этот по полеводству мастак, ну, а наш — в рыбном промысле. Омуля знает, как свои пять пальцев, ага! Умный мужик Ерофей Иннокентьич, грамотный. А вот все равно учится. Заочно в средней школе. В его-то годы! Недавно секретарь райкома в колхоз приезжал, спрашивает: как, мол, Иннокентьич, с учебой. А наш отвечает: так, мол, на мази — будущей весной аттестат зрелости получу. Секретарь смеется: вроде ты уже зрелый. А наш серьезом: выходит, не совсем…

Рассказывая, Гоша улыбался сухими коричневыми губами, поглядывал то на дорогу, то на меня. Парень был словоохотлив, и я невольно вспомнил водителя «ЗИСа», с которым ехал из Улан-Удэ. Тот весь путь молчал, и даже на переправах через Селенгу, где шоферы в ожидании парома собираются в кружок и судачат, не раскрывал рта, будто набрал в него мутно-зеленой речной воды.

За поворотом, прямо у дороги, завиднелось большое село.

— Готовьте гривенники! — засуетился Гоша, сбавляя скорость. — У нас так заведено!

Село, как принято в Бурят-Монголии, было обнесено оградой из березовых и сосновых жердей; ворота тоже жердевые, легкие; группка голопузых русских и бурятских ребятишек побежала открывать их, углядев нашу машину. Гоша, а за ним и я выбросили ребятам несколько монет. С ликующими воплями и смехом, толкая друг друга, они ловили их на лету или хватали в траве. Бизенин замешкался и не успел швырнуть своих гривенников. Он это сделал при выезде из села, там также были ворота, у которых хлопотала ребятня.

Вскоре за селом пошли болотистые кочки, сплошь поросшие ядовито-зеленым хвощом, среди которого изредка ирисы вытягивали, как головы, свои цветки удивительной синевы. Колеса «газика» затарахтели по дереву: весь болотистый участок был выложен бревнами; в машине трясло, как на катере.

На взгорке, вокруг одинокой лиственницы с капом — болезненным наплывом на стволе в виде шара — торчали покосившиеся кресты, обелиски с жестяными звездами. Один крест, новенький, выкрашенный в ярко-красное, привлек мое внимание.

— А чего удивляться, — сказал Гоша. — Такой был дед Федосей, всю жизнь вихлялся: и вашим и нашим. А когда помирал, наказал: поставьте крест по-старому, но покрасьте в красный цвет, по-новому.

— Это что за дед Федосей? — спросил Бизенин, наклоняясь к шоферу. — Не Федосей ли Петрович? Чмыхов?

— Он самый.

— Ну, вы зря о нем так. Старик был просто неглуп — и все.

— Не! — Гоша мотнул головой. — Старик все выгадывал, хитрил. Двойная душа… А вы его почем знаете-то?

— Да я из местных… Давно, правда, здесь не был, но помню…

— Худо, выходит, помните, — проворчал Гоша. — Из тутошних… А чего ж вы тогда Байкал озером зовете?

Бизенин ничего не ответил, и некоторое время мы ехали молча. Потом Гоша опять разговорился. Он рассказывал о зверях, которые водятся в прибайкальских лесах, о повадках омуля, о кинофильме, который недавно крутили в колхозном клубе, о деревнях, встречавшихся нам по пути. Деревни были часты и походили одна на другую: рубленые избы под железной крышей, с побеленными наличниками, в окнах — неизменная герань в консервных банках, на улицах мотоциклисты, черноголовые и русоголовые мальчишки, сверкающие пятками, чтоб распахнуть перед нами ворота. Гоша и я с шутками раздаривали мелочь. Бизенин бросал деньги реже и долго затем наблюдал, как ребята искали их в бурьяне. Однажды он хотел швырнуть монеты, но они выскользнули из пальцев и упали в дорожную пыль; мальчишки их не заметили. Бизенин пробормотал с огорчением:

— Пропали деньги…

Мы ехали по тайге. Прямо у дороги, высунь руку — достанешь, стояли высоченные сосны вперемежку с такими же рослыми, развесистыми березами; встречались луга с травой по пояс; много цветов, особенно розовой гвоздики, над которыми кружили крупные цветастые бабочки и стрекозы.

Я слушал Гошу, посматривал по сторонам, боясь упустить что-либо интересное. Настроение у меня было превосходное: я ехал в надежной машине, с ней в тайге не пропадешь; скоро Байкал, к которому я на этот раз добирался с другой стороны, мало посещаемой туристами, — то-то будет о чем рассказать!

Байкал я, как ни караулил, прозевал. «Газик» юркнул вниз, следом взбежал на пригорок, слева сильно дохнуло холодом, и Гоша подтолкнул меня локтем:

— Видите, ага?

Лишь присмотревшись, я различил впереди и слева, в просвете между сосновыми стволами, что-то серо-голубое, сливающееся с небом.

— Байкал! — воскликнул я.

— Не. Само море дальше. Это залив. Провал, по-нашему…

Гоша объяснил, что когда-то давно, в прошлом веке, берег в этом месте за несколько дней опустился, провалился и здесь образовался залив; люди и скот из прибрежных деревень успели выбраться, а все постройки ушли под воду, и до сих пор, как уверял Гоша, еще всплывают бревна.

Залив заслонили деревья. Через четверть часа опять слева от нас показалась вода, теперь это был уже собственно Байкал — неоглядный, зеленоватый, прозрачный; хотя до воды было метров пятнадцать, дно просматривалось хорошо. Байкал лениво колыхался, мелкой волной набегал на берег — песчаный, усеянный ракушками, галькой, корягами, щепками; песок был не желтый, а почти белый. Носились чайки, бросаясь к воде и выхватывая из нее рыбу, кричали коротко, резко и надрывно. Вдалеке смутно выступал противоположный берег.

Снова многолетние лиственницы с пепельной, в прозелени, обомшелой корой скрыли Байкал. Машина запрыгала по избитой колее; кое-где колдобины были заполнены изжелта-черной дождевой водой. Гоша озабоченно крякал. «Газик», урча, зарываясь по брюхо в грязь, вылезал из ямы, чтобы следом залезть в другую.

— А если в объезд? — подал голос Бизенин. — Помнится, берегом тоже есть дорога. Посуше, да и выгадаем маленько в расстоянии…

— Выгадаем, выгадаем, — проворчал Гоша, — ничего не выгадаем… Там сплошняком песок, засядем…

Впрочем, мы едва не засели и здесь. Колдобина попалась настолько глубокая, что даже наш ГАЗ-67 с его проходимостью вдруг забуксовал. Из-под шин, как струя из брандспойта, выскакивали ошметки грязи; машина зарывалась, оседая набок. Но Гоша дал задний ход, потом рывок — и она выбралась на сухое.

Грязь сменилась песком. И тут буксовали, но все обошлось благополучно. Лишь однажды застряли. Но Гоша и я выскочили, набирая песок в туфли, наломали веток, сунули их под колеса. Все это мы проделали довольно быстро, так что Бизенин и вылезти не успел. «Газик» тронулся.

Дорога то уводила в глубь леса, то подходила почти вплотную к Байкалу, и тогда мы видели зеленую гладь, на которой покачивались рыбацкие лодки кавасаки, бревенчатые причалы, далеко уходящие в море, вывешенные на берегу для просушки сети, полотняные палатки, в которых живут рыболовецкие бригады; у одной из палаток чубатый парень в резиновых сапогах и тельняшке выжимал вместо гири обвязанный веревкой голыш, а рядом трещал костер с треногой, к ней были наклонно приставлены насаженные через рот на палки серебристые омули, длинные и узкие; это, как объяснил Гоша, готовили особое жареное блюдо — омуль на рожне.

Солнце садилось за горизонт, и от него по воде шла расширяющаяся багровая полоса. Становилось все прохладнее; засмеявшись — на дворе-то июль! — я поднял воротник пиджака. Сумерки растекались из тайги и затопляли прибрежный кустарник, отмель. Деревни попадались совсем редко.

Гоша отчего-то загрустил и, поправляя левой рукой галстук, начал рассказывать о том, что девушка, за которой он ухаживает, водит его за нос: проводит время с другими парнями; а девушка — на загляденье, от такой можно голову потерять. Голос у шофера был недовольный, жалующийся. Я, благодушно улыбаясь, успокаивал Гошу: дескать, все это недоразумение, пустяки, коли любит, так дело выйдет. Бизенин молча слушал. Взглянув случайно в отражательное зеркальце, я увидел его облысевший, огромный сумрачный лоб, изборожденный крупными, будто черви, морщинами. Мы встретились глазами, и Бизенин внезапно сказал:

— Хотите, я поделюсь с вами историей, тоже вроде о любви. Интересная история. Только не про себя… Про моего знакомого… Иванов его фамилия…

Гоша даже обернулся на миг, а я сказал:

— Давайте, давайте, чего ж…

Бизенин сделал паузу и заговорил:

— Ну, так вот. Иванов, значит, его фамилия. Жил он, этот Иванов, в тайге. У озера или речки — уж не помню, но колхоз был рыболовецкий. Однако Иванов не был рыбаком. Он работал счетоводом в правлении. Одевался по-городскому, манеры у него тоже городские, культурные, книги себе выписывал. Красавцем его, вероятно, нельзя было назвать, но парень в общем заметный, на виду. Короче, девчата по нему сохли. Иванов… как бы выразиться… гулял со многими, а жениться пока не собирался. Молод был, не желал себя раньше срока связывать. Да… И вдруг… женился. Черт его знает, как это произошло. Была в колхозе рыбачка одна. Звать ее… не помню, да это и неважно. Дивчина, как все: ходит на лов, пахнет от нее рыбой, руки в порезах, красные от воды. Но лицом — ничего и фигурой тоже. Вероятно, характером она Иванова привлекла… Ласковая такая, сердечная, терпеливая. И любила его сильно. Ну, поженились они. Живут год, второй. Появился ребенок, мальчик. И тут Иванов вроде забеспокоился: охота ему опять пойти на гулянки, к девчатам, охота пожить вольно, по-казацки. А дома — пеленки, вонь, мальчик выписанные книжки рвет. Вышел как-то Иванов на порог, задумался, и стало ему так тягостно, что он испугался. Страшно стало в этой тайге, где родился, страшно стало этой большой воды. И о жене подумал с каким-то отвращением.

— Отвращением? — перебил Гоша.

— Ну да, — неспешно, как бы взвешивая слова, сказал Бизенин. — Этот Иванов сам поделился со мной… Так вот, захотелось, понимаете, ему иной, настоящей, красивой жизни. Не здесь, в глухомани, а в городе, среди других людей… Да… Назавтра Иванов собрал вещи и, не сказавшись, уехал. Сначала жалел жену, ребенка, а потом забывать стал. Он писал, посылал маленько деньжат, жена возвращала. Ну, он и забыл… Жил он в городах хорошо. Сперва в Улан-Удэ жил, в Чите жил, а впоследствии и на запад, в Тамбов, перебрался. Заделался он, понимаете, бухгалтером, солидным человеком. Деньжата не переводились. И с женщинами сходился без труда. Я же говорю: был он видный, крепкий… Ну, признаться, он не очень задерживал их. Получалось все так, что новая семья не склеивалась, а женщин было много. И все любили его, а он расставался с ними легко. Да… Почему-то почти все они, лаская, называли его мальчиком, мальчишкой. Наверно, похож был, что ли… Так, понимаете, и текли годы… А однажды… — Бизенин поперхнулся, закашлялся. — А однажды, когда он расставался с женщиной, вышло нехорошо. Обычно, прощаясь, женщины говорили приблизительно такое: «Будь счастлив, мой мальчик… Вспоминай меня хоть иногда…» Сентиментально, конечно… Ну, а эта женщина сказала: «Проваливай, старый хрыч. Надоел ты мне…» Понимаете, для Иванова это как обухом по затылку. Женщина невыдержанная, грубая, но он пришел к себе на холостяцкую квартиру, придвинул зеркало и убедился: да, лицо в морщинах, облысел, зубов не хватает. Старый хрыч… И ему стало жутко, как тогда, у избы, в тайге… Он начал припоминать: сколько лет прошло? Что-то около двадцати. А что с семьей? Он краем уха, от своей родни, слыхал, что жена его по-прежнему в тайге, в деревне, бригадиром, а сын кончил рыбоводный техникум и тоже в колхозе. Живут вдвоем… Иванов давно не писал им, а тут взял и написал покаянное письмо. И оно было искреннее… Этот Иванов признавался мне… Да… Ответа не получил. Но странно: именно то, что он не получил ответа и на последующие письма, заставило его собрать свои манатки и сесть в поезд. Он не мог не ехать. Понимаете, и воспоминания его погнали и желание найти теплый угол под старость. Старость-то бездомная — это страшная штука… Вот и отправился Иванов домой…

Бизенин умолк. Ровно гудел мотор, царапали по брезентовым бортам сосновые и лиственничные ветки.

— Ну, а дальше-то? Как семья-то его встретила? — спросил Гоша.

— Это мне неизвестно, — ответил Бизенин. — Я простился с Ивановым на вокзале… Можно лишь предполагать…

— Ага, — сказал Гоша, и меня поразил его злой тон. — Можно предполагать. Погонят его с треском, вашего Иванова. От ворот поворот! Сволочь он, все выгадывал!

— Зря вы про него так, — тихо, с запинкой сказал Бизенин.

Я взглянул в зеркальце, но в машине было уже темно, и я ничего не разобрал в отражении; кажется, голова Бизенина была опущена.

Мне захотелось сказать Гоше, что он, пожалуй, и в самом деле зря так резок, что семья, может, еще примет Иванова и он искупит вину, но промолчал. Мне почему-то подумалось: а не про себя ли рассказал Бизенин эту историю. У меня не было веских поводов думать так, и все же я уверялся, что это именно так. То легкое, благодушное, веселое настроение, которое не покидало меня весь путь от районного центра, после рассказа Бизенина исчезло начисто, и теперь на сердце были грусть, досада и тревога.

— Ну, а вы как считаете? — Бизенин вдруг дотронулся до моей спины, и я вздрогнул от неожиданности. — Примут ли Иванова в семье?

— Не знаю, Александр Никитич, не знаю, — сказал я, неизвестно на что сердясь.

Мы молчали. Машина мчалась таежной дорогой. Нас то мерно покачивало, то мотало из стороны в сторону. Голубое небо потемнело и словно загустело; отблески солнца, уже невидимого, окрашивали облака в оранжевый цвет ближе к горизонту и в сиреневый подальше от горизонта. Почти совсем стемнело, но Гоша все еще не включал фары.

На дороге замаячило нечто живое и бесформенное. «Газик» сбавил ход. Спустя минуту мы нагнали стадо коров, без пастуха возвращавшихся с пастбища.

— Выходит, скоро деревня, — сказал Гоша, ни к кому не обращаясь. — Сухово…

Я слышал, как завозился сзади Бизенин, натягивая на себя пыльник и надевая шляпу. Справа, на сопке, замелькали огоньки. Бизенин обеспокоенно спросил:

— Это Сухово? Но почему справа?

Гоша сказал:

— Деревню переселили наверх, через дорогу. То место, где стояла раньше, внизу, у берега, затопит. Как пустят Иркутскую ГЭС, Байкал-то поднимется…

Машина, заскрипев тормозами, остановилась, и облако пыли накрыло ее. Бизенин взял свои вещи, произнес: «Счастливого пути», — и вылез. Гоша что-то буркнул в ответ, а мне хотелось сказать Бизенину что-нибудь теплое, обнадеживающее, но я не нашел слов и лишь сказал:

— Будьте здоровы…

Гоша включил фары, лучи света выхватили из сумрака мрачные и недвижные сосны, кусты и траву в росе. Но перед тем, как машина взяла с места, я поглядел направо: Бизенин, закинув на плечи рюкзак, держа в руке чемодан, зашагал к светящимся оконцам. Он шел ссутулясь, тяжело переставляя ноги. Тропка вела в гору, и ему подниматься было трудно.