Медвежий Хребет

ВЗРОСЛЫЕ ДЕТИ

Стариков провожала жена Полуянова, Фекла Ильинична. Была она маленькая, сухощавая, и если смотреть сзади, то казалась подростком. Но, когда она оборачивалась лицом, блеклым и сплошь изрезанным морщинами, из-под белого пухового платка виднелись пряди волос почти одинакового с платком цвета.

Фекла Ильинична наблюдала, как муж и Феоктистов садились в автобус. Пассажиры беспокоились, толкались у подножки, торопливо влезали в машину; шофер — с выпяченной грудью, в стеганке, в валенках с калошами — стоял рядом с очередью и покручивал усики. Когда старики добрались до подножки, получилась заминка. Девушка в рыжей плюшевой шубе, тугощекая, с вздернутым под прямым углом носиком никак не могла развернуть свой застрявший в проходе чемодан. В хвосте очереди зашумели.

— Ну и чемодан, красавица, у тебя. Как сундук. В нем только приданое складывать. Давай подсоблю, — зычно сказал Полуянов и одной рукой помог девушке втащить чемодан.

Следом за девушкой старики влезли в автобус.

Потом, когда посадка закончилась и все устроились, Полуянов и Феоктистов спустились на землю. Фекла Ильинична дала каждому из них по сетчатой сумке, битком набитой стеклянными банками и свертками:

— Смотрите, дорогою ничего не берите отсюда. Детям передайте все в сохранности. Да не забудьте их поцеловать за меня…

— Исполним в точности, Фекла Ильинична, — надтреснутым тенорком сказал Феоктистов, принимая сумку.

Его покрыл своим басом Полуянов:

— И тебя не забудем поцеловать на прощание, — нагнувшись, он небрежно поцеловал жену в щеку.

Феоктистов, вызвав ухмылку шофера, бережно поцеловал ей руку. Фекла Ильинична прослезилась, полезла за платочком. Шофер снова ухмыльнулся и сказал как бы про себя:

— И так оттепель, а тут еще водицы подпускают…

Да, на дворе, спутав все календари, была оттепель. Сейчас бы свирепствовать сорокаградусному декабрьскому морозу, висеть плотному молочному туману, а вместо этого по-весеннему греет солнце, с крыш срываются сосульки, на тротуарах лужи. По этой причине Полуянов вместо катанок надел фетровые бурки на кожаной подошве, а Феоктистов — яловые сапоги.

Полуянов услышал шофера, бросил ему:

— Помолчал бы, паря. Не твое это дело…

Шофер гмыкнул и пошел к машине. Феоктистов забеспокоился:

— Садиться надо, Дмитрий. Сейчас поедем.

— Идем, Никита, идем… Ну, Феклушка, будь здорова. Не скучай…

Они поднялись по ступенькам — сначала рослый Полуянов, за ним мелковатый Феоктистов. Двери захлопнулись, и через минуту автобус двинулся. Фекла Ильинична прямо по лужам прошла несколько шагов за машиной. Через стекло она видела лица стариков; затем лицо мужа исчезло, а Феоктистов все еще продолжал смотреть на нее…

Голубовато-синий автобус миновал обледенелые улицы шахтерского городка и выбрался на таежную дорогу, тоже обледенелую. По льду и ухабам он катил так же уверенно, как его собратья катили в этот миг по асфальту Москвы.

На рытвинах машину покачивало. Пассажиры, разместившись на мягких удобных сиденьях, подремывали или вполголоса разговаривали. Курносая девушка, обладательница чемодана-сундука, который стоял у ее ног, достала книгу, начала читать. Шофер, не оборачиваясь, сказал:

— Ох, и странный вы народ, пассажиры. Гляжу на вас и удивляюсь. Вот садились — толкались, чуть ли не дрались, а в автобусе даже свободные места остались. Так чего же вы спешку пороли?

— А пассажиры все такие, — на этот раз миролюбиво отозвался Полуянов. — Им всегда мерещится: опоздают, не сядут, не уедут…

— Вот то-то и оно… А я бы на месте некоторых не торопился. Особенно, ежели семейный. Дорога, прямо скажу, рисковая: спуски, повороты да еще обледенела… Тут каждый божий день аварии…

И шофер стал рассказывать о разных авариях и катастрофах. Полуянов, про себя посмеиваясь, поддакивал ему. Девушка отложила книгу и прислушалась, испуганно раскрыв глаза.

Феоктистов не отрывался от окна, в стекле отражалось его худое изможденное лицо с бескровным, будто провалившимся ртом. Сразу метрах в трех за шоссе вставала тайга. Верхушки сосен качались под ветром, между стволами то желтел песок, то белел выпавший еще в сентябре снег, то серели кусты безжизненного сейчас багульника.

Феоктистов глядел на мелькавшие за окном сосны и думал, что вот впервые за много лет они с Дмитрием едут в отпуск не на курорт, а в Читу, к своим детям. Уж так повелось: каждый год они получают путевки. Ему, Феоктистову, нельзя не лечиться: с язвой желудка шутки плохи. А Дмитрий не хочет отставать от друга, хотя никаких особых болезней у него нет. Просто привыкли быть вместе. Даже воскресные дни всегда проводят вместе: или подаются на рыбалку, или в кино — и тогда с ними Фекла Ильинична, — или Феоктистов приходит к Полуяновым в гости. А вот на этот раз отправились в Читу. Маша родила, и Дмитрий загорелся: надо посмотреть внука, да и дочь давно не видел…

Автобус основательно тряхнуло — проезжали через ветхий, с вывороченными бревнами мост, — и Феоктистов стукнулся лбом о стекло. Сидевший рядом Полуянов придавил его к стенке. Отодвигаясь от Феоктистова, сказал шоферу:

— Может, тоже хочешь под откос? Как те, про которых ты нам страсти обсказывал…

Шофер спросил:

— Не верите, папаша?

— Кой-чему верю. Но про аварии, сдается, больше врал. Охотник, видать? Умеешь сочинять, аж страх на нас нагнал. Правда, Никита? — и Полуянов захохотал.

У шофера вспыхнули уши, он шепотом выругался и надолго замолчал, обиженный. А Полуянов затеял беседу с курносой девушкой: куда едет, к кому, где учится? И опять подшучивал над ее чемоданом, в который легко можно уместить все приданое…

Феоктистов, чуть улыбаясь, слушал друга и думал: неугомонный старик. Впрочем, он и на старика не похож — сильный, бравый, свежий как огурчик, разве что облысел, но сейчас он в шапке, этого не видно. А с другой стороны, Дмитрий, конечно, самый настоящий старик, коль заимел внука. Подумать только: Маша — уже мать. Так и его Андрюшка скоро заделается отцом.

Вспомнив о сыне, Феоктистов загрустил: давно не виделись, хотя от шахтерского городка до Читы не так уж далеко. Он все ездил по санаториям, а Андрюшка тоже никак не мог выбрать времени наведаться к отцу. Вот уже и женился, а сноху он, Феоктистов, до сих пор не видел. Впрочем, и Дмитрий не видел еще своего зятя. А все-таки молодец Дмитрий, что поднял их, наконец, на поездку в Читу. Теперь посмотрят своих детей, взрослых детей, как говорит Фекла Ильинична. Когда-то он и Дмитрий строили планы: Маша и Андрюшка подрастут — оженим их. Но в жизни получилось по-другому. Да, в жизни часто бывает не так, как хочется.

Феоктистов вздохнул и, поворочавшись, совсем затих, ушел в себя…

Лет тридцать назад по вербовке Феоктистов приехал из-под Рязани в Забайкалье. Обжигающим летним днем, стараясь не выпачкать лапти в угольной пыли, появился он на дворе шахты. У входа в контору столкнулся с таким же крестьянским парнем, как сам. Подобно Феоктистову, парень робел, раскрыв рот, глазел на копер, высоко поднимал ноги, чтобы не замазаться жирной черной пылью. Только обут был он не в березовые лапти, а в ичиги: парень был из местных. Ни Феоктистов, ни Полуянов и подумать тогда не могли, что эта встреча на всю жизнь.

Их послали на один участок — откатчиками вагонеток. Парни трудились старательно, неплохо зарабатывали. По существовавшей в то время моде в их комнатушке в общежитии начали появляться пол-литровые бутылки: что это за шахтер, который не хлещет водку? Но пьяный разгул скоро надоел ребятам, и дурное слетело с них, как шелуха.

Года через два они стали забойщиками, и тут их дружба подверглась испытанию. Работала в конторе счетоводом Феклуша Брыкина — стройная, худенькая, как подросток, с косичками. Ничего в ней не было примечательного, разве только пела душевно. По вечерам, слушая пение Феклуши в женском общежитии, парни томились от невысказанного чувства. Потом Феоктистов стал томиться в одиночестве: Полуянов куда-то уходил, как впоследствии выяснилось — к Феклуше, она пела при нем. Полуянов был решительнее, напористее, и Феклуша вышла замуж за него. На свадьбе Феоктистов сидел бледный, не поднимая глаз, чтобы не выдать себя. Но все понимали его состояние, в том числе и молодожены. Один из подвыпивших гостей, здоровенный щербатый крепильщик, вздумал утешать Феоктистова: «И чего она в этом Митьке нашла? Ей-богу, они не пара. Он во-он какой, а она малюсенькая. Как жить будут? Нет, ты ей больше подходишь…» У Феоктистова в это время в руке был столовый нож. Он сжал его и, еще сильнее побледнев, наклонился к крепильщику, прошипел: «Что мелешь?.. Если ты еще раз… такую грязь про них… полосну вот этим ножом…» И столько бешенства было в глазах у маленького, всегда тихого Феоктистова, что силач-крепильщик мигом протрезвел: «Да что ты, что ты! Пошутил я, ей-богу, пошутил», — и пересел на другой конец стола.

Феоктистов слишком любил Феклушу и слишком сдружился с Дмитрием, чтобы порвать с Полуяновыми. И они это понимали и ценили.

В ту же осень Феоктистов женился. Жену, гораздо старше его, добрую, болезненную, он не любил, а жалел. Родив сына, она уже не вставала с больничной койки и вскоре умерла от рака.

Чуть позднее родилась дочь у Полуяновых. Вот тогда-то друзья — сперва шутя, а затем всерьез — стали поговаривать: вырастут дети — поженим. Маша и Андрюшка сидели за одной партой, вместе пропадали на реке, ходили в лес за грибами, бегали на лыжах. Кончив школу, уехали в Читу; Маша стала медицинской сестрой, а Андрюшка пошел по комсомольской линии. И там, в большом городе, неразлучные с детства, они разошлись в разные стороны. У каждого появилась своя семья.

С отъездом сына Феоктистов все чаще прихварывал, а потом и совсем занемог, обнаружили язву: сказалось плохое питание в войну. Он вынужден был уйти из-под земли, стал слесарить в мастерских. А Полуянов по-прежнему в забое: не сдается.

Автобус остановился, и это вывело Феоктистова из задумчивости. В окне он увидел деревенскую улицу, избы под тесовыми крышами. «Это Алексанино», — пробасил Полуянов. С треском открылись двери; кто-то вышел, кто-то зашел.

До вечера еще несколько раз останавливались в таежных деревушках, иногда выбирались поразмяться. Ночевали в районном центре с хорошей чайной. Старики поужинали скромно, без вина («Выпьем в Чите, в гостях»), и отправились спать в заезжий дом.

Утром снова в дорогу. Теперь пошел асфальт, и шофер вел машину с ветерком. Шоссе то шло параллельно железной дороге, то пересекало ее. Дважды подолгу стояли у шлагбаумов, пропуская товарные поезда.

Чем ближе к Чите, тем чаще деревни и поселки. А у самого города они лежали один к другому и постепенно переходили в городские окраины. Чита, которую старики давно не видели, поразила их. В городе много асфальта, вдоль тротуаров высажены деревья, высятся многоэтажные здания.

— Вот это да! — восторгался Полуянов. — Не узнать Читу! Помню, последний раз лет восемь назад тут был. Деревянные домишки, кругом песок, ни деревца… А сейчас!

— Вот то-то и оно, — протянул шофер, которого восторг Полуянова до известной степени примирял со стариком.

Но на автобусной станции, когда выходили из машины, Полуянов опять нанес самолюбию шофера жестокий удар:

— Ну, будь здоров, паря! И совет тебе, не сочиняй про аварии, а то распугаешь пассажиров, пешком будут ходить…

Шофер только головой покрутил: «Ох, и въедливый вы, папаша».

Нагруженные чемоданами и сумками, старики отправились разыскивать нужный адрес. Дом, в котором жила Маша, находился недалеко от автобусной остановки, но они взмокли, пока добрались до него. И в довершение всего — квартира Маши на четвертом этаже.

— Эк, куда забралась, — переводя дух, сказал Феоктистов, а Полуянов громко чертыхался.

На звонок вышла сама Маша. Увидев отца, она вскрикнула: «Папка!» — и бросилась к нему на шею. Потом, так же пронзительно закричав: «Дядя Никита!» — обнялась с Феоктистовым.

— Ну, ладно, ладно, — грубовато сказал Полуянов, а у самого заблестели глаза. У Феоктистова тоже запершило в горле.

— Почему же вы не дали телеграммы, что едете?.. Мы бы встретили, — Маша теребила за рукав то отца, то Феоктистова.

— Нарочно так. Как оно?.. Сюрприз, — сказал Полуянов, принимая свой прежний внушительный вид. — Приглашай в комнату, что ж мы так и будем стоять на лестнице?

В коридоре старики разделись. Увидев их шахтерские мундиры с голубыми петлицами, на которых вышиты дубовые листья, с орденами и медалями за выслугу лет, Маша всплеснула руками:

— Ой, какие вы нарядные!

— А что же, — Полуянов расправил плечи, звякнув наградами, и подмигнул Феоктистову. — Мы еще хоть куда…

И, спохватившись, добавил:

— Ну ладно, а где внук-то? Показывай…

В комнате, склонившись над кроваткой, долго разглядывали розовое крохотное, с кулак, лицо ребенка. Он крепко спал, посапывая, пуская пузыри.

— На меня похож, — удовлетворенно сказал Полуянов. — Как считаешь, Никита?

— Вроде похож, — подтвердил Феоктистов.

— А как назвали-то?

— Дмитрием. В честь тебя, папка.

Полуянов крякнул, сказал: «Ну, спасибо, уважили», — и отвернулся. Глаза у него снова повлажнели.

Маша суетилась вокруг стариков, предлагая умыться, пообедать, прилечь с дороги. Она была вся в отца: высокая, рукастая, не очень складная.

— Мы не устали, чего нам отдыхать, — сказал Полуянов.

— А обедать будем, когда придет хозяин, — вставил Феоктистов.

— Хорошо, — согласилась Маша. — Ваня придет после шести, уже скоро… Давайте договоримся так: вы посмотрите за Митенькой, когда проснется, а я побегу в магазин, надо кое-что купить к обеду…

— Давай, дочка, орудуй, а мы внука посторожим… Да, чуть не забыл: там, в коридоре, сумки, гостинцы от матери. Одна ваша, вторая — Андрею с женой…

Когда Маша ушла, старики сняли мундиры, раскрыли чемоданы. Пока один брился и умывался в ванной, другой нес вахту у кроватки. Но маленький Дмитрий спал как убитый, даже не шевелился, чем вызвал неудовольствие у Полуянова:

— Ив кого он такой смирный? Хоть бы покричал…

Возвратилась Маша с целой сеткой бутылок, а вскоре пришел и муж. Полуянов и Феоктистов слышали, как они поцеловались в прихожей, Маша что-то сказала ему шепотом, он воскликнул: «Приехали? Вот молодцы! Пойдем знакомиться!»

Муж Маши — в простом мешковатом костюме, со съезжающим набок галстуком, с добрыми, узко поставленными глазами, которыми он как-то по-стариковски посматривал поверх роговых очков, — понравился Полуянову. «Но уж больно хлипкий», — подумал Полуянов.

За обедом завязался шумный перекрестный разговор. Феоктистов рассказывал Маше о Фекле Ильиничне, о том, как она скучает по дочери, а та говорила ему о Митеньке, о том, что через несколько дней кончается послеродовой отпуск и она возобновит работу, а Митеньку будут относить в ясли. Муж описывал Полуянову операцию, которую сегодня провел в больнице, а тот рассуждал, почему в этом году в декабре такое потепление.

Первым захмелел Полуянов, выпивший больше всех. Феоктистов, ссылаясь на язву, пил неохотно. Мало пил и хозяин. Полуянову стало жарко; расстегнув мундир и обтерев платком плешину, он зычно заговорил:

— Ты, Иван Григорьевич, вижу, неплохой человек. Душевный, компанейский. Маше с тобой хорошо… Ты уж прости, что я запросто, на «ты»… Правильно поступаю? Ну, ладно. Да… И специальность у тебя хорошая, благородная… Хирург… Но, — Полуянов поднял узловатый, слабо гнущийся палец, — скажу тебе: с шахтером не сравнишься!

Иван Григорьевич с улыбкой развел руками, а Феоктистов сказал:

— Чего, Дмитрий, расхвастался? Ты прямо по пословице: всяк кулик свое болото хвалит…

— А ты не прибедняйся! — загорячился Полуянов. — Мы с тобой тридцать лет уголек рубаем! Может, тыщу вагонов нарубали, а может, миллион. А что такое уголь — каждый знает. Вся страна уважает шахтерский труд! И нас с тобой уважают! Посмотрят на наши ордена, даже не на ордена, а на руки, на лицо и увидят: угольная пыль въелась в кожу. Значит, шахтеры! А шахтерам — честь и хвала!

И сразу, понизив тон, добавил:

— А теперь споем нашу, забайкальскую. Бежал бродяга с Сахалина… Затягивай, Никита.

Тихонько, чтобы не разбудить ребенка, Феоктистов запел надтреснутым тенорком. Его так же тихонько поддержали Маша и Иван Григорьевич. Но Полуянову этого было недостаточно, он загудел во весь свой бас. А потом пустился в пляс, топая тяжелыми фетровыми бурками. Феоктистов, не вставая с места, пристукивал яловыми сапогами.

Проснулся малыш — без плача, только глазенки таращил. Все подошли к нему. Но он, пососав грудь, опять уснул.

— Ну, и нам пора на боковую, — сказал размякший Полуянов.

Иван Григорьевич возразил:

— Давайте еще посидим. Завтра воскресенье, отдохнем как следует…

— Нет, надо ложиться, — сказал Феоктистов. — Завтра пораньше пойдем к Андрюшке…

Старикам приготовили постели. Феоктистов лег на диван, а Полуянову зять уступил свою кровать, ее перетащили и поставили рядом с диваном. Сам он устроился на полу, возле Машиной койки.

Полуянов никак не мог уснуть, наверное, из-за духоты: на улице теплынь, а батарея горячая как огонь. Старик встал и приоткрыл дверь в коридор. Из комнаты напротив, где спали Иван Григорьевич и Маша, доносился шепот, и Полуянов невольно замер прислушиваясь.

— Спасибо тебе, Ваня, — говорила Маша.

— За что спасибо?

— Ты так гостеприимно встретил их…

— Ты, Машка, глупенькая. Как же я мог иначе? Они славные старики. И вообще старость надо уважать…

— Поэтому ты и винцо попивал? Из уважения? Ведь ты же его терпеть не можешь.

Полуянову показалось, что он видит, как в темноте улыбается дочь. Но голос зятя прозвучал серьезно:

— А что ты думаешь? Старики народ обидчивый. С ними надо бережно…

«Бережно… Ишь ты, философию развел», — подумал Полуянов, но на сердце у него стало удивительно приятно и покойно. Он вдруг сообразил, что вроде бы подслушивает, что это неудобно и надо уйти. Но он против воли еще помешкал. Зять сказал:

— Помимо всего прочего, один из них подарил мне отличную жену!..

Послышался звук поцелуя, и Полуянов поспешно на цыпочках ретировался.

За завтраком он был необыкновенно задумчив и сдержан; Феоктистов, наоборот, оживлен, весел. Он изображал малышу на пальцах козу-дерезу, подсмеивался над Полуяновым:

— Не ешь много, Дмитрий. Мы же в гости сейчас идем. Да отцепись от холодца-то…

На дворе продолжалась оттепель. Небо синело в лужах, текли ручейки, с хрустальным звоном разбивались сосульки. Солнце пригревало, как в апреле. Старики, распахнув шубы, не спеша шагали по тротуару. Но постепенно темп городского движения захватил их, и они заторопились вместе с толпой. Отливавшая черным лаком легковая машина едва не забрызгала их, когда они проходили мимо трехэтажной школы из белого кирпича.

— Черт, чуть не окатила, — проворчал Полуянов. — А красавица…

— Мы еще с тобой такой не видали, — сказал Феоктистов. — Сдается, новой марки…

Вынырнувший из-за их спины школьник в форменной фуражке тотчас дал справку:

— Это, дяденька, «ЗИМ»…

— Хм… учитель нашелся, — буркнул Полуянов. — Все знаешь? А вон что там? — и ткнул пальцем в сторону строительной площадки, над которой вздымалась стрела крана.

— Это, дяденька, горный техникум строится, — без запинки, как на уроке, ответил школьник.

Полуянов одобрительно покачал головой и еще что-то хотел спросить мальчика, но тот, увидев своего товарища, с гиком пустился к нему, размахивая сумкой с книгами и разбрызгивая лужи.

Андрей, как и Маша, жил в большом коммунальном доме, только этажом ниже. Но все равно старикам пришлось отдуваться, когда добрались до квартиры. Феоктистов нажал кнопку звонка. Низкий женский голос спросил через дверь:

— Вам кого?

— Феоктистова… Андрея Никитича, — запинаясь от волнения, проговорил Феоктистов.

За дверью зашушукались, другой — высокий, красивый — женский голос спросил:

— А вы кто?

— Я отец его…

Дверь приоткрылась, и Феоктистов с Полуяновым вошли в прихожую. Там было полутемно. Присмотревшись, Феоктистов увидел двух женщин. Они были миловидны и похожи друг на друга, только одна старше, другая совсем юная, лет двадцати. Одеты обе в китайские, с огромными цветами, халаты.

— Я отец Андрея, — повторил Феоктистов, — здравствуйте. А это мой друг Дмитрий Федорович Полуянов…

— Здравствуйте, — сказала молодая, не подавая руки; это ей принадлежал звонкий, красивый голос. — Я жена Андрея…

Феоктистов, протянувший было руку, отдернул ее, затоптался на месте. Водворилось молчание. Молодая женщина глядела куда-то мимо гостей, а старшая принялась изучать свой маникюр. Наконец она сказала глуховато:

— Мой муж сейчас в Москве. Мы думали, что нас приехал навестить его сослуживец. А это вы…

— Андрей в командировке, — сказала молодая. — Вы неудачно зашли…

— Да, Андрей Никитич где-то в районе.

Повторилось молчание, еще более неловкое. Феоктистов переступал с ноги на ногу, чувствуя, как краска заливает ему шею. Мельком взглянул на Полуянова: у того на лицо наползали бурые пятна. Оба поняли, что надо уходить.

Уже в дверях Феоктистов вспомнил о сумке.

— Возьмите. Это вам с Андреем, — сказал он. — Гостинцы…

— К чему это? — поморщилась молодая женщина.

Но мать взяла сумку:

— Если есть грибы и ягоды, то…

Щелкнул английский замок, и старики не расслышали окончания фразы. Они почти сбежали с лестницы. На улице Полуянов дал волю своему гневу:

— Черт знает что! Даже сесть не пригласили!

— Подожди, не надо, — сказал Феоктистов, и его изможденное лицо сморщилось, как от зубной боли.

— Ладно, молчу. Но все-таки это свинство!

На обратном пути старики не проронили ни слова. На щеках у Полуянова прыгали желваки. А Феоктистов брел, оступаясь, и думал об Андрее, о его жене, о том, что сейчас произошло. Кого Андрей взял в жены, почему не сделает из нее человека, какой он сам теперь? Феоктистов пытался внушить себе: все, что случилось в квартире сына, это пустяк, не заслуживающий внимания. Но сердце ныло сильнее и сильнее.

Когда вошли в подъезд, Феоктистов сказал:

— Дмитрий, я завтра еду домой. Не серчай, так мне лучше…

Полуянов взглянул ему в глаза и понял: отговаривать бесполезно. Почесав в раздумье переносицу, он ответил:

— Ну ладно. Только и я с тобой…

За обедом старики объявили о своем желании ехать. Маша от неожиданности выронила ложку, а Иван Григорьевич развел руками:

— Как же так? Мы тут целый культпоход для вас наметили. В театр, кино, музей, на эстрадный концерт…

— Эстрадный концерт? Не до концертов нынче. У Никиты неотложное дело, надобно срочно ехать. Ну, а мы привыкли всегда быть вместе. Не серчайте. Когда-нибудь еще свидимся…

Весь обед Феоктистов морщился, будто у него болели зубы. А Полуянов туманно, намеками, рассуждал о взрослых детях, которым наплевать на родителей. Маша и муж бледнели, принимая намеки на свой счет. Полуянов видел это, жалел их, но удержаться не мог.

Утро, когда старики уезжали домой, было мрачным и холодным. Оттепель за одну ночь сменилась стужей. Висел туман, такой густой, что казалось, он давил на город; в сумраке горели уличные фонари, машины двигались медленно, с зажженными фарами — словно ощупью. Мороз перехватывал дыхание, норовил пробраться сквозь одежду и обувь. Но Полуянову в добротной шубе и фетровых бурках было терпимо. Тепло было и Феоктистову, которого Иван Григорьевич заставил надеть в дорогу свои валенки.