Медвежий Хребет

КИТАЙСКАЯ ГРАНИЦА

Тимофею все казалось, что машина идет слишком медленно. Шофер, что ли, попался осторожный или мотор старый, но полуторка ползет, как черепаха, пешком можно обогнать. Правда, дорога трудноватая: узкая, петляет между горами, то взбегает, то спускается; справа нависли базальтовые скалы, в расщелинах которых еще лежит снег, слева, за полосатыми черно-белыми столбиками, зияет обрыв. За обрывом, далеко внизу, под апрельским ветром зелеными волнами ходят сосновые ветви.

Кроме Тимофея, в кузове полуторки вдоль бортов на самодельных скамейках сидели еще четыре пограничника: низкорослый веснушчатый солдат в кавалерийской куртке и в сапогах со шпорами, весельчак и говорун, два связиста из отряда, вместе с кавалеристом добиравшиеся до самой отдаленной, фланговой заставы, и младший сержант Лаврикин, который, как и Тимофей, ехал до заставы Сторожевой. Связисты, едва машина выехала со двора штаба отряда, стали устраиваться спиной к спине и сейчас, несмотря на то, что в кузове довольно основательно трясло, дремали как ни в чем не бывало.

Младший сержант — в новенькой шинели, до отказа затянутый ремнем, с нежным румяным лицом, с длинными, изогнутыми девичьими ресницами, а глаза суровые, властные — всю дорогу молчал, не ввязываясь в разговор. Отмалчивался и Тимофей, занятый своими мыслями: скоро ли застава, как-то встретят его там? Если ехать с такой скоростью, то и к вечеру, пожалуй, не добраться до Сторожевой. Интересно, как она выглядит? Побыстрей бы уж доехать…

Но вот Тимофей не выдержал и повернулся к Лаврикину:

— Товарищ младший сержант, далече еще нам до места?

Тот ответил после паузы, сухо, глядя поверх головы Тимофея:

— Километров сорок, а то и сорок пять…

— А может, и пятьдесят. Все наши, — вмешался кавалерист.

— Уж, чую, больно медленно едем, — пожаловался Тимофей.

Младший сержант ничего не сказал, а кавалерист тотчас же зачастил:

— Это верно. Медленно. Темпы не наши. Да что требовать с водителя? Молод, зелен. За рулем, видать, первый год. Кстати, слыхали историю про этого водителя? Нет? Ну, так я сейчас расскажу… Вот, значит, как-то отправился он в рейс. Муторный был рейс: пришлось несколько раз останавливаться, возиться то со свечами, то с покрышками, то с аккумулятором. Да… Ну, ехал он, ехал, начало смеркаться, поднялась пурга — дело зимой-то, — как быть? Решили заночевать. Водитель и писарь, который сопровождал груз, разбили палатку возле машины, легли. Спят. Но посреди ночи писарь слышит: кто-то трясет его за плечо. Он спрашивает: «Кто? Что?» А водитель ему: «Я… Худо, брат, со мной… Глаза здорово режет… Я знаю, это от кислоты. Я днем возился с аккумулятором, руки не вытер, брался за глаза… А теперь ничего не вижу, ослеп, наверно…» А у самого голос ломается. Ну, и писарь, понятно, забеспокоился: «Как же ты это так? Стало быть, ничего не видишь?» — «Ничего». — «Совсем ничего?» — «Совсем ничего». Писарь подумал и говорит: «Послушай, Паршин, так ведь и я ничего не вижу. Потому — в палатке темно…» Он зажигает спичку: «Видишь?» Тот как заорет: «Вижу!» Ну, и смеху было, ослеп, называется…

Один из связистов сказал сонным голосом:

— Ох, и брехун же ты. Не было этого с Паршиным. Ты знаешь, какой он шофер? Имеет нагрудный знак отличника. Разумеешь? Брехун ты, — повторил связист и стал опять дремать.

— Возможно, с Паршиным не было, — согласился кавалерист, — с другим было. А вот этот случай с поваром я уж доподлинно знаю… Слушайте…

Слушать его охотников не находилось. Однако кавалерист, мало смущаясь этим, продолжал сыпать историю за историей — то ли выдуманные, то ли в действительности случавшиеся.

Тимофей напряженно смотрел вперед, по ходу машины. Проселочная дорога, размытая весенними водами, медленно приближается к машине и вдруг резко кидается под колеса. Базальтовая скала — поворот. И опять проселок кидается под полуторку. И опять поворот. С бледно-голубого, будто вымытого, неба солнце посылает уже горячие лучи, но за ветром это не ощущается.

Чтобы скоротать время, Тимофей принялся считать повороты. Быстро насчитав до двадцати пяти, он оставил это занятие. Мысли невольно вернулись к заставе. Скорей бы уж, скорей доехать до Сторожевой. Название-то какое — сразу ясно: граница.

Граница! Он мечтал о ней со школьной скамьи. Начитавшись книжек и насмотревшись кинокартин о пограничниках, он в мыслях уже жил на заставе, бурной непогодной ночью уходил с верной овчаркой в секрет, нежданно сталкивался с вооруженным до зубов нарушителем.

Масла в огонь подлил дядя, майор-пограничник, приехавший с турецкой границы на Кубань в отпуск. Тимофей к тому времени закончил семь классов и работал учетчиком на станичном маслозаводе. Огромный, шумный, веселый дядя спросил Тимофея:

— Что, племяш, скоро ведь и в армию? Небось хочется?

— Еще как! — ответил Тимофей, разглядывая два ряда орденских планок на дядином кителе.

— И куда ж собираешься? В авиацию или на флот?

— В пограничные войска…

Дядя шумно обрадовался, принялся хвалить Тимофея, а потом целый вечер рассказывал разные увлекательные истории из своей пограничной жизни. Нет, граница — это просто здорово!

Когда подошел день призыва в армию, Тимофей твердо знал, что ему говорить на призывной комиссии.

— Прошу направить меня в пограничные войска, — заявил он председателю комиссии.

— Туда уже не требуется, — махнул рукой военком. — Могу на флот послать.

— Я прошу… очень… в пограничные войска, — жалобно повторил Тимофей, чувствуя, что почва под ногами заколебалась.

— Экий ты. Подавай тебе границу…

Все-таки военком нашел Тимофею место в команде, направлявшейся на пополнение пограничных войск Дальнего Востока. Но когда Тимофей прибыл в областной город и прошел учебный пункт, он приглянулся интенданту из округа и его оставили в городе. Он сидел в отделении тыла, выписывал накладные на сапоги, гимнастерки и портянки и удрученно посматривал на машинистку Клару — не первой молодости кокетливую женщину с крашеными, пышно взбитыми волосами. Машинистка особенно раздражала Тимофея, вернее не сама машинистка, а ее «ундервуд», который беспрерывно стучал. Это было похоже на длинные пулеметные очереди.

«Кому слушать настоящий пулемет, а мне — этот проклятый «ундервуд», — думал Тимофей, стараясь не смотреть в сторону Клары.

В конце концов он не выдержал и попросил начальника — подполковника интендантской службы — отпустить его на границу. Одутловатый, болезненно желтый и вечно куда-то торопящийся подполковник сначала удивился этой просьбе, а следом обиделся:

— Странно, Речкалов. Человек вы грамотный, с работой справляетесь. И где работаете — в штабе округа! Это понимать надо. Впрочем, не хотите — как хотите… Я отчислю вас…

Так Тимофей получил назначение на заставу Сторожевую. Да скоро ли она? Солнце садилось, стало прохладно. Дорога пошла ровнее, без этих сумасшедших поворотов. Тайга отступила от нее, начались неширокие поля, кое-где уже подсохшие и вспаханные.

Связисты по-прежнему благополучно спали, младший сержант Лаврикин хмурился, ни на кого не обращая внимания. Кавалерист, кончив очередной рассказ, замолк, чтобы передохнуть. Но он тут же обрадован-но воскликнул:

— Гляди, ребята, кто к нам дует!

По пашне от полевого вагончика к проселку бежала женская фигурка, размахивая руками. Шофер, тоже заметивший женщину, остановил машину. Связисты моментально проснулись, недовольно покряхтывая и позевывая.

— О, да это же Таня Бакушева, — сказал один из них. — Из Николаевки. Завклубом работает. А отец ее председатель колхоза…

Девушка подбежала к машине, запыхавшаяся, со сбившимся пестрым платком, который открывал гладкие черные волосы.

— Подвезите, мальчики, — сказала она низковатым грудным голосом, как-то не шедшим к ее тонкой, маленькой фигуре. На ней было щегольское, коричневого хрома пальто и желтые сапожки на высоких каблуках. Девушка посмотрела на всех озорными глазами и, не слушая, что говорил ей высунувшийся шофер, ухватилась за борт и перекинула ногу. Мелькнул плотно обтянувший колено шелковый чулок. Кавалерист, довольный, хмыкнул, а Тимофей отвернулся.

— Садитесь со мной, — любезно предложил кавалерист и, сидя, звякнул шпорами.

— Иди, Таня, к нам, — позвали связисты, подвигаясь.

— Сейчас выберу, к кому поближе сесть, — ответила девушка, бесцеремонно разглядывая пограничников. — Кто из вас самый симпатичный?

И, засмеявшись, села рядом с Тимофеем. Он, пожалуй, и был здесь самый симпатичный парень. Широкоплечий, рослый — видно, что шинель ему коротковата. Черные брови, почти сросшиеся у переносья. Прямой, правильной формы нос. Привлекали глаза — живые, искрящиеся, они были то голубыми, то вдруг темнели. Впечатление портили большой рот и синеватый шрам у правого глаза — упал с груши при мальчишьем набеге в соседский сад.

Машина тронулась.

— Что, мальчики, приуныли? Развлекайте меня, а то скоро слезу, — сказала девушка и опять засмеялась. — Фу, устала. От Николаевки до полевого стана пешочком протопала. Трактористам свежие газеты носила, интересуются новым снижением цен. Зато обратно еду со всеми удобствами… Ну что же, в рот воды набрали? Рассказывайте что-нибудь смешное.

Тут вступил в свои права говорливый кавалерист: он буквально не давал никому слова вставить. Слушая его, девушка хохотала, всплескивала руками, откидывалась на спинку скамейки. Она то и дело задевала Тимофея. Он незаметно отодвигался, косясь на соседку. Мысли двоились: хотелось думать о заставе, о предстоящей службе, а вместо этого думал о сидящей рядом девушке. Видать, сорвиголова…

Минут через пятнадцать слева от проселка, под сопкой, показалась Николаевка — небольшое, но разбросанное село. Постучали по крыше кабины, и шофер затормозил. Девушка легко спрыгнула с машины, со смехом послала пограничникам воздушный поцелуй и, торопясь, зашагала к селу. Тимофею почему-то подумалось, что воздушный поцелуй адресован ему…

Когда девушка скрылась из виду, кавалерист вздохнул, а Лаврикин хмуро обронил:

— И чего садилась из-за трех километров? Лучше пешком бы шла…

И никто не понял, что хотел сказать этим младший сержант.

Застава показалась внезапно. Машина обогнула сопку, и впереди вырос белый каменный дом в два этажа. Над ним бился на ветру немного поблекший красный флаг.

Тимофей Речкалов жил на заставе уже пять дней, а волнение, вызванное приездом сюда, не проходило. Напротив, оно нарастало. Словно должно случиться что-то значительное, радостное…

На Сторожевой Тимофея встретили хорошо. Начальник заставы капитан Мелекян, выслушав его рапорт, поздоровался, познакомил с подошедшими пограничниками. Все пожали Тимофею руку, кроме Лаврикина, который сказал, что они уже знакомы, и отошел. Солдаты расспрашивали новичка, из каких он мест, давно ли служит. Старшина, он же секретарь комсомольской организации заставы, Ишков отвел Тимофею место в казарме, поводил по расположению, показывая, что и где находится.

Сама застава и приземистые деревянные постройки — конюшня, собачий питомник, склады, баня — прилепились у подножия крутобокой сопки. Вокруг был лес. Все расположение огорожено проволочным забором, но ворота деревянные, добротные, резные. Вдоль проволоки выстроились тополя; когда-то, лет пятнадцать назад, их посадил садовод из Тамбова, призванный в армию. Это был как бы второй забор. Сразу за воротами стояла вышка метров семи-восьми, на которой днем нес службу часовой.

В помещении заставы старшина Ишков показал Тимофею столовую и кухню, просторный учебный класс, комнату службы. Задержались в комнате политико-просветительной работы, где Тимофей разглядывал портреты пограничников, прославивших Сторожевую. Ишков его не торопил:

— Посмотри, посмотри, друже. Это наша гордость…

Капитан и старшина по очереди побеседовали с Тимофеем. Внешне они не были похожи друг на друга: Мелекян — высокий, с тонкой талией, с курчавой головой, быстрый, порывистый, Ишков — маленький, почти квадратный крепыш, странно полысевший в двадцать три года, спокойный, медлительный. Но у Тимофея создалось впечатление, что они очень схожи. Может быть, потому, что оба имели привычку смотреть собеседнику пристально в глаза и оба одобрили решение Тимофея служить непосредственно на границе…

Тимофея определили в отделение младшего сержанта Лаврикина, недавно окончившего школу сержантского состава, стрелка и спортсмена. Лаврикин часто ездил на всевозможные состязания. Вот и сейчас он возвратился с отрядного кросса: второе место занял, не так уж плохо.

Сам Лаврикин не понравился Тимофею, но остальные пограничники, простые, сердечные парни, пришлись по душе. Один из них, повар Нажметдинов, даже дружбу предложил. Произошло это так. В первый же ужин Нажметдинов поставил перед Тимофеем миску рисовой каши с молотой говядиной и краюху пшеничного хлеба и, поглаживая тощие бакенбарды, строго спросил:

— Хватит?

— Конечно, хватит, — ответил Тимофей.

— Добавки не будешь просить?

— Нет…

— Тогда другое дело, — смягчился повар. — Тогда ты мне нравишься… Дружить будем…

Тимофей вопросительно посмотрел на повара, но тот с серьезностью подтвердил:

— Эге, дружить будем.

Позже Тимофей узнал, что у Нажметдинова была странность, нечто наподобие профессиональной болезни: он не любил людей, которые требовали добавки, и считал их почти что личными недругами. Зато тем, кто не нуждался в добавке, он открыто симпатизировал.

Уже на третий день Тимофей побывал в наряде. Когда ему объявили, что он идет в наряд, он покраснел от радости и волнения. Но здесь же выяснилось, что наряд внутренний: дневалить на конюшне. Тимофей с нескрываемым разочарованием спросил, а когда же его пошлют в наряд на границу. Ишков коротко ответил: когда будет надо.

Вчера Тимофей впервые побывал на границе. Но не в наряде, в наряд он пойдет сегодня после обеда со старшиной Ишковым, а просто начальник заставы знакомил его с участком. На конях они объездили по тропкам и без тропок все пади, сопки. Мелекян показывал проволочные заграждения на границе, места, где лучше нести службу, пути, по которым чаще всего пробирались нарушители.

Таких путей насчитывалось по крайней мере три: один — кустарником вдоль протоки, два других — по падям, которые охватывали сопку Змеиную справа и слева. Мелекян припомнил некоторые истории, происшедшие на участке Сторожевой. Вот здесь — это было еще при самураях, в сорок четвертом — пограничники встретили двух девушек, собиравших грибы в лесу. Такие были молоденькие, миловидные, а оказались диверсантками, агентами сразу двух разведок: японской и американской. А вот тут пограничники задержали шпиона, пытавшегося уйти за кордон с ценными сведениями. Прикидываясь дряхлым стариком, он нес в посохе свернутый в трубочку план укрепленного района. А вот там наряд из четырех бойцов вступил в бой с двенадцатью вооруженными бандитами. Наряд погиб, но не пропустил врагов на нашу землю. Это Масадзе, Плавников, Пилипенко и Турсунбаев. Тимофей видел их портреты в комнате политико-просветительной работы. Безусые, стриженные под ноль ребята, его однолетки…

Рассказывая, Мелекян присматривался к солдату: как слушает? Тот слушал с такой жадностью, с таким мальчишечьим восторгом, что офицер не мог этого не заметить. Не нравилось ему только то, что Речкалов неумело, скованно сидел в седле. Придется приналечь на кавалерийскую подготовку, ведь на границе нередко случается пользоваться лошадью.

…С заставы Ишков и Тимофей вышли в пять часов вечера. Близился закат. Ветер, неизбежный весною в Забайкалье, дул в спину, подталкивал. Тимофей, бережно поддерживая висевший на груди автомат, шагал возле Ишкова и, сам того не замечая, улыбался. Ишков спросил:

— Радуешься, друже?

— Радуюсь, товарищ старшина, — ответил Тимофей. — В первый свой наряд иду на границу…

— Хорошо, что радуешься. Только не спеши, а то скоро устанешь.

— Да это ветер подгоняет…

Оба негромко рассмеялись.

Пройдя по проселку метров пятьсот, наряд свернул в лес. Под сапогами зачавкало: прошлогодняя трава и опавшая хвоя еще не просохли, местами серел осевший снег. В лесу было безветренно, но прохладно.

Взбираясь на сопки, опускаясь в пади, обходя сосны, пни и валуны, пограничники добрались до берега реки: по ней и проходила государственная граница. Лед на реке уже потемнел, зияли трещины: ледоход был не за горами.

— Здесь заляжем, — чуть слышно сказал Ишков, указывая на громадный обросший мхом валун. — Я у этого края, ты — у того…

Ложась, Тимофей стукнул прикладом о камень и тотчас же услышал голос старшего:

— Так нельзя, друже. На границе нужно делать все без шума, понял? Чтоб ты все и всех слышал, а тебя — никто… Не высовывайся слишком из-за камня… И чтоб видел ты всех и все, а тебя чтоб никто… Вот ты блеснул биноклем на солнце… А нарушитель это может засечь, понял?

— Понял, товарищ старшина, — смущенно, но не переставая улыбаться, ответил Тимофей.

— Ну, то-то. Наблюдай в оба.

Противоположный китайский берег ничем не отличался от нашего: покатый спуск, у кромки тальник, подальше, на сопках, — сосны, черные пни, желто-зеленые мшистые валуны. Берега были неразличимы как близнецы.

На границе стояла удивительная тишина. Лишь изредка чирикала какая-нибудь пичуга да шелестели ветки сосен. От речки клочьями полз неплотный седоватый туман.

Сузив от напряжения глаза, стремясь не мигать, Тимофей вглядывался в сопредельный берег. Сопки, пади, сосны. Безлюдье. Безмолвие. Ничего подозрительного.

Он старался наблюдать в своем секторе, как учил его Ишков. Иногда Тимофей давал глазам отдохнуть, но это плохо помогало: с непривычки они слезились, появилась легкая резь.

Истек час. На границе по-прежнему было спокойно. Тимофей на пару секунд смежил веки, чтобы передохнуть, переменил положение: тело затекло. И снова услыхал голос Ишкова:

— Почему, друже, не докладываешь? Не видишь разве?

Тимофей открыл глаза. Где, где? Что там такое? Чего он не видел? Он дрожащей рукой поднес бинокль к глазам. Ах, вот в чем дело… На том берегу в одном месте сильно качался тальник. А ветер-то утих! Вот это да!

Воротник шинели стал тесным, во рту у Тимофея пересохло. Он сжал автомат.

— Ну что? Теперь-то замечаешь? — Ишков перешел на шепот.

— Так точно, вижу… Вон в тальнике…

— Ну, то-то. Следи в оба!

Но из тальника лениво вышел черный горный медведь. Как заведенный, поводя головой из стороны в сторону, он приблизился к полынье. Постоял малость, будто в раздумье, напился и, опять смешно покачивая некрупной головой, скрылся в лозняке.

Тимофей сперва растерялся, но в следующую минуту рассердился. Тьфу ты, черт, ждал нарушителя, а тут этот дурацкий медведь. Тимофей даже сплюнул с досады. Ишков молча посмотрел на него.

С наступлением темноты наряд снялся с места и направился по дозорной тропе вдоль границы на юг. Идти было трудно: луна скрылась в тучах, в тайге темно, как за пазухой; то и дело попадаются пни, камни, ямы, сучья. Того и гляди, ногу сломаешь или глаз выколешь. Тимофей ушиб колено о камень, поцарапал щеку веткой, один раз упал в волчью яму. А главное — он устал. Пока лежал, руки и ноги немели, хотелось встать, пройтись, размяться, а вот теперь, прошагав километров восемь, он взмок.

«Хорошо еще, что мы в шинелях, а не в полушубках», — подумал Тимофей.

Дошли до протоки. Старшина сделал знак рукой: заляжем. Уже спустя десяток минут вспотевшего Тимофея стало пробирать на морозце. Зубы сами собой застучали.

«Нет, в полушубке было бы сподручней», — подумал Тимофей. Впрочем, он отказался от этой мысли, когда они опять встали и отправились в обратный путь. Фу, до чего же тяжело бродить в ночном лесу, то поднимаясь на сопку, то спускаясь в распадок.

Недалеко от заставы с Тимофеем приключился конфуз. У развилки тропок Ишков спросил его:

— Куда нам, друже? Налево?

— Налево вроде, — неуверенно ответил Тимофей.

— А может, направо?

— Нет… Да…

А кто его разберет: налево сосняк и направо сосняк. Совсем одинаковый. Все приметы теряются во мраке. Тимофей топтался на месте.

— Так, друже, не годится, — сказал Ишков. — Двинешь не той тропой — и проплутаешь: ужин перегорит в духовке, нас поджидаючи… А может случиться и того хуже — врага упустишь… Ну, гляди сюда: вот на фоне неба лиственница с раздвоенной вершиной. Не туда смотришь… Вот тут, тут… Нашел? Она должна остаться от нас справа, понял?

— Понял, товарищ старшина…

— Ну, пошли…

На заставе Ишков доложил Мелекяну, что происшествий на границе не случилось. Начальник заставы сидел в канцелярии, все убранство которой — письменный стол, стул да макет участка границы, и составлял план работы. На столе, рядом с чернильным прибором, стоял стакан крепкого чая. Мелекян положил ручку, провел, приглаживая, ладонью по своим вьющимся волосам и с удовольствием потянулся.

— Как прошел ваш первый наряд, товарищ Речкалов? — обратился он к Тимофею.

— Да так себе, товарищ капитан… Ничего особенного, — ответил тот.

Потом Тимофей с Ишковым чистили оружие, сапоги и шинели. Тимофей с огорчением отметил, что его одежда и обувь гораздо грязнее, чем у старшины. А ходили и лежали едва ли не рядом. В довершение ко всему оказалось, что Тимофей порвал сучком погон. Пришлось портняжить.

Пошли ужинать. Нажметдинов, заспанный, всклокоченный, в кое-как напяленном колпаке, достал им из печки битки с жареным картофелем, блины, поставил по стакану сладкого топленого молока. Ишков все это быстренько подчистил, но Тимофей жевал вяло, без аппетита. А тут еще Нажметдинов одолевал вопросами: не боялся ли он в первом наряде, как себя чувствовал, на каком фланге были?

— Ничего я не боялся… Я просто устал, — сказал Тимофей.

— Эге, это тебе не в штабе сидеть, — беззлобно пошутил Нажметдинов.

Утром Тимофей поднялся невыспавшимся, разбитым, хотя проспал семь часов. Мышцы, в особенности икры, ныли. Прибрав койку, нехотя сделав зарядку, умывшись, перекусив, Тимофей отправился на занятия.

Шло изучение Дисциплинарного устава. Младший сержант Лаврикин однообразно читал:

— Всякое дисциплинарное взыскание должно соответствовать степени вины и важности совершенного проступка. При определении вида и меры взыскания принимаются во внимание: характер проступка, обстоятельства, при которых он был совершен, прежнее поведение виновного, а также время нахождения его на службе и степень знания порядка службы…

Устроившись в углу, Тимофей старался слушать со вниманием, но постепенно им овладела дремота. Стриженая шишковатая голова сама собой свесилась на грудь. Лаврикин, прекратив чтение, скомандовал:

— Вста-ать!

Солдаты, загремев табуретками, вскочили. Тимофей поднялся с опозданием, тараща глаза.

— Всем сесть, кроме Речкалова! — подал команду Лаврикин. Он подошел к Тимофею почти вплотную. — Вы что, явились на занятия спать?

— Да я… — начал Тимофей, но Лаврикин закричал фальцетом:

— Молчать! Не разговаривать! Как стоите? Станьте по стойке «смирно»!

— Не кричите, товарищ младший сержант, — тихо сказал Тимофей, и его голубые глаза потемнели.

— Не пререкаться! А то дам взыскание на всю катушку — тогда запоете! — еще визгливее закричал Лаврикин. Нежные, девичьи щеки у него горели.

Положение спас дневальный, объявивший перерыв в занятиях. Лаврикин повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Нажметдинов тронул за рукав возбужденного Тимофея:

— Успокойся, Тима. Дремать на занятиях, конечно, не полагается. Но ты, вижу, после наряда-то еще не очухался… А этот Лаврикин крикун какой-то. Любит орать на солдат: «Дам взыскание на всю катушку!» А у него вся катушка-то состоит из одного наряда вне очереди… Больше он дать не может, прав нет… Ладно, ты не расстраивайся… Эге, я ему сегодня в обед подсуну порцию меньше, чем положено. Будет знать…

Эта немудреная шутка успокаивающе подействовала на Тимофея. Он попробовал улыбнуться:

— А мне, Ахмед, дашь больше?

— Больше — не могу. Могу — меньше.

Следующим по расписанию занятием была кавалерийская подготовка. Проводил ее сам начальник заставы. Как впаянный, сидел он на золотистом жеребце. Жеребец перебирал тонкими сухими ногами, натягивал поводья. Мелекян тенорком командовал:

— Марш-марш!..

Пограничники один за другим на скаку рубили лозу, снимали шашкой кольцо с подставки, перемахивали через тальниковый забор. Очередь дошла до Тимофея. Продев лакированный ремешок фуражки под подбородок, чтоб не слетела на скаку, он вытащил из ножен клинок и хотел пришпорить лошадь, но Мелекян отрицательно помахал в воздухе рукой и подозвал Тимофея к себе. Тот, недоумевая, подъехал.

— Вы, товарищ Речкалов, пока займитесь другим. То, что делают остальные, вам еще не по плечу. Да и устали вы после первого наряда. Сейчас вы лучше потренируйтесь в правильной посадке. С вами будет заниматься старшина Ишков. Езжайте с ним на манеж…

Последними были два часа пограничной подготовки. Вчера начальник заставы провел по следопытству теоретические занятия, а сегодня старшина Ишков дополнял их на практике. Накануне, в разные часы, он проложил на учебном поле множество следов. Ишков прошелся по сухой и росистой траве, по твердому и мягкому грунту, в сапогах и в тапочках, с грузом и налегке. Одни следы были проложены нормальным шагом, другие бегом, третьи прыжками. Кроме того, старшина провел по полю коня, двух сторожевых собак и поросенка, которого откармливал Нажметдинов к первомайскому празднику.

Ишков неторопливо водил солдат по полю и показывал следы. Он их читал, как книгу. Заинтересованный, оживившийся, смотрел Тимофей на сплетение отпечатков ног, лап и копыт. Вот бы научиться, как старшина, определять следы, их принадлежность, давность, направление! Тимофей позабыл про усталость и не заметил, как истекли два часа.

…После ужина Лаврикин и Тимофей стали собираться в наряд: сегодня они шли на границу вместе. И тот и другой были недовольны этим. В молчании снаряжали они магазины к автоматам, готовили гранаты, ракетницы, подгоняли обмундирование.

«Четыре часа провести с этим Лаврикиным… ничего себе», — думал Тимофей.

На дворе стоял теплый вечер. Ветра не было. В небе, словно перемаргиваясь с огоньками в окнах заставы, мерцали крупные звезды.

Двигались той же тропой, что и вчера с Ишковым. Тимофей чувствовал нынче себя увереннее да и уставал поменьше. Мелькнула мысль: ничего, втянусь — дело пойдет.

Лаврикин шел, не обращая, казалось, на младшего своего наряда ни малейшего внимания. Но едва из-под ноги оступившегося Тимофея покатился камень, как он зашипел:

— Вы что, по бульвару гуляете? Кто так ходит?

— Я нечаянно, — сдерживаясь, ответил Тимофей.

— Прекратить разговорчики, — оборвал Лаврикин и пошел дальше.

Пройдя еще с километр, залегли в распадке. Ночная темь обступила со всех сторон. Теперь пограничники не столько наблюдали, сколько слушали. Не раздастся ли подозрительный шорох? Долго ничего не было, но затем до слуха донесся еле слышный крик. И даже не крик, а какой-то протяжный стон. Тимофей вздрогнул, обернулся к старшему наряда. Но тот лежал совершенно безмятежно. Не слышит, вероятно? Далекий стон повторился.

— Товарищ младший сержант, — зашептал Тимофей. — Чую, стонет кто-то…

— Кто стонет? — отрывисто спросил Лаврикин. — Что вы панику поднимаете?

— Человек, наверно, стонет. Прислушайтесь…

— Это, к вашему сведению, не человек, а филин, — раздельно произнес Лаврикин. — Тоже мне, пограничник… Филина испугался…

Тимофей не знал, что ответить. Ему было обидно за свою ошибку, за то, что Лаврикин так грубо его отчитывает. И в то же время он сознавал, что тот прав: я на самом деле растерялся, испугался.

На другой день в столовой, во время обеда, Лаврикин намеренно громко рассказал об этом случае командиру другого отделения сержанту Красинскому.

— Речкалов просто струсил, — закончил он.

— Струсил? — повел покатыми плечами Красинский, деловито обсасывая сахарную кость. — Скорей подрастерялся, молодой же солдат…

Разговор слышали все. Нажметдинов, выглянув в раздаточное окошко, в сердцах стукнул поварешкой. Тимофей поперхнулся борщом, покраснел, в голове застучало: «Зачем он так? Нет, я не трус…»

Он открыл рот, чтобы ответить Лаврикину чем-нибудь резким, злым, но от дверей раздался знакомый рокочущий баритон старшины Ишкова:

— К чему делать такие поспешные выводы, Лаврикин? Смел или труслив человек — на такой мелочи не проверишь…

— Правильно, — отозвался Нажметдинов и опять стукнул поварешкой — на сей раз от удовольствия.

Ишков уселся за общий стол, ему подали борщ. Он взял хлеб, ложку, однако прежде чем начать есть, сказал:

— Но ты, Лаврикин, надеюсь, растолковал Речкалову, как и когда кричит филин? И вообще о голосах птиц и зверей, об их повадках говорил с солдатом? Ты ж понимаешь, как это важно…

— Нет, не говорил.

— Жаль, жаль. Ну, тогда я расскажу хоть один случай. Слушай, Речкалов. Да и остальным не помешает. — Ишков звучно откашлялся. — Однажды нес я службу на берегу протоки. Лежу в дозоре на опушке, поглядываю, послушиваю. Засекаю: кукушка кричит. Что ж, кукушка. В здешних местах эта птица привычна. Про себя загадал: сколько лет жизни накукует? Кукушка прокричала три раза и смолкла. Меня, понятно, досада взяла…

Солдаты заулыбались, кто-то проговорил: «Натурально, охота подольше пожить». Ишков продолжал:

— Только успел я подосадовать, слышу: кукушка опять прокуковала три раза. И опять тишина. И опять кричит три раза. Кричит негромко, но внятно. Сомнение меня взяло: что она так кукует, будто по расписанию? О своих подозрениях сообщаю напарнику, он смеется: ерунда, мол. Все-таки я решил проверить. Пустился на хитрость. Приставил ко рту руки и крикнул трижды по-кукушечьи. Слышу: кукушка мне отвечает. Э, прикидываю, что-то тут не то. Еще раз перекликнулся с этой кукушкой. И вдруг в кустарнике затрещало. Оттуда человек прямо на нас. Взяли мы его. Оказался лазутчиком. Немного спустя таким же манером задержали и другую «кукушечку»… Вот как иногда бывает, Речкалов… Понял, друже?

— Понял, — ответил Тимофей.

— И ты понял, Лаврикин?

Тот пробурчал невнятное.

— Ну, то-то, — сказал Ишков и опустил ложку в густой наваристый борщ. — А сейчас будем подкрепляться. Харч уже остыл…

Пообедав, пограничники вышли из столовой. В ней остались только Ишков и Тимофей. Тимофей тоже пообедал, но медлил, не уходил, бросая взгляды на Ишкова. Выпив компот, тот потянулся за фуражкой:

— Спросить хочешь, друже?

— Хочу, если разрешите… Вот вы рассказывали, как нарушителей задержали… Когда это было?

— Года полтора с гаком назад, — подумав, ответил Ишков.

— А после этого… у вас были задержания?

— Нет, не было.

— А на заставе?

— И на заставе не было. У нас, друже, давно спокойно на участке…

— Вот как, — протянул Тимофей. — Спокойно… Так, чую, срок службы кончишь и в лицо живого нарушителя не увидишь…

— А тебе шибко хочется его, живого, встретить? — убирая со стола грязную посуду, шутливо бросил Нажметдинов.

— Хочется, — ответил Тимофей.

Ишков неторопливо и веско сказал:

— Возможно, и встретишь. Сегодня все спокойно и завтра все спокойно, а послезавтра, глянь, пожалует гость. На границе всякое бывает…

Перед вечером Ишков отправился на охоту, пригласив с собой Тимофея. Тимофей не был любителем охоты, но ему хотелось прогуляться, и он согласился. Ишков прихватил двустволку и вещевой мешок. Они пошли на озеро, находившееся в тылу заставы. Весенний перелет был в разгаре. Над головой проносились, тяжело рассекая воздух крыльями, дикие гуси и утки. Бесчисленными стаями плавали они и на оттаявшем озере.

Схоронившись в камыше, Ишков и Тимофей затихли. Ждать пришлось недолго. Вверху захлопали крылья. Ишков вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил. Гусь серым камнем полетел вниз. Через несколько минут показалась утиная стая, за ней вторая. Загремели выстрелы: Ишков стрелял влет без промаха.

— Хватит, друже, — сказал он чуть погодя. — Пошли до дому…

Они собрали в мешок трофеи — два гуся и семь уток — и зашагали к заставе. По пути им встретилась сверкавшая лаком «Победа». Когда они поравнялись, машина остановилась и из нее высунулся пожилой мужчина с седой клинообразной бородкой, волосы же из-под кепки торчали совершенно черные.

— Здорово, старшинка, — приветствовал он Ишкова. — Каково охотничал?

— Неплохо, Иван Кузьмич, — улыбнулся Ишков. — Куда направление держите?

— На четвертую ферму, паря. Там окот овец начался… Ну, будь здоров! Привет Мелекяну!

«Победа» поехала дальше, качаясь на ухабах.

— Кто это? — спросил Тимофей.

— Бакушев. Председатель здешнего колхоза «Пограничник».

— Бакушев? — переспросил Тимофей. — У него дочь есть? Таня?

— Есть. А ты уже успел узнать про это?

— Мы с ней в дороге случайно встретились…

Тимофей вспомнил озорное, смеющееся лицо девушки.

Странно, но почему-то всю обратную дорогу он думал о Тане Бакушевой.

После двухдневного пребывания в отряде, на партийном активе, вернулся капитан Мелекян. Едва лошади капитана и его коновода въехали в распахнутые ворота заставы, повалил снег, закрутил ветер — и понесло, понесло, словно Мелекян привез с собой непогоду.

Ох, эти весенние метели в Забайкалье! Начинаются они неожиданно, коварно. Смотришь — небо бездонное, чистое, пригревает солнце, дует ласковый ветерок. Но вот ветер резко усиливается, он уже воет, ревет, сшибает с ног. По небу ползут низкие, набухшие снегом тучи. Пройдет каких-нибудь полчаса, а непогода уже властвует вовсю: как в падучей, бьется ледяной ветер, несет снеговерть, вокруг темно, ничего не разберешь.

«Худо тому, кого застанет буран на дворе, — подумал Тимофей, прислушиваясь к завываниям ветра за окном. Стены казармы содрогались. — Сейчас каждый норовит укрыться под крышу, а тут сами идем. Что поделаешь, служба такая…»

И, поеживаясь, он стал готовиться в наряд.

Ну, и намучались они с Ишковым в этом наряде! Дозор был дневной, но тьма, как ночью. Ноги тонули в рыхлом, глубоком, по колено, снегу, ветер рвал одежду, швырял на землю, снежные хлопья секли лицо, забивали глаза, рот. В чащобе было тише, но на открытых местах доставалось. Черт бы побрал этот буран!

На заставу Тимофей возвратился полуживым. Он настолько ослабел и замерз, что пальцы не слушались и он не мог расстегнуть полушубок. Ишков подошел и, блестя плешиной, помог ему:

— Окоченел, друже? Да, намаялись мы. Треклятая погодка…

— Еще как намаялись! — с сердцем ответил Тимофей, стаскивая мокрые разбухшие сапоги. — А какой прок от того?

— То есть как это какой прок? — не понял Ишков.

— Да так… Мы маялись с вами, а нарушитель и не думал идти…

— А ты откуда знаешь, думал он или не думал? — насупил Ишков белесые брови.

— Я-то точно не знаю. Но участок-то наш спокойный, чуете?

— Чую, чую… Чую вот что: не понимаешь ты границы. Я тебе повторяю: сегодня спокойно и завтра спокойно, а послезавтра может такое завариться, понял?

Тимофей, не отвечая, ожесточенно протирал паклей разобранные части автомата.

Ишкову не понравился этот разговор: парень охладевает к службе. Ишков доложил начальнику заставы, тот ответил, что и отделенный жалуется на Речкалова: небрежно несет службу.

— Лаврикину-то особенно нельзя верить, — заметил Ишков.

— Конечно, — согласился Мелекян. — Но вам-то я верю… Короче говоря, надо разобраться в этом деле…

…Днем Тимофей, Нажметдинов и еще один пограничник были посланы патрулировать дорогу в районе Николаевки. Двигаясь по проселку, наряд, если это требовалось, проверял у встречных документы, осматривал автомашины.

Подошли к окраине села. Первая с краю изба была недавно отремонтирована. Под солнцем поблескивала некрашеная железная крыша. Изба и двор были обнесены забором, белеющим свежевыструганными досками. Два окна выходили прямо на улицу, под ними чернели кусты еще не распустившихся черемухи и дикой яблони.

Когда наряд поравнялся со двором, калитка со скрипом отворилась и на улицу вышмыгнула девушка. Это была Таня, Тимофей тотчас узнал ее. Только одета она была нынче по-иному: в темно-синее пальто и красный берет, а на ногах — те же желтые сапожки.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала Таня, щуря глаза.

— Здравствуйте, — вразброд отозвались пограничники.

Девушка пошла с ними рядом.

— В клуб иду. Сегодня у нас вечерком танцы под радиолу. Кто свободен — приходите, милости просим. Да и домой заглядывайте, я и папа всегда будем рады…

«Насчет папы не ручайся», — подумал Тимофей.

Девушка шутила, смеялась, по-озорному сверкала глазами. Тимофей был готов побиться об заклад, что Таня чаще, чем на других, взглядывала на него. Да и приглашение заходить не на него ли рассчитано? Таня не подавала виду, что Тимофей ей знаком, но он ясно видел, что она узнала его.

Пройдя квартал, девушка свернула к клубу:

— До свиданья, мальчики! Жду в гости!

И в упор посмотрела на Тимофея. Ему даже стало неловко, хотя в то же время и приятно.

«А что ж, можно и встретиться, — размышлял после на досуге Тимофей. — Все, чую, будет веселее…»

Через неделю ему удалось получить увольнительную в село. Надраив пуговицы, наваксив сапоги, попрыскавшись одеколоном, Тимофей направился в клуб. Он пришел рано — клуб был еще закрыт. Тимофей хотел сходить домой к Тане, но не решился и принялся изучать метровую яркую афишу у входа в клуб. Афиша извещала, что в двадцать часов состоится лекция о любви и дружбе, после лекции — танцы. Лектор был из области, афиша это подчеркивала. «Интересно, — подумал Тимофей. — Послушаем».

Постепенно начали подходить парни и девушки. Они с любопытством поглядывали на незнакомого рослого пограничника, переговаривались, щелкали кедровые орехи. Пришла сторожиха — хромая женщина с перевязанной щекой — и сняла замок с дверей. Вместе с другими Тимофей вошел в помещение. Зал был невелик, мест на сорок; стены украшены портретами, плакатами, монтажами. Тимофей усмехнулся: Таня постаралась. Он уселся у стенки под фотомонтажом «Миру — мир!»

Клуб заполнился быстро. На сцену, дробно стуча каблуками туфель, вышла Таня и объявила:

— Внимание, товарищи! Сейчас будет прочитана лекция на тему «О любви и дружбе». Читает лектор областного лекционного бюро товарищ Ключиков.

В зале жидко захлопали, когда на трибуну взобрался маленький, сгорбленный человек с морщинистым лицом и седой головой. Разложив перед собой толстую кожаную папку, Ключиков высморкался, а затем сказал:

— Многоуважаемые товарищи, разрешите мне приступить к своей актуальной лекции…

Говорил Ключиков однотонно, шепелявя, уткнувшись в бумаги. Он говорил о двух индивидах, вступающих в определенные отношения между собой, потом взялся приводить на эту тему высказывания разных деятелей в области политики, науки, литературы, искусства, образования, здравоохранения и даже физкультуры. На цитаты ушло минут тридцать, после чего лектор снова вернулся к «двум индивидам».

Зал, набитый молодежью, изнемогал от тягучей скуки. Но лектор, далеко не исчерпавший запас цитат, продолжал бубнить. Тимофей силился вникнуть в смысл произносимых лектором фраз и вдруг почувствовал, что его клонит ко сну. Тьфу ты, не хватало, чтобы уснул на лекции…

В задних рядах заскрипели скамьи, послышался шепот. Словно по сигналу, зал сдержанно загудел. Ключиков вскинул глаза и, мигом оценив обстановку, закруглился. Провожали его гораздо более дружными хлопками, чем встречали.

Тимофей поднялся со скамейки и стал возле стены. Парни убирали стулья и скамейки, освобождая место для танцев. В центре зала уже восседал, свесив чуб, первый на селе баянист Кеша Гворин.

Раздались звуки вальса, и пары закружились. Тимофей рассматривал танцующих, искал глазами Таню. Она танцевала в паре с какой-то толстощекой девушкой. Встретившись с ним глазами, она, к удивлению подруги, замешкалась, остановилась. Шепнула что-то толстощекой, та пронзительно — так и съест — посмотрела в сторону Тимофея.

Лавируя между танцующими, Таня подошла к Тимофею и протянула руку:

— Здравствуйте, Тимофей. Очень приятно, что пришли.

«Уже знает, как зовут», — поразился Тимофей, пожимая сухие, горячие пальцы.

Таня стала рядом, касаясь его плечом. Как тогда, в машине… Она глядела на Тимофея открыто, не стесняясь.

— Ну, как вам лекция? Не уснули?

— Чуть-чуть не приключился такой грех, — улыбнулся Тимофей.

— Да уж лектор… Что он, такой, понимает в любви? — Она взяла Тимофея за локоть. — Потанцуем?

Тимофей правой рукой обнял девушку за талию, и они закружились. Тимофей танцевал легко, уверенно. Таня, желая сделать Тимофею приятное, спросила, как у него успехи по службе. Наверное, он уже отличник? Тимофей, не ожидавший подобного вопроса, растерялся, но тут же нашелся, отшутился: «Это военная тайна». А какой он отличник, середнячок он…

Они танцевали вместе весь вечер. Достав в перерыве карманные часы, Тимофей ахнул: пора на заставу, увольнительная кончается. Таня перестала улыбаться.

— А я надеялась, вы меня проводите после танцев…

— К сожалению, не смогу.

— Ну, а в майский праздник придете в гости? Папа будет рад…

— К сожалению, также не смогу. У нас служба…

Таня отчужденно сказала:

— Не можете — и не надо. А домой меня проводит Кеша. Прощайте!

Она повернулась и, не оглядываясь, направилась к величественному гармонисту. Тимофей пожал плечами: какая муха укусила? И стал пробираться к раздевалке.

Мелекян следил за ходом занятий по огневой подготовке.

Над стрельбищем светило майское солнце. От нагретой земли шел пар. Зеленела молодая трава. Щурясь от солнечного света, Лаврикин скороговоркой сообщил солдатам условия упражнения и спросил:

— Ясно?

— Ясно, — не очень уверенно откликнулись из строя.

— Тогда приступим к стрельбе. Рядовой Речкалов, на огневой рубеж — шагом марш!

Отгремели выстрелы, и показчик позвонил из блиндажа по телефону, что в мишени Речкалова пробоин нет.

— Эх, вы, — Лаврикин выразительно посмотрел на Тимофея и хотел вызвать на линию огня очередного пограничника, но Мелекян приказал объявить перерыв. В отделении сержанта Красинского, которое занималось в тылу на пригорке изучением материальной части карабина, сразу же задымили цигарками.

— Товарищ Лаврикин, ко мне! — позвал Мелекян.

Лаврикин подбежал, козырнул, четко отрапортовал. Мелекян поманил его пальцем:

— Подойдите поближе… Вы знаете, почему Речкалов не выполнил упражнения?

— Знаю, — отчеканил Лаврикин.

— Знаете? Скажите.

— Потому что нерадивый солдат. Нет у него старания.

Мелекян поднял брови:

— А мне сдается, причина другая… Именно: вы лишь прочли условия упражнения, а практически ничего не показали. В результате у Речкалова была неправильная изготовка, да и за спусковой крючок он дергал при выстреле… О показе забываете, товарищ Лаврикин…

Когда вновь приступили к занятиям, Мелекян сам еще раз прочитал условия упражнения и взял в руки карабин. Опустившись на колено, опираясь о левый локоть, он быстро лег на землю. Проверил прицел. Разбросав ноги, плотно прижавшись к прикладу, стал целиться. Плавно, с затаенным дыханием нажал на спусковой крючок.

Из четырех пуль в мишень попали четыре.

— Вот так нужно изготавливаться и стрелять, — сказал Мелекян, вставая и отряхивая пыль с колен. — Теперь товарищ Речкалов стреляет…

Увы, и эти четыре патрона Тимофей сжег впустую. Лаврикин бегло усмехнулся, докладывая об этом начальнику заставы. Тот решил проверить солдата при помощи ортоскопа — специального прибора, показывающего правильность прицела. И тут выяснилось, что Тимофей брал низкую мушку и пули шли вниз. Мелекян показал ему, как брать правильную мушку, и на третий раз Тимофей выполнил упражнение.

— Вот и добились успеха, — удовлетворенный, сказал Мелекян. — Отныне так стреляйте всегда…

— Попробую, — довольно равнодушно ответил Тимофей и пошел в строй.

Мелекян проводил его задумчивым взглядом. Да, что-то с солдатом происходит. Спасовал перед трудностями пограничной службы? Ведь бывает и так: рвется человек на границу, мечтает о подвигах, а померзнет в нарядах в стужу, помокнет на дожде, поваляется в грязи, недоспит, устанет — и романтика пограничной службы, о которой он судил по красивым плакатам, его уже не влечет.

Не приключилось ли с Речкаловым подобное? Нет, не должно бы. Видимо, есть какая-то иная причина. Нужно поговорить с солдатом по душам.

Против ожидания Мелекяна, такой разговор состоялся вскоре — вечером того же дня.

Сгорбившись, Тимофей сидел на скамье у казармы и прислушивался к доносившимся со спортивной площадки смачным шлепкам мяча и азартным выкрикам волейболистов. Обычно он сам любил погонять мяч через сетку — рост позволял! — но сегодня не было настроения. Хотелось побыть одному.

В казарме кто-то звенькал на балалайке. Балалаечник был начинающий: сыграв два-три такта, он сбивался и брался сначала. Назойливая балалайка сердила Тимофея. Он не заметил, как к нему подошел начальник заставы.

— Виноват, товарищ капитан, — с запозданием вскочил Тимофей.

— Пограничник ходит без шума, — улыбнулся Мелекян. — Садитесь…

Они присели на скамью. Мелекян снял фуражку, пригладил кудри, спросил:

— Любуетесь закатом?

— Просто сижу, товарищ капитан.

— А я, признаться, люблю наблюдать закат. Знаете, вокруг все меняет краски, становится другим… Да и вообще люблю забайкальскую природу, привык, видно, к ней… А вам нравится тут?

Тимофей помедлил с ответом:

— Нравится. Но на Кубани красивее.

— На родине всегда краше, — живо подтвердил Мелекян. — Для меня Ереван — самый великолепный город на свете… Кстати, как там наша всесоюзная житница поживает? Пишут вам с Кубани-то?

— А как же! Вечор весточку получил от матери…

Мелекян спросил, о чем, если не секрет, пишет мать. Тимофей ответил, что не секрет, и передал станичные новости: колхоз поднимает около тысячи гектаров залежи, Фрося, сестра, выходит замуж за агронома Некипайло, скоро будут справлять свадьбу.

— Свадьба — это неплохо, — улыбнулся Мелекян. — Заявляю, как старый холостяк… Ну, а мамаша, часом, не интересуется, как идет ваша служба на границе?

— Интересуется…

— Напишите ей…

— А о чем напишешь? — сказал Тимофей. — Это раньше граница была боевая… А в настоящий момент — тишь да гладь да божья благодать… Писать-то не о чем…

«Ишь ты, божья благодать… Но дело проясняется», — подумал Мелекян и заметил:

— Спокойствие на границе — вещь относительная.

— Нет, не относительная! — с внезапной горячностью возразил Тимофей. — Ведь кто наш сосед? Новый Китай, наш друг!

— Ну и что?

— А то. С чего нам ждать из-за границы врагов, если там друзья!

Со спортивной площадки, шумно переговариваясь, оправляя на ходу гимнастерки, застегивая ремни, возвращались пограничники. Мелекян подозвал их:

— Вот, товарищи, у нас здесь интересная беседа завязалась. Товарищ Речкалов доказывает, что мы, пограничники, — лишние люди на китайской границе…

Пограничники недоуменно переглянулись, а Тимофей запротестовал:

— Я так не говорил, товарищ капитан! Я говорил, что у нас здесь соседи — друзья, большие друзья! Да кто ж об этом не знает. Вон даже, рассказывают, в колхоз к Бакушеву приезжала китайская делегация, опыт перенимать…

— Новый Китай — наш верный союзник и друг, — вставил Ишков. — Но при чем тут охрана границы?

— А при том, — уже не столь запальчиво сказал Тимофей. — Чего ж нам ждать из Китая к себе врагов? Это ж, чую, не турецкая граница… У нас спокойный участок — не только на заставе, во всем округе…

— Эге, — выступил вперед Нажметдинов, — вот как ты разбираешься в обстановке! А про сто миллионов долларов, отпущенных на шпионаж и диверсии против нас, ты знаешь? А про то, что гоминьдановское подполье работает на американцев, ты знаешь?

— Дельно говорите, товарищ Нажметдинов, — кивнул Мелекян. — К этому следует добавить еще одно. А разве через Китай американская разведка не может попытаться засылать к нам агентуру? Тем более, если мы будем охранять свой участок так, как советует товарищ Речкалов…

В группе пограничников фыркнули:

— Ну, уморил Речкалов!

— Начудил!

Тимофей вскочил:

— Ничего не начудил! Вот вы меня все убеждаете. А когда у нас на заставе было последнее нарушение границы? Полтора с лишним года назад! Вот!

Дежурный по заставе сержант Красинский вышел на крыльцо и трубным голосом оповестил:

— Выходи строиться на боевой расчет!

Солдаты, с разрешения Мелекяна, побежали в казарму. У скамьи остались Мелекян, Ишков и Лаврикин. Хмурясь, Лаврикин сказал:

— Этот Речкалов, товарищ капитан, просто-напросто разгильдяй. Еще рассуждать начинает. Посадить его на гауптвахту — сразу все понял бы…

— Неправда, он не разгильдяй! — Ишков рубанул воздух ладонью. — Он хороший парень. Ищет боевых дел, подвига. Но пока… ошибается… Не понимает, что граница всегда есть граница… А у тебя, Лаврикин, один репертуар: «разгильдяй», «на всю катушку», «на губу»…

— Меня в школе учили требовательности к подчиненным, товарищ старшина, — холодно сказал Лаврикин.

— Это не требовательность, а дерганье людей, если не сказать большего, — с непривычной для него резкостью проговорил Мелекян. — И вы оставьте это… А Речкалова мы сумеем убедить, что он заблуждается. Да и сама жизнь убедит…

Май на исходе гремел беспрерывными грозами. Но дожди были уже весенние, теплые. На окрестных сопках лиловым пламенем полыхали кусты цветущего багульника. Под окнами заставы — кипень распустившейся черемухи. Одевались зеленью тополя.

Снег стаял даже в самых тенистых, холодных местах, и на границе наступил так называемый период чернотропья.

Тимофей уже по-настоящему втянулся в пограничную жизнь. Теперь он не уставал смертельно в ночных нарядах, без труда переносил любые виды боевой учебы. Службу он старался нести исправно, но прежний огонек в нем все не разгорался.

…Закончились политические занятия, и пограничники высыпали во двор.

Кто свертывал папироску, кто уселся на скамейке, кто побежал размяться на турнике. Тимофей с Нажметдиновым сколачивали команды волейболистов, чтобы разыграть молниеносный турнир. Не успели они это сделать, как раздался требовательный крик дежурного:

— Речкалова к начальнику заставы!

Переглянувшись с Нажметдиновым, Тимофей поправил погоны, развернул широкие плечи и зашагал вслед за дежурным в канцелярию заставы. Приведя Тимофея, дежурный доложил и вышел.

— Садитесь, товарищ Речкалов, — указал Мелекян на единственный стул. — Я позвал вас на минутку…

Он походил по просторной комнате — от окна к двери, от двери к окну. Остановился возле Тимофея:

— Помните, товарищ Речкалов, наши разговоры о границе? Так вот, должен вам сообщить: вчера ночью на участке соседней заставы взят нарушитель. Нарушитель был вооружен, вступил с нарядом в бой. Даже тяжело раненный продолжал отбиваться…

Тимофей привстал со стула, изумленно раскрыв глаза. Мелекян остановил его жестом:

— Сидите, сидите… Нарушитель, как установлено, — матерый лазутчик. На китайской стороне он убил солдата Народно-освободительной армии и лодочника. Потопив у нашего берега лодку, двинулся в тайгу и напоролся на наряд…

Помолчав, Мелекян жестко добавил:

— Запомните: он мог появиться и на участке нашей заставы. И еще запомните: каждый лазутчик — это враг не только Советского Союза, но и Китая. Враги у друзей всегда общие… Хорошенько подумайте над тем, что я вам сказал…

Из канцелярии Тимофей вышел взволнованный. Вот это да! Вот на чьей стороне правда-то! Получается, что нужно смотреть не в оба, а в десять глаз.

Вечером Тимофей был на границе. Как и раньше, наряд прошел без происшествий.

Кроме того, что Нажметдинов не переваривал просивших добавку, у него имелась еще одна слабость: он писал стихи. Этим делом он чаще всего занимался на кухне, когда поблизости не было старшины. Мучительно морща лоб и шевеля губами, Нажметдинов вгонял непослушные слова в строфы.

Вечером, перед отбоем, он читал сочиненное Тимофею. Тимофея он выбирал по двум причинам: во-первых, тот был терпелив, а во-вторых, из-за своей неосведомленности в этой области не критиковал стихи, как это делал, скажем, Ишков. Критиков же Нажметдинову не требовалось, ибо он был уверен: если его стихи и не гениальны, то в крайности достойны быть помещенными в стенной газете. Но несчастье: стенную газету редактировал Ишков.

Увлечение поэзией для Нажметдинова было и сладостным и тягостным. Сладостным потому, что волновало предчувствием славы. Тягостным потому, что раздваивало его планы на будущее: идти работать после демобилизации в один из ресторанов Казани или податься в поэты? Окончательное решение вопроса не приходило, но на всякий случай Нажметдинов по примеру Александра Сергеевича Пушкина отпустил бакенбарды…

Бывало, что Нажметдинов читал стихи Тимофею и утром. Это происходило при условии, если повар вставал ночью кормить вернувшиеся с границы наряды и вынужден был бодрствовать полчаса или час. Именно в это время муза являлась к нему на кухню.

Так случилось и сегодня, в воскресенье. Едва успев раздать завтрак, Нажметдинов отозвал Тимофея к окошку и поспешно развернул измятый тетрадный лист. Оглянувшись вокруг — нет ли Ишкова? — он прокашлялся:

Прочитав, Нажметдинов, заранее торжествующий, спросил:

— Ну, как? Актуально?

— Актуально, — ответил Тимофей. — Но мне малость непонятно… Почему у тебя пограничник день и ночь не ест, не пьет?

— Почему? — озадаченно переспросил Нажметдинов, не ожидавший, что и Тимофей начнет наводить критику. — Потому, что граница — это не ресторан «Волга»!

Оба замолчали и посмотрели в окно. С рассвета накрапывал дождь, но сейчас, часам к десяти, небо прояснилось, выглянуло солнце.

«Воскресник состоится», — решил Тимофей.

Дело в том, что колхоз «Пограничник» осваивал под посевы несколько новых участков земли. На больших массивах корчевку пней производили машинами, а на маленьком участке у сопки Голубиковой молодежь колхоза решила корчевать вручную. На этот-то воскресник и собирались идти пограничники со Сторожевой, чтобы помочь колхозным комсомольцам.

Когда совсем прояснилось, старшина Ишков скомандовал:

— Кто на воскресник — выходи!

Пограничники — кто с лопатой, кто с киркой, кто с топором — вышли во двор. Там их поджидал Мелекян. Он весело сказал:

— Ну, товарищи, не ударьте лицом в грязь. Покажите свою хватку!

Пограничники подошли к сопке Голубиковой одновременно с колхозниками. Быстро разбившись на группы, заработали. В одной из групп, трудившихся у кустарника, Тимофей увидел Таню. Она оттаскивала с толстощекой подружкой выкорчеванные парнями пеньки и временами посматривала в сторону Тимофея. «Приметила», — подумал тот и, крякнув, ударил киркой по обгорелому пню.

Вскоре на машине подъехал Бакушев. Он потрогал свою клинообразную седую бородку и, оценивая ход работ, похвалил пограничников, сказал Ишкову:

— Через полчаса, старшинка, подброшу сюда пару подвод. Возить пни, сучья… Веселей так будет…

Работая, Тимофей украдкой наблюдал за Таней. Она ходила вяло, не смеялась, не шутила, была скучной, не похожей на себя. Один раз они столкнулись взглядами, и Таня улыбнулась, но не прежней озорной улыбкой, а робкой, неуверенной. И от этой неожиданной улыбки Тимофей почувствовал какое-то острое желание немедленно подойти к девушке. Но как это сделать?

Как набат, поплыл рельсовый звон, оповестивший о перерыве на отдых. Тимофей, в нижней рубашке, утирая мокрый лоб, уселся на зеленой траве около кустов багула. Нажметдинов лег на разостланную шинель, запрокинул голову и принялся смотреть в небо, по которому кучерявились белые облака: он обдумывал новые стихи. Тимофей сидел, обхватив колени, покусывая былинку.

В кустах зашуршало, и оттуда выглянула толстощекая девушка, подруга Тани. Она знаками подзывала к себе Тимофея.

— Ты, Ахмед, полежи, я сейчас, — сказал Тимофей, поднимаясь.

— Давай, давай, — отозвался тот, не поворачивая головы.

Когда Тимофей приблизился к девушке, она округлила глаза и прошептала:

— Иди вон к той сосенке. Таня ждет…

И скрылась в кустах. Тимофей зашагал к сосне. Через десяток шагов он увидел белый платок Тани. И вдруг заколебался: «Не повернуть ли назад? Что у нас с ней может быть? Не блажь ли это?» Но Таня сама уже шла навстречу Тимофею, не поднимая глаз, все с той же робкой улыбкой.

— Не сердись, Тима, что я тогда в клубе… Не могу без тебя.

Тимофей, смущенный, покрасневший, не знал, что сказать. А Таня неожиданно обняла его, крепко поцеловала в губы и, закрыв лицо, бросилась наутек.

Тимофея будто жаром обдало. Фу… Черт, а не девка. От такой голову потеряешь.

Медленным шагом он вернулся к Нажметдинову. Повар, вероятно утомленный творческими муками, спал. Во сне он блаженно ухмылялся.

— Проснись, Ахмед, — толкнул его в бок Тимофей.

Нажметдинов сел, протер глаза. И вдруг начал ругаться:

— Зачем разбудил? Кто тебя просил? Ты представляешь, что я во сне делал? Я девушку целовал! А-а, какая девушка! А ты разбудил… Кто просил?

— Я же не знал, Ахмед. Прости, — пряча улыбку, сказал Тимофей.

— Прости, прости, — по обыкновению быстро смягчился Нажметдинов. — Ладно… Зачем будил?

— Рассказать хотел… Да, чую, не стоит.

— Говори! — приказал Нажметдинов.

— Меня сейчас девушка поцеловала. Не во сне, наяву…

Нажметдинов защелкал языком:

— Счастливый ты человек!

— Счастливый? Не знаю, — сказал Тимофей.

Призывая к работе, ударили в рельс.

Незаметно наступил август, запылил на всех путях-дорогах. Днем в окрестных лесах одуряюще пахло настоенной на жаре хвоей. В поле под горячим ветром братски жались друг к другу колосья пожелтевшей ржи. Подсолнухи на огородах с рассвета до заката по-солдатски держали равнение на солнце. И совсем не соответствовал августовскому теплу и свету по-зимнему зябкий свист малиновки, прижившейся в ближнем колке.

Ишков жадными глазами оглядывал все кругом: он шел дозорной тропой в последний раз. Итак, кончился тот срок службы на границе, который определен ему воинскими законами. Последний наряд — и получайте, товарищ старшина, документы о долгосрочном отпуске и требование на проезд в жестком вагоне. До свидания, товарищ старшина, не забывайте нас!

Да, не забудешь ни этих мест, ни товарищей. Сколько тут хожено зимой и летом, ночью и днем. Было все: мерз, мок, в жару изнывал, недосыпал! Эх, забайкальские края, стали вы родными, близкими для пограничника, привык он к вам, полюбил вас.

Ишков мог бы остаться в Забайкалье. Мелекян предлагал ему перейти на сверхсрочную службу. Председатель колхоза Бакушев обещал устроить Ишкова по специальности — комбайнером в МТС. Только оставайся, срубим избу, подыщем невесту, погуляем на свадьбе. Но в том-то вся загвоздка, что невеста у Ишкова уже есть, ждет его домой на Алтай.

После ужина на заставе состоялся вечер песни. Загудели басы, залились тенора. Ишков спел «Всю-то я вселенную проехал», Нажметдинов исполнил татарскую песню, Мелекян — армянскую. Звучали украинская, казахская, грузинская песни. В заключение хором спели про то, как по диким степям Забайкалья тащился бродяга с сумой на плечах…

Это было последнее мероприятие, проведенное секретарем комсомольской организации заставы Сторожевой Ишковым.

…Утром, чуть свет, едва громкоголосые пичуги на тополях вокруг заставы сыграли подъем, к воротам подкатил грузовик. Из кабины вылез Паршин — тот самый, который привез на Сторожевую Тимофея. На крыльцо казармы вышел Ишков.

— Ну что, поехали, товарищ старшина? — спросил шофер, постукивая сапогом по шине: не спустила ли?

— Давай, друже, чуток задержимся, — попросил Ишков.

— А что такое?

— Да, понимаешь, у нас на участке сегодня ночью дельце случилось… Пойди в казарму, там все узнаешь подробно…

После заката погода испортилась: куражится ветер, по небу бродят косматые тучи, в разрывы между ними иногда пробивается тусклая луна.

Таня вернулась из клуба поздно, после киносеанса. Включила свет — словно огромной ладонью стерло темноту в комнате. Отца дома не было: уехал на совещание в районный центр. Садясь в машину, отец не переставал ругаться: зачем ему ехать на это совещание? В райисполкоме собирали для накачки председателей колхозов, отстающих с уборкой урожая, а «Пограничник», слава богу, рассчитался по всем статьям. Но председатель райисполкома распорядился категорически: всех собрать, всех подстегнуть полезно. Вот и поработай с таким руководителем.

Без отца Таня всегда скучала. Она была к нему так привязана, быть может, оттого, что выросла без матери, утонувшей при купании в озере, когда дочери не было и года. Бакушев, жалея дочь, остался вдовцом. Так и жили они уже двадцать лет вдвоем.

Таня села у стола, раскрыла книгу. Но читать не хотелось. На сердце было тоскливо, одиноко. Теперь такое настроение у нее было частым. Таня понимала, откуда оно: Тимофей. Если бы раньше ей сказали, что можно так влюбиться, она бы засмеялась. Еще чего не хватало! Она шутила с парнями, заигрывала, озорничая, даже целовалась, но все это было не то. А вот теперь этот пограничник вошел в сердце, вошел прочно, может, навсегда. Почему случилось так — Таня не могла понять. Да и не это ее мучило. Мучило другое: нравится ли она ему хоть немножко?

Подперев голову кулаками, Таня закрыла глаза. На дворе непогодь разыгрывалась: ветер уже свистел, завывал, в окна стучали в испуге ветки яблонь и черемухи. На минуту Тане почудилось, что в ставню стучат не только ветви. Отец? Нет, он стучит в дверь, да и не должен он так быстро обернуться.

И вдруг ее сердце сильно забилось: Тимофей! Она сознавала, что нелепо ожидать его в такой час, но чувствовала: это он.

Таня взглянула на окно, послушала. Ухо поймало короткий, трехкратный стук. Она живо встала, заскрипев задвижкой, отворила дверь и вместе с промозглым ветром впустила в избу позднего гостя.

Это был мужчина лет тридцати, с худощавым, заостренным книзу лицом, слегка сутулившийся. На нем — серый коверкотовый плащ и такая же кепка.

— Добрый вечер, хозяюшка, — сказал мужчина, застенчиво улыбаясь… — Простите за поздний визит, но так получилось…

— Здравствуйте, — Таня не скрывала разочарования. — Прошу: проходите сюда…

— Ох, наслежу я вам своими сапожищами, — с мягким смешком заметил мужчина и шагнул к столу. С его одежды струйками стекала вода.

— Ничего, ничего, я подотру… Что на улице, дождик?

— Еще какой! Недавно припустил. Вот прислушайтесь…

Действительно, по крыше мерно колотил ливень.

— Одни дома скучаете? — спросил мужчина, оглядывая комнату.

— Да… Отец еще не вернулся. Вы, вероятно, к нему?

— К нему. Но если его нет, то вы, может статься, дадите мне справку. Видите ли, я думаю с попутной машиной добраться до Шелопугино. А у вас из колхоза ходят туда машины. Вот подвезли бы…

— Завтра как будто идут две машины в Шелопугино. Но раненько — часа в четыре утра…

— Ого, — засмеялся мужчина, — рановато. Всех снов не успеешь пересмотреть. Правда, я не возражал бы, чтоб уехать сейчас. Срочное задание. Но выбора, как говорится, нет. Придется ждать…

Он сидел напротив Тани и смотрел на нее открытым, улыбчивым взором. Таня тоже посматривала на него. Мужчина был ей не знаком, прежде она не встречала его. Приезжий, что ли? Будто угадывая ее мысли, мужчина конфузливо сказал:

— Ох, и память у меня! Сижу, разговариваю, прошу подвезти, а представиться забыл. Виталий Фомич Порываев, геолог. Тут у нас недалеко работает геологоразведочная партия. Я оттуда, — он порылся в карманах. — Чтоб знакомство было настоящим, вот мои документы: паспорт, пропуск в пограничную зону, профсоюзный билет… Граница как-никак…

— А профбилет зачем? Его не надо, — сказала Таня, знакомясь с документами. Они были оформлены правильно. — Значит, едете на перекладных?

— Выходит, так… Ну, не буду вас больше задерживать. Спать, наверное, хотите? Да и я пойду в заезжую вздремну…

Он надел кепку. И в этот момент Таня увидела у него на плаще у плеча свернувшуюся змеей травинку. Она пригляделась: болотник! Так называл народ траву, которая росла в заболоченной низине возле речки. Но ведь река — это граница, что мог там делать геолог ночью? Странно…

— Ну, спокойной ночи, — сказал мужчина, поднимаясь. — Большущее спасибо…

— Погодите! — Таня была готова поклясться, что глаза мужчины на какое-то мгновение блеснули настороженно. — Постойте! Я хочу вам показать свою находку, подобрала тут один минерал… А то когда еще встречу геолога?

— Пожалуйста, к вашим услугам, — ответил тот.

Таня неспешно встала со стула, вышла в соседнюю комнату. Снимая со стенки ружье, она подумала: «И эта травинка и настороженность — не пустяк. Лучше задержать — и на заставу. Там во всем разберутся… Окажется все в порядке — извинюсь…» Таня зачем-то поправила ремень. Ружье… Но патронов к нему нет. Под старость отец забросил охоту. Да шут с ними, с патронами, была не была.

Два черных ствола косо взглянули на гостя. Он, подчиняясь окрику, потянул вверх руки. Но тут же с бранью, разом отпрянув, метнулся к девушке. Они сцепились, упали.

Мужчина, ярясь, тянулся к горлу. Таня отбивалась, кусалась. Теряя последние силы, хрипло вскрикнула:

— На помощь! Помогите!

Часы на квадратном комоде в переднем углу отбили двенадцатый час.

…Тимофей, неожиданно для Лаврикина, опустился на колени, припал к рыхлой почве:

— Смотрите, товарищ младший сержант!

— Что там? — Лаврикин подошел, нагнулся.

Луч следового фонаря вырвал из темноты кусок супесчаной земли с ясным отпечатком человеческой ступни. След был крупный, мужской, слегка заметенный бурым песком. Лаврикин почувствовал, как слабеют у него ноги.

— Вы считаете, что это… чужой след? — спросил он осипшим от волнения голосом.

— Конечно, — тоже волнуясь, прошептал Тимофей. — Пограничники поодиночке на границе не ходят…

Мигая длинными ресницами, Лаврикин присмотрелся:

— След ведет за границу…

— По-моему, наоборот. Это уловка: как рак, двигался — спиной вперед…

— Неужели?

— Чуете, носок-то как вдавлен? Сильнее, чем каблук. А при нормальной ходьбе наоборот…

— Это верно. Но след свежий…

— Да, нарушитель поблизости…

Лаврикин непроизвольно вздрогнул. Что это? Он трусит? Только бы не заметил этого Речкалов. Громче, чем нужно, Лаврикин скомандовал:

— Вы замерьте след. А я дам ракету…

Тимофей измерил длину и ширину следа веревочкой, обратив внимание на то, что след левой ноги отличался от следа правой: на подметке царапина в виде скобки.

Лаврикин, помешкав, выстрелил из ракетницы. Взлетела ракета, и деревья и кусты зажглись мерцающим светом.

Сигнал на заставу дан, теперь вперед по следу! Пограничники почти бежали по бурелому, по ямам, кручам, камням. Ветер, колючий, как хвоя, бил в лицо, спирало дыхание.

След то нырял в чащобу за сопкой Змеиной, то подводил к самой реке, терялся у берега, чтобы найтись совсем вдалеке. Нарушитель был опытный: он петлял по лесу, прыгал с кручи в сторону, ветками заметал свой след.

Лаврикин стал отставать. Он не смел себе в этом признаться, но его страшила встреча с нарушителем. И он старался отдалить эту встречу.

— Давайте нажмем! — обернулся к нему Тимофей. — Наверно, уже недалеко…

— Понимаете, что-то с сердцем. Выдохся…

«Выдохся? Ты ж спортсмен», — подумал Тимофей.

Ветер, швыряясь песком и галькой, дул все свирепее. Резанул проливной дождь. Дождевая завеса была плотной и острой, как стекло. Ливень грозил размыть след, и тогда уж нарушителя найдешь лишь со служебной собакой. Необходимо было торопиться.

— Крепитесь, товарищ младший сержант, — подбадривал Тимофей. — Еще немного…

Мокрых от дождя и пота, след вывел их к Николаевке, к крайней избе.

— Это дом председателя колхоза, — тихо сказал Тимофей.

— Да, здесь живет Бакушев, — подтвердил Лаврикин.

Нужно было что-то предпринять, а он стоял и ждал, надсадно дыша. Нервный озноб прошел по спине. Надо идти в избу, но там нарушитель. Влепит в тебя пулю или саданет финкой — и прости-прощай физкультура и спорт…

Тимофей выжидательно уставился на Лаврикина. Скрывая дрожь, Лаврикин с трудом выдавил из себя:

— Речкалов… вы это самое… заходите в избу… А я здесь… буду вас поддерживать…

Тимофей вскинул голову, посмотрел отделенному прямо в глаза и, прижав автомат, толкнул дверь сапогом. Незапертая, она распахнулась.

Вбежав в комнату, Тимофей увидел барахтающихся на полу людей.

— Стой! Руки вверх! — крикнул он.

С пола, сбычившись, поднимался мужчина в сером плаще. Женщина — Тимофей с тревогой узнал в ней Таню — продолжала лежать, постанывая: изо рта у нее вытекала струйка крови.

Еще не выпрямившись, мужчина прыгнул к Тимофею. «Стрелять или нет? — мелькнула мысль. — Нет, можно угодить ненароком в Таню». Тимофей ударил прикладом нападавшего, но тот успел обхватить его руками за талию. Они повалились. Катаясь, Тимофей норовил прижать врага к полу, а тот пытался вытащить нож, который висел у пограничника на поясе. Врагу удалось выдернуть из ножен финку, и он пырнул Тимофея в грудь. Но удар получился неточным, нож, скользнув, лишь порезал плечо. Тимофей, изловчившись, ударил нарушителя прикладом по затылку. И в эту самую секунду в дверях появился Лаврикин. Бледный, с прыгающей челюстью, он выкрикнул:

— Стой! Стрелять буду!

— Не надо стрелять, — сказал, вставая, Тимофей. — Свяжите этого типа…

Таню уложили на диван, накрыли одеялом. Тимофей подошел к задержанному, снял с него левый сапог. Осмотрев подошву, показал Лаврикину:

— Чуете, вот эта самая царапина — скобка… У, сволочь! — он замахнулся на нарушителя сапогом и хотел выразиться поэнергичнее, но вовремя вспомнил про Таню.

…Осень выжелтила березовые листы, и на сопках среди зеленой хвои вкраплены теперь золотые пятна березняка. Вот-вот начнется листопад. В воздухе лениво летают паутинки. Безветрие. Тишина.

Тимофей в новеньком, отутюженном мундире шагает прямо по целине от заставы к селу. Он торопится, ему надо скорей к Тане: во-первых, передать ей привет от Ишкова, приславшего первую весточку с Алтая, а во-вторых, просто повидаться.

Освещаемый не по-сентябрьски теплым предзакатным солнцем, Тимофей уходит все дальше и дальше, но долго еще маячит вдалеке, посреди высокой порыжевшей травы, его зеленая фуражка.