Меж двух океанов. 1961

ЮКАТАН — ПОСЛУШАЙТЕ, КАК ОНИ ГОВОРЯТ

Город пылал, пораженный сотнями огневых ударов; над крышами домов и шпилями башен метались клочья едкого дыма. Мутное февральское солнце безуспешно пыталось вызвать на лицах людей улыбку. Около полудня опять завыли сирены и загнали все живое в щели, в унылую полутьму бомбоубежищ.

Как бесконечно далеки были в те минуты «Новые края», заколдованные в книжку с пальмами на обложке! Как безнадежно недоступны были эти полные очарования края, отмеченные хотя и романтичной, ко тем не менее здравой мечтательностью вечного искателя приключении Г'аллнбуртона! Безумно смелое плавание через Панамский канал, паломничество по следам Кортеса, драматическое восхождение на легендарную гору Попокатепетль, прыжок в священный колодец майя, в который они некогда бросали невинных девушек, вымаливая влагу у бога Дождя.

Мучительную боль причиняли эти недоступные края, в то время более далекие, чем солнце и звезды. Снаружи вторично взвыли сирены, можешь захлопнуть книжку и снова вылезть из катакомбы в шестой год нацистской оккупации. В узком колодце Целетной улицы послышались удары староместских курантов.

…А теперь, спустя много лет, приятные голоса колоколов раздаются на авеннде Хуарес, звучат с кафедрального собора на Сокало, и снова, как тогда, на улице полдень. До отплытия парохода из Веракруса остается около трех недель. И в них нужно втиснуть кое-что поважнее, чем романтические паломничества. До легендарного Юкатана по прямой ровно тысяча двести километров. Теперь вовсе не обязательно добираться до империи майя пароходом, поездом и верхом, ведь для этого существует авиакомпания «Мехи-кана де авиасьон».

— Завтрашний самолет в Мериду уже переполнен, но вы можете лететь послезавтра.

— Знаешь что, Мирек, поскольку ты теперь осиротел, мы полетим с тобой, — сказали Иван и Либуша, только позавчера прилетевшие в отпуск в Мексику из Вашингтона, где они работают в посольстве. — Если мы тебе не помешаем…

— Наоборот, вы мне поможете при киносъемках. А то мне придется всю аппаратуру оставить дома!

— Ладно, значит послезавтра в пять на аэродроме!

— Футляр с камерой восемнадцать килограммов, чемоданчик с объективами и запасом пленки девятнадцать, штатив девять, аккумулятор шесть. Всего пятьдесят два килограмма на троих, можно будет провезти без доплаты.

— Ручной багаж возьмем с собой в кабину, через шесть часов мы будем в Мериде.

Чаша Долины Мехико где-то очень глубоко, сверкающая поверхность озера Тескоко озорно пускает зайчиков в глаза пассажирам левого ряда кресел, которые с высоты любуются удаляющимся городом. Тем временем справа уже надвигается куда более интересное зрелище: курящаяся гора Попокатепетль и Белая женщина — Истаксиуатль. Облака вежливо удалились со сцены, Попокатепетль демонстрирует белую бахрому своего снежного покрывала, полоснув при этом по глазам лимонной желтизной, которой он устлал свой кратер, неисчерпаемый склад чистейшей серы. Вдоль горизонта проплывает гигантская гора, которая, пожалуй, держит мировой рекорд по количеству совершенных на нее восхождений. Со времен, когда испанцы открыли этот бесценный клад в глубине дымящейся горы и принудили ее к соучастию в производстве огнестрельного пороха, сеявшего смерть среди ацтеков, из кратера Попокатепетля было добыто более миллиона тонн серы! Превращенные в рабов индейцы совершали ежедневные восхождения на высоту 5 450 метров и затем по сыпучему пеплу съезжали на самое страшное из всех, какие только существуют, «место работы», в кратер. Набрав там в мешки по двенадцати килограммов серы, задыхаясь в сернистых испарениях, непрерывно поднимавшихся из чрева вулкана, они опять карабкались к его краю, голодные, замерзшие, полузадушенные серной пылью. Массовый альпинизм, массовая смерть.

И еще один горный великан входит в число зрелищ во время полета к побережью океана: царица мексиканских гор — Орисаба, Звездная гора, Китлатепетль, как ее по сей день называют индейцы. Она стоит вся закутанная тучами. Сегодня неприемный день…

Крутой спуск с поднебесной высоты шесть тысяч метров, и вот уже горизонт заснял яркой синевой. Океан. Крошечные скорлупки бороздят его зеркальную поверхность, оставляя за собой клип ряби. Мачты ощетинившихся портовых кранов зло бросаются нам навстречу. Крен вправо, и мы приземляемся. Веракрус. Огненное дыхание пылающего ада ворвалось в самолет через раскрытую дверь, до обморока влажная жара приморских тропиков рвется в легкие, которые еще полтора часа назад вдыхали свежий горный воздух.

Вторая посадка на побережье в Вильяэрмосе, в центре болотистых наносов Грихальвы и Усумасинты. И, наконец, Юкатан.

Мерида — чудесный город, со славной историей. С окрестностей Мериды конкистадоры начали свои разведывательные действия. Мерида — центр оживленной торговли хенекеном, который сразу же за околицей Юкатана принимает название «сизаль» по имени небольшого причала на северо-западе от Мериды. Весь город ходит в белом, словно в праздник. Но эта мода продиктована солнцем: чем белее твоя одежда, тем меньше одолевают тебя его лучи. Рука сама тянется к футляру с камерой, такое здесь множество интересных лиц, столько прелестных уголков. Однако лучше надвинуть шоры на глаза, как у лошади, и галопом мчаться к цели, к пирамидам майя. Обратный самолет ждать не будет!

Уже темнело, когда после трехчасовой тряски мы выгрузили вещи у входа в маленькую гостиницу «Виктория» в Чичен-Итса. Давала себя знать сильная усталость, вызванная гонкой предыдущих дней и сегодняшним путешествием.

Самое лучшее сейчас — умыться и в постель.

— Разбудите меня около полуночи. Только не забудьте!

— Como по, senor, — пробормотал швейцар и удивленно покачал головой.

Ночь была трепетно-светлая, месяц плыл высоко в безоблачном небе, ни один лист не шелохнулся. Лишь со всех сторон отдаленно доносился концерт сверчков, то здесь, то там совсем рядом раздавался короткий треск цикад, который тут же испуганно обрывался. Под ботинком заскрипел камешек. Теплый сырой воздух, окутавший все кругом, время от времени приходил в движение от легкого ветерка, и всем вокруг овладевал щекочущий аромат джунглей и мечтательное очарование окружающей обстановки. Нигде никаких сторожей, охраняющих сокровища майя от грабителей, ни одного назойливого гида вроде тех, что встречали нас у подножья величественного Хеопса, никаких дьяволов в белых галабеях, навязчивых, готовых в любую минуту дня и ночи ограбить пришельца, отняв у него последний пиастр и романтику одиночества.

Под действием какого-то чудотворного круговорота судьбы полная луна опять стояла в зените, как стояла она тогда над каменными пирамидами и текущим Нилом, над хрустальным миражем экваториальных ледников Килиманджаро, над полуночной лунной радугой, опиравшейся на шумящие воды Замбези. Ну, так давай же, драгоценный мираж, возьми на себя роль чичероне, веди одинокого ночного путника! Он не стал заглядывать в карту, он не хочет знать, где север, а где запад, он хочет одного: бродить где попало волшебной ночью и стать кинооператором, которому обеспечена полная неприкосновенность и которого пригласили индейцы майя заснять их самые фантастические обряды.

Пятна шкуры ягуара, брошенной на землю лунным сиянием и тенями листьев, вдруг шевельнулись, и из дорожной пыли поднялся воин, одетый в эту шкуру, держа в руке палицу, усаженную острыми обсидиановыми шипами. Он распахнул ворота в каменной стене и охотно впустил во двор запоздалого гостя. Двор был полон бронзовых от загара мужчин в пестрых одеждах с замысловатыми орнаментами и отливающими зеленью ожерельями из нефрита. Некоторые из них были босы и почти голы, лишь бедра их опоясывали веревки из хенекена, поддерживавшие узкие полосы ткани. У других ноги были обуты в красные сандалии с высокими щитками, предохранявшими подъем ноги, икры оплетали полосатые подвязки с побрякушками, головы украшали уборы с золотыми пряжками и переливающимися зелеными перьями священного кетсаля, которые при каждом шаге трепетными волнами ниспадали им на плечи.

Только теперь пришелец, пораженный этим захватывающим зрелищем, обратил внимание на пирамидальное сооружение, которое справа от площади, заполненной народом, словно застывший каскад, поднималось к небу. На вершине пирамиды возвышался храм, окруженный пылающими огнями, по широкой лестнице поднималась процессия людей. Она, словно змея, вилась из края в край, издали напоминая гигантского удава, ползущего вверх. В голове процессии, которая в это время как раз приближалась к вершине пирамиды, шагали наиболее богато одетые мужчины, чьи одеяния и головные уборы сияли переливчатой зеленью, пурпуром и янтарной желтизной; золото их браслетов и пряжек отбрасывало ослепительные блики, сквозь шуршание шагов был слышен звон колокольчиков.

— Человек, идущий позади шестерых верховных жрецов, сейчас будет принесен в жертву богам, — шепнул гостю человек в шкуре ягуара, сопровождавший его от главных ворот и прокладывавший ему теперь дорогу сквозь притихшую толпу, чтобы вовремя успеть к началу зрелища. — Это пленник. Год назад за физическую красоту жрецы избрали его и стали готовить к высокой чести, которая его ждет. На рассвете он простился с четырьмя своими возлюбленными, с которыми в последний месяц по очереди разделял ложе. Он уже примирился со своей участью.

В этот миг жрецы бросили в жертвенный огонь по горстке копала, повернулись и все одновременно схватили юношу, сорвали с него дорогие одеяния и положили на выпуклый жертвенный камень. Двое жрецов крепко ухватили его за руки, двое других — за ноги, пятый откинул его голову назад, в воздухе мелькнуло лезвие обсидианового ножа и вонзилось в грудь несчастного, забившегося в чужих руках. В это мгновение толпа собравшихся, в гробовой тишине зачарованно наблюдавших за страшным обрядом, издала крик, словно исторгнутый из одной груди. Верховный жрец вырвал из тела жертвы еще бьющееся сердце и вознес его на ладонях к небу. Затем он торжественно обернулся и швырнул сердце в лицо бога Кукулькана, Змеи с птичьим опереньем, который каменным взглядом наблюдал происходящее.

Жрецы опустили тело, все еще бившееся в конвульсиях. Оно метнулось через край крутой лестницы и, страшно кувыркаясь, покатилось вниз на глазах застывшей в ужасе тысячеголовой толпы…

Спугнутая шагами запоздавшего ночного гостя летучая мышь вылетела из темноты жертвенного храма, и… видение вдруг растаяло. Золотой диск луны под тяжестью ночи укатился к западу. Прямо под ним, над бесконечно ровным горизонтом поднимались две титанические стены, перед которыми стояла какая-то часовня.

Вскоре воин в шкуре ягуара появился вновь, на этот раз на склоне пирамиды, в том месте, куда только что скатилось разбитое тело.

За гигантскими стенами, в сторону которых человек в шкуре ягуара молча направился, слышался отдаленный шум множества голосов. В том же направлении двигались и небольшие группы опоздавших, и, судя по тому, как они торопились, можно было предположить, что там опять происходит нечто необычное. И действительно: обе высокие стены, напоминающие крепостные валы, сверху были усеяны тысячами зрителей. Они сидели почти неподвижно, в большинстве своем держась за плечи друг друга, чтобы не сорваться с узкого верха стены. В близлежащем конце восточного вала находилась часовня, вход которой подпирали две могучие колонны в виде Змеи в птичьем оперении. Пасть ее с оскаленными зубами была обращена на запад. Колонноподобное тело, испещренное разноцветными загадочными орнаментами, вздымалось вверх, а хвост, словно крюк, выступал вперед, поддерживая тяжелый каменный свод. На ступенях перед часовней несколькими рядами стояли вельможи и жрецы, ожидая знака верховного жреца. А он в это время завершал обряд жертвоприношения благоухающих цветов, кукурузы и фруктов в невысоком храме, стоящем в передней части площади, ограниченной обеими высокими стенами.

В отличие от предыдущего страшного зрелища теперь среди зрителей находилось много женщин. Их одежда была проще, чем на мужчинах, были они в большинстве своем босы, с обнаженной грудью. Вдруг верховный жрец быстро обернулся и воздел руки к небу. По этому знаку из часовни выбежала группа рослых молодых мужчин со стянутыми узлом волосами. Бедра их были охвачены разноцветными шнурами, к которым прикреплялись лишь переднички различных цветов, достаточно узкие, чтобы не мешать бегу.

— Приверженцы бога Дождя сейчас вступят в схватку со сторонниками бога Ветра, — зашептал пятнистый и чуть заметно улыбнулся. — У защитников Дождя переднички синие, люди Ветра в красных. Игра называется тлачтли, мы научились ей у тольтеков, во время их пришествия из Долины Анауаку.

Тем временем верховный жрец бросил в центр поля круглый предмет. Как ни странно, но он тотчас же отскочил от земли. Человек в шкуре ягуара, от которого не ускользнуло удивление гостя, снова наклонился к нему и произнес:

— Это шар из чудесных белых слез, которые роняет священное дерево, если его ранить. Игрокам разрешается отталкивать мяч только локтями, коленями и бедрами. Они не смеют касаться его ни ладонью, ни ступней, за это их карают смертной казнью. Побеждает команда, которой удастся забить шар в одно из двух каменных колец, вот здесь налево и вон там в противоположной стороне.

И в самом деле, в обеих стенах было по массивному каменному кругу, украшенному удивительными орнаментами. Они были вертикально вделаны в стены. Пробитое в камне отверстие было чуть больше шара из белых слез.

А шар уже бешено метался по полю, резко отскакивал от каменных стен и от земли, но люди Ветра и Дождя передвигались с той же быстротой. Словно тигры, бросающиеся на жертву, извивались они в прыжках, змеиным движением бедер отбивали шар, стремясь загнать его к стене противника, с быстротой летящей стрелы уклоняли руки и ноги, чтобы неосторожное прикосновение не повлекло за собой страшного наказания. Не один раз казалось, что шар вот-вот влетит в кольцо, но каждый раз он ударялся о край его и снова отскакивал в поле.

Гостю показалось, что игра продолжалась долго, но зрители были другого мнения. Они громко подбадривали своих игроков, кричали даже те, что стояли на верху стены, пытаясь при этом размахивать хотя бы одной рукой. С таким же интересом наблюдали за игрой и женщины и жрецы, отбросив всю свою важность. Большинство зрителей заключали между собою пари. Богачи ставили свои пышные одеяния и драгоценности, бедняки, мечтавшие разбогатеть, но ничего не имевшие, отдавали в заклад своих жен и даже детей. Самые же бедные ставили на карту самих себя: если проиграют, то становятся рабами.

В это время один из людей Дождя прорвался сквозь оборону противника, мастерскими подходами проник под самое кольцо людей Ветра, подкинул коленом шар на локоть и сильным ударом послал его в стену. В следующую долю секунды шар пролетел сквозь кольцо с такой силой, что защитники не успели прийти в себя от испуга. Но рев удовлетворения, пронесшийся среди зрителей, длился недолго. Он сменился поголовным бегством, всех присутствующих охватила невероятная паника. Побежденные, как побитые, неподвижно замерли на месте поражения, в то время как люди Дождя вместе со своими сторонниками набросились на зрителей, срывая с них золотые украшения и дорогие одежды и сваливая все в одну кучу. Зрители, стоявшие на свободном пространстве возле часовни, в страхе уносили ноги. Хуже всего пришлось тем, которые до сей поры теснились на гребне стены. Едва они пробились вниз, как оказались в лапах победителей и их загонщиков.

— Победители имеют право завладеть одеждой, драгоценностями и оружием любого из зрителей, либо потребовать за них выкуп. Исключение не делается даже для жрецов. Победителям позволено захватывать и женщин, вот почему самые красивые так поспешно сбежали…

Человек в шкуре ягуара не договорил. Он пустился со всех ног, потому что в это время к нему мчались двое игроков Дождя, чтобы вырвать у него драгоценную палицу, усаженную обсидиановыми шипами. Они догнали его, один из преследователей схватил палицу, другой рывком сорвал пятнистую шкуру ягуара.

Едва она коснулась земли, как тут же растаяла, превратившись в бесформенное, выжженное солнцем пятно.

Видение тотчас же исчезло, пятна тени от листьев посветлели, серебристое сияние порозовело.

Месяц погружался в джунгли, восток робко светлел.

— Горе нам, сеньор, гостиница все время наполовину пустует. Сами знаете, от Мехико к нам далеко. Да, чтобы не забыть, ваши компаньоны уже давно ушли, они тащили с собой какой-то чемодан. Они сказали, что, мол, вы их найдете. — И старик, дежуривший в этом отеле, вероятно, целыми сутками, устроился поудобней в своем кресле в швейцарской и преспокойно уснул.

Солнце уже стояло высоко. Вместо ночной каменной стены вдоль дороги тянулся ветхий деревянный заборчик, вместо стража ворот в шкуре ягуара у раскрытой калитки сидел мальчонка и продавал открытки. Двор был пуст, нигде ни одной живой души. Не дворцы, купающиеся в серебре лунного света, а жалкие развалины, жестокие следы времени, покрывали здесь огромное пространство, отданное во власть дождей, ветра и солнца. Северный фасад пирамиды, по ступеням лестницы которого ночью вползала пестрая змея жертвенной процессии, было то единственное, что реставраторы этих развалин сумели кое-как привести в первоначальный вид. Восточная и южная стороны представляли собой горы обломков каменной кладки, сдвинутых с места каменных глыб и выветрившегося щебня. По такой лестнице торжественная процессия едва ли смогла бы добраться к своим божествам.

В сырой полутьме часовни на вершине пирамиды с потолка свисали десятки темных «сосулек» — гирлянды спящих летучих мышей. Справа у подножья пирамиды возвышался прославленный Храм воинов с площадью Тысячи колонн. В западном направлении одиноко торчали две огромные стены с небольшой часовней, перед которой ночью разыгрался драматический матч между командами Дождя и Ветра. Повсюду кругом раскинулись неоглядные юкатанские джунгли, от неба их отделяла математически точная прямая горизонта. Нигде ни малейшего признака хотя бы крошечной возвышенности. Почему же люди все-таки поселились в этом негостеприимном краю? Если это были тольтеки, заложившие фундамент высокой культуры индейцев майя, то почему они обосновались именно здесь, коль до этого они жили в прекрасной долине Анауак, окруженной вулканами и сосновыми лесами, омываемой животворными дождями, с плодородной вулканической почвой? Почему они избрали для себя эти дикие заросли, на месте которых, как утверждают ученые, некогда было дно моря? Почему именно здесь они посеяли принесенные с собой зерна кукурузы, если они не встретили тут ни единой речки, ни одного ручейка, если прямо у них на глазах дождевая влага уходила в почву, если они знали, какой невероятной редкостью здесь оказывается колодец?

Единственные два колодца на всю бескрайнюю окрестность находятся именно здесь, в Чичен-Итса, на Берегу колодца ицаев. (Chi — означает берег или устье, chen — колодец; имя Itza индейцы майя присвоили себе после смерти своего мудрого вождя Итсамны в VI веке.)

Вопросы, предположения и сомнения — вот три слова, которые парят над всем этим краем. Историки сомневались: а действительно ли сердца вырывали у живых еще жертв? При этом они ссылались на епископа Диэго де Ланда, хотя тот ни единым словом об этом не упоминает. Сомневаются они и в том, существовало ли поле для игры в мяч и существовала ли сама игра тлачтли, хотя ее подробно описывает испанский историк XVII века Антонио де Эррера в своей восьмитомной «Истории» [12]. О площадке для игры в мяч высказывались предположения — да, опять же предположения! — что это вовсе не площадка для игры в мяч, а священное место, отведенное для культа кукурузы. Мол, в период, когда поля были подготовлены для посева, четверо жрецов призывали здесь все четыре ветра: северный, чтобы он не принес войны; западный, чтобы он изгонял из стран болезни; южный, чтобы раздувал огонь под срубленными деревьями; восточный, чтобы собирал из облаков влагу и помогал кукурузе быстрее расти. После этих-то молитв верховный жрец и выбрасывал резиновый мяч — символ быстрых ветров. Прославленные воины вместе со жрецами, стоя в кругу до самого заката солнца, должны были перебрасывать мяч так, чтобы он не упал на землю. Падение мяча было дурной приметой, согласно которой в этот год могли последовать стихийные бедствия, болезни, войны, неурожай, голод и… смерть.

Массивные стены высотой в добрых десять метров стоят здесь и по сей день. А каменные круги ждут, не пролетит ли снова через них мяч, брошенный отважными юношами, поставившими на карту свою жизнь, которой они могут лишиться за одно лишь неточное прикосновение. «Из чего же были эти прыгающие шары?» — возникает вопрос у очевидца ночного зрелища. Что это за белые слезы, о которых говорит Эррера? Млечный сок каучукового дерева или дерева сапоте? Вероятнее всего, их роняло дерево сапоте, обильно произраставшее на Юкатане. Впрочем, оно роняет слезы и по сей день. Только уже не для спортсменов майя, а для чиклерос. И они отсылают их сваренными в форме десятикилограммовых кирпичей на фабрики жевательной резины.

Одна часть восточной стены, как раз в месте под часовней Змеи с птичьим оперением, покрыта неровными черными потеками. Другая половина стены, как ни странно, чистая, на ней даже лишайники не растут. Первая половина построена из крупных камней основательно. Вторую — клали из камней поменьше, как будто бы здесь монументальность не имела значения для строителей. На одной половине добросовестный турист насчитывает четырнадцать рядов камня, на другой — двадцать. Увлекаемый страстью комбинировать (снова предположения), он отправляется к западной стене и насчитывает на одной ее половине двадцать три ряда, на другой — шестнадцать. Нет ли в этих цифрах какой-нибудь символики?

Нет ли здесь ключа к раскрытию какой-нибудь загадки? Если есть, то какой?

До нашего времени сохранилось примерно пять тысяч надписей, высеченных на камне, и всего лишь три рукописи на языке майя — дрезденский, парижский и мадридский кодексы. Все остальные памятники письменности безвозвратно уничтожены. Поэтому турист, прогуливающийся под лучами полуденного солнца по остаткам прославленного Чичен-Итс;. напоминает человека, у которого в катакомбах свеча погасла как раз в тот момент, когда он бросил последнюю невспыхнувшую спичку.

В семидесятые годы прошлого века на Юкатан, в поисках золотого клада индейцев майя, явился американский врач Аугустус ле Плонжеон. Поскольку работа лопатой и киркой была делом слишком долгим и, кроме того, дорогим, искатель кладов решил заняться археологией с помощью динамита. В Чичен-Итса он произвел варварское опустошение и своим вандальством уничтожил множество рельефов и скульптур. В один прекрасный день после очередного взрыва он стал расчищать обломки развалин и наткнулся на массивное изваяние человека, который полусидел, полулежал. Просто чудо, что изваяние не было повреждено. К тому времени подобных изваяний было найдено уже несколько, но ни одно из них не было столь совершенно, как «динамитное» Плонжеона. Открыватель тут же присвоил своей находке имя бога Дождя Чак-Моола и поторопился увезти ее в Соединенные Штаты, чтобы обратить в приличную сумму денег. По этому поводу произошел крупный дипломатический скандал, мексиканские власти в последнюю минуту помешали похищению изваяния. И Чак-Моол переселился в Мексиканский национальный музей.

Чак-Моол лежит также и перед входом во Дворец воинов, выставив согнутые колени на север и повернув лицо на запад. На животе у него круглый каменный диск, на котором когда-то зажигался жертвенный огонь. Он покорно стережет дворец, который в двадцатые годы нашего века был отрыт из груды камня, земли и дикой древовидной растительности. Он безропотно разрешает юным девам ложиться себе на живот и, подражая ему, выставлять колени на север, повернув при этом голову на запад. Тем самым бог гарантирует им обретение в скором времени молодого, красивого мужа.

Турист стоит у края Священного колодца несколько разочарованный, оглушенный видениями ночи и соблазняемый голосами, зовущими его посетить покои бога Дождя Юм-Чака. Когда-то он прыгал в этот колодец вместе с Галлибуртоном. Двадцать метров стремительно летел он по узкой темной трубе, еще более узкой от страха: чем все это кончится? Он летел в колодец. Теперь же он стоит перед прудом, который на глаз в диаметре может иметь добрых пятьдесят метров!

Ладно уж, такое романтическое безумство уже само по себе ухарство. Прыгнуть с высоты в двадцать метров только затем, чтобы проверить, как чувствовала себя невинная дева, когда ее бросали в объятья Юм-Чаку, зная при этом, что помощи ждать неоткуда, — вот это поистине репортерская добросовестность! Вот Галлибуртон карабкается из воды, судорожно хватаясь за узловатые корни, нависшие над ее поверхностью; в насквозь промокшей одежде он дрожит на утреннем холоде. Очнувшись от романтических заблуждений, он уже мечтает не столько о великолепных чертогах бога Юм-Чака, сколько о сухой сигарете и спичках.

Круг водной глади слепо взирает на небо, местами покрывается легкой рябью от прикосновения стрекозы. Некогда здесь, несомненно, произошел провал почвы, и образовавшееся при этом цилиндрическое жерло частично заполнилось водой. Стены провала по сей день служат классической коллекцией слоистых отложений морских наносов. Некоторые слои совершенно не подверглись воздействию кислорода воздуха и служат твердой опорой буйной ползучей растительности. На южном крае колодца видны явные следы какой-то оштукатуренной ступеньки, от которой к Замку-Кастильо, как археологи наименовали пирамиду, вьется полузаросшая тропинка. Предполагается, что по ней двигались торжественные процессии жрецов, по ней в периоды затянувшихся засух вели в последний путь обреченных девушек, чтобы, принеся их в жертву, смилостивить бога Дождя.

Но Фома неверный уже тут как тут.

— Вопрос ставится так, — берет он слово и смотрит на свидетелей, — сохранилось ли в каком-либо из трех уцелевших кодексов хотя бы малейшее упоминание о человеческих жертвах? Не сохранилось. Среди пяти тысяч известных рельефов обнаружен ли хотя бы один, изображающий подобное явление? Не обнаружен. Имеется ли какое-либо иное историческое доказательство тому? Кто просит слова? Франсиско

Монтехо? Отлично, Монтехо, Вы были первым испанцем, вступившим в разговор с юкатанцами…

— Да, это было в сентябре 1527 года. Мы кричали им, чтобы они сказали, как называется их страна. «Uyac-u-dtan!» — закричали они в ответ. Таким образом, мы назвали вновь открытую страну Юкатан. Только много позже мы поняли, что это была ошибка. Uyac-u-dtan на языке туземцев означало: «Послушайте, как они, — то есть мы, испанцы, — говорят». О человеческих жертвах у нас речи не заходило, так как мы не понимали друг друга…

— Хорошо, но, придя четыре года спустя в Чичен-Итса, вы уже располагали надежными переводчиками. Однако в вашем донесении его величеству о Священном колодце не упоминается ни слова!

— Действительно, это так. Ничего подобного я в Чичен-Итса не видел.

— Показания дает епископ Ланда. Днэго де Ланда, что вы писали в 1566 году в своей книге «Relacion de las cosas de Yucatan»?

— В период засух существовал обычай бросать в колодец живых людей, принося их в жертву богам. Туда же бросали и многие предметы из драгоценных камней. И если в этой стране еще имеется кое-какое золото, то исключительно благодаря этому колодцу, на дне которого покоится большая часть его. Потому что индейцы приносили в жертву также и золотые вещи.

— Диэго де Ланда, ваш «Отчет о делах юкатанских» — вынужденное добродеяние. Вы принялись писать его лишь для того, чтобы замолить свои грехи, чтобы искупить свою вину за уничтожение с вашего ведома многих тысяч ценных рельефов, за проведенное в июле 1562 года аутодафе в Мани — торжественную казнь еретиков — и уничтожение нескольких сотен кодексов, принадлежавших индейцам майя. Свой «Отчет» после этого вы высасывали из пальца. Вы не историк, а собиратель сплетен!

— Показания хочет дать Каррильо Анкона. Отлично! Прошу вас дать свидетельские показания, сеньор Крессенсио Каррильо Анкона.

— В моей «Истории» на странице сто восемьдесят один я написал, что в Чичен-Итса был обычай бросать с большой высоты в Священный колодец людей и драгоценные предметы в качестве жертвоприношений. Но я писал, основываясь на слухах, собственными глазами я ничего такого не видел!

— Благодарю вас. После этого почти на триста лет у Колодца воцарился покой. Затем на Юкатан явились вы, мистер Стеффене, со своим коллегой художником Катервудом.

He можете ли вы нам сказать, как, собственно говоря, обстояли дела с Колодцем?

— Колодец был самый большой, самый таинственный и заросший из всех встреченных нами на Юкатане. Он был мертв, словно в нем поселился дух вечного молчания. Казалось, что сквозь его зеленоватую воду проступает тень мистических сказаний о том, что городище Чичен-Итса некогда было местом паломничества и что сюда бросали человеческие жертвы.

— Чем обоснована ваша точка зрения?

— С вашего разрешения, я не историк и не археолог, я просто обыкновенный путешественник. Это было мое субъективное ощущение. Впрочем, как вам известно, мою двухтомную книгу я назвал «Incidents of Travel in Yucatan», «Приключения во время путешествия по Юкатану»…

— Совершенно верно, это вносит полную ясность в ваше утверждение на сей счет в главе семнадцатой второго тома. В качестве свидетеля здесь присутствует также господин Эдвард Герберт Томпсон. Вы прибыли на Юкатан в качестве консула Соединенных Штатов, не так ли, мистер Томпсон?

— Да, в 1885 году. Когда-то я читал перевод книги падре Ланда, и меня больше всего привлекло его упоминание о золоте, скрытом в колодце. Я распорядился доставить в Чичен-Итса землечерпалку, и мы выгребли из Колодца множество всякой дряни. Мы нашли в Колодце горы кадил, осколков ваз, кувшинов, черепа и кости мужчин, женщин и детей. Но меня это, как вы понимаете, не могло удовлетворить. Поэтому мы спустили на воду плот, я пригласил из Флориды двух водолазов-греков, и те погрузились в мрачное царство Юм-Чака. Говорят, там было темно, как в мешке, но мои ребята привыкли добывать губку в море и для такой работы пальцы их были хорошо тренированы. Впрочем, что из этого вышло, вам известно: кольца, браслеты, колокольчики, блюда, диски и чаши — все чистого золота, золотые фигурки змей и различных животных, множество предметов из меди, дерева, кремня, все это аккуратно собрано в музее Пэбоди в Гарвардском университете.

— Вот вам доказательство того, что я говорил святую правду, — с жаром воскликнул епископ Ланда, — водолазы меня полностью реабилитируют!

— Это не доказательство, епископ Ланда! Что касается человеческих костей, то они могли принадлежать, скажем, самоубийцам. Можно предположить, например, что здесь было место погребения. Но вам хорошо известно, епископ Ланда, что конкистадоры были вынуждены выдумать какой-либо предлог, чтобы оправдать массовое истребление индейцев, чтобы доказать миру, будто жестокие язычники, которые приносили живых людей в жертву, не заслужили другой участи, кроме поголовного уничтожения. Вы лично в своем «Отчете» этот предлог широко пропагандировали! Относительно золота: разве не известно вам, что индейцы майя были хорошо знакомы с болезненным корыстолюбием испанцев и их ненасытной жаждой золота? Вам не могло прийти в голову, что они предпочитали бросить свои драгоценности богу Дождя, чем отдать их в лапы испанцев?

— Вы все, сидящие здесь, господа испанцы, — резко заговорил поднявшийся юноша майя из рода прославленных мастеров, которые из века в век украшали рельефами стелы майя, — все вы были готовы ради золотой мишуры уничтожать нас, индейцев майя, которые испокон веков жили здесь, у себя дома, и которые никогда даже курицы не обидели. Вы убийцы, вы отрезали детям руки и ноги, вы отрезали груди у женщин, вы группами сжигали стариков в соломенных хижинах, вы…

— Хватит, хватит! Допрос окончен, прошу свидетелей разойтись!

Истина такова: не будь американской привычки ежедневно задавать работу десяткам миллионов челюстей при помощи жевательной резинки, мир так никогда и не узнал бы

о некоторых городах индейцев майя.

Какая существует между этим связь, станет ясно после того, как проследишь путь чикле — сырья, без которого все эти занятые работой челюсти снова были бы вынуждены вернуться к жевательному табаку. Дерево сапоте — Acbras sa-pota — очень нежное, оно нередко погибает уже после первого надреза, поэтому тем, кто его намеренно и планомерно ранит, не остается ничего иного, как все дальше углубляться в джунгли Юкатана, Кампече и Кинтана-Роо. Только таким путем удается чиклерос выжать четыре миллиона килограммов «белых слез» ежегодно, только так удается чикле разделить в статистике мексиканского экспорта третье, четвертое и пятое места с кофе и живым скотом, только та к удается при систематическом прочесывании девственных лесов время от времени пробуждать от векового сна груду забытых развалин.

Такая груда развалин вплоть до 1925 года возвышалась неподалеку от восточного склона Кастильо в Чичен-Итса, и только после трех лет кропотливых усилий археологов из нее появился на свет величественный Храм воинов. Еще большую груду развалин — пирамиду с Храмом чародея — обнаружили в 1840 году Стеффене и Катервуд в Ушмале, «покрытую высокой травой, плевелом, кустарником и деревьями до шести метров высотой».

На сей день Храм воинов застрахован от новых разрушений балками из питтсбургской стали. Железные шкворни незаметно соединяют каменные хвосты Змей в птичьем оперении, которые когда-то поддерживались балками сводов из камня и «железного дерева» сапоте. Индейцы майя были отличными астрономами, архитекторами и скульпторами, они строили величественные часовни, они умели украшать их великолепными рельефами, их мастера воспроизводили человеческое тело в профиль намного совершеннее, чем древние египтяне, и тем не менее решить проблему возведения сводов были не в состоянии. Во Дворце владыки в Ушмале они попытались как-то устроить свод. Длинные камни они укладывали один на другой таким образом, чтобы верхние выступали над нижними. И так они укладывали камни до тех пор, пока обе стены не сошлись в верхней замыкающей плите. Но подлинно круглых сводов они не знали. Вероятно, жрецы, обслуживавшие многочисленные храмы индейцев майя, жили в вечном страхе, что тяжелые своды, поддерживаемые относительно слабыми колоннами, в любую минуту могут рухнуть на их головы.

В Чичен-Итса есть замечательное подтверждение того, насколько зрелым у индейцев маня было ощущение перспективы. Если смотреть на северную лестницу издали, в глаза бросается интересное обстоятельство: лестница, ведущая к часовне, совершенно не сужается! Для достижения ошеломляющей монументальности, чтобы внушить верующим чувство, будто путь к божествам — это путь чудотворный, архитекторы маня преодолели закон перспективы удивительно простым способом: лестницу наверху они сделали шире, чем внизу.

Кроме богов дождя, ветра, кукурузы, войны и других в знаменитом Пантеоне индейцев майя была также и богиня самоубийства, Икстаб. В дрезденском кодексе она изображена с поджатыми ногами, висящей в петле, спущенной с неба. Глаза ее закрыты, на лице черное пятно — знак посмертного разложения. Одинокий кинооператор вдруг вспоминает об этой богине, очутившись во втором из трех городов империи майя — в Ушмале.

Одолжив тачку, он подъехал с ней к подножью пирамиды, на вершине которой стоит Храм чародея. Не имея с собой угломера и не будучи подготовлен к тому, что в Ушмале ему встретится самая крутая в мире лестница, он ограничился тем, что сделал строго фронтальную съемку, по которой позже можно было бы измерить угол наклона. Следуя детской привычке Бернала Диаса дель Кастильо, солдата и историка Кортеса, который пересчитывал ступени всех попавшихся ему пирамид, он выяснил, что к Храму чародея ведет пятьдесят четыре ступени. По западной лестнице он с трудом втащил тяжелую камеру со штативом, и когда, стоя на вершине пирамиды, оглянулся, чтобы определить, какой объектив лучше всего подойдет для съемок Дворца монахинь, то невольно ухватился за штатив.

У подножья храма зияла чудовищная пропасть, и богиня Икстаб протягивала из нее не одну, а обе руки: «Приди в мои объятья, оставь мирскую суету, сойди в царство блаженства, и ты окажешься среди воинов, павших в битвах, юных женщин, умерших при родах, среди счастливцев, добровольно вступивших в мое царство. Не раздумывай! Тебе достаточно сделать всего шаг, один-единственный шаг…»

В то время как Икстаб безуспешно старалась у влечь в свой дворец новую душу, наверх вскарабкались двое туристов, только что вылезших из старенького такси у восточной стены Храма чародея. Они поднялись сюда скорее на четвереньках. чем на «своих двоих», тяжело дыша, прислонились к стене часовни, огляделись и… Икстаб уже была тут как тут со своим извечным монологом.

— Живой ты меня отсюда не уведешь! — истерически закричала женщина, до сих пор смирная как овечка, и задрожала всем телом.

— Господи, святый боже, и зачем только мы сюда лезли? — сокрушался мужчина. — Кто нас теперь сведет вниз?..

Сидя на земле, он одной рукой держался за траву, буйно разросшуюся под великолепными орнаментами, высеченными на фасаде храма, а другой прикрывал глаза.

— Ну делай же хоть что-нибудь! — визжала она. — И не дрожи так противно!

Через полчаса, завязав друг другу глаза платками, они пустились в обратный путь. Он героически лез первым, пятясь задом, она за ним.

При этом оба судорожно держались за цепь, повешенную из предосторожности археологической экспедицией для посетителей, страдающих головокружением.