Метаморфозы

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Boris Akunin, 2026

© BAbook, 2026

Что самое интересное в человеке?

В нынешнем своем немолодом возрасте я бы ответил: превращения. То, как человек меняется на пути из точки своего появления А, которую он сам не выбирал, до точки своего исчезновения В, которую сознательно выбирают для себя тоже немногие.

Что происходит с нами на этом отрезке? Происходит жизнь. Но и мы тоже происходим с жизнью. Не только она меняет нас, но и мы меняем ее. Как? Меняя себя. И то, как человек это делает, определяет его собственное качество и качество его жизни.

При рождении душе достается некое физическое тело, помещенное в географические, социальные, семейные, событийные и прочие условия — всё это именно достается, не выбирается. Большинство потом так и живут: меняются, когда меняются условия окружающей среды. Адаптируются к ней.

И каждый кроме людей совсем уж приземленных, оглядываясь назад, воображает себе какие-то альтернативные варианты собственной судьбы, потому что они у всех нас были. Судьба много раз могла повернуть совсем в другом направлении, и тогда ты был бы не ты нынешний, а нечто иное. Плохо и неправильно прожитая жизнь — это когда с тоской говоришь себе: эх, почему мне не хватило мужества (или ума, или прозорливости, или бесшабашности) тогда-то и там-то выбраться из наезженной колеи и пойти моей собственной, только моей дорогой?

Но пока мы живы, возможность измениться сохраняется, вплоть до самого финала. Кто-то претерпевает главную метаморфозу уже в старости, кто-то вообще в самый последний час жизни (таковы, например, героические поступки с летальным исходом). Тем-то жизнь и интересна вплоть до заключительной своей страницы.

Меня занимают люди резко, подчас до полной противоположности изменившиеся, прожившие не ту судьбу, которая им вроде бы предписывалась от роду. Особенно если перемена произошла не вынужденно, под воздействием обстоятельств, а внутренне, в силу собственного решения. Меня занимают перекрестки, распутья, камни с надписью: «пойдешь как шел — будешь осел», «назад повернешь — дураком помрешь», «направо гуляешь — себя потеряешь», «а вот налево пойдешь — себя найдешь». Пошедшие тем же путем, что раньше, или с перепугу попятившиеся назад — бог с ними, они малоинтересны. Мне захотелось написать книгу о тех, кто повернул вправо или влево, в одних случаях к худшему, в других — к лучшему, кто потерял себя прежнего и нашел себя другого.

Герои этой книги — реально существовавшие люди, прошедшие через ту или иную радикальную метаморфозу, но эти исторические фигуры я по-писательски апроприирую, делаю своими персонажами. Когда беллетризуешь чью-то биографию, ты сам на время становишься этим человеком. И делаешь им читателя. В этом и состоит суть художественной прозы. Из всех жанров искусства лишь она позволяет нам превратиться в кого-то другого, прожить какую-то другую жизнь. Чтение увлекшей тебя книги — тоже метаморфоза, только временная. Хотя бывают книги, после которых человеку хочется изменить себя кардинально и навсегда.

Я вырос и прожил много лет в стране, которая постоянно, хочешь не хочешь, заставляла своих обитателей метаморфировать, потому что и сама делала резкие зигзаги. Это была отнюдь не Швейцария, жителей которой Карамзин в «Записках русского путешественника» когда-то завистливо вопрошал: «Щасливые швейцары! Всякий ли день, всякий ли час благодарите вы небо за свое счастие, живучи в объятиях прелестной натуры, под благодетельными законами братского союза, в простоте нравов и служа одному Богу? Вся жизнь ваша есть, конечно, приятное сновидение, и самая роковая стрела должна кротко влетать в грудь вашу, не возмущаемую свирепыми страстями!» Швейцария и «щасливые швейцары» в моей книге, как вы увидите, появятся. Но сам я, живучи в непрелестной натуре, под властию неблагодетельных законов, видел мало приятных сновидений и кучу неприятных — как все мои соотечественники-современники.

Иногда мои метаморфозы совпадали со всеобщими, и их я в расчет брать не стану. Моей вины или заслуги нет в том, что в шестидесятые годы я был советским мальчиком, любившим дедушку Ленина и радовавшимся невероятной удаче родиться в лучшей стране на свете; в семидесятые — циничным и двоемысленным, опять-таки очень советским юношей; в восьмидесятые «ловил кайф от перестройки» (был тогда такой мем); в девяностые учился жить собственным умом; про XXI век см. ниже.

Оглядываясь назад, я выделяю лишь те повороты, на которых выбор сделал я сам. Все эти повороты перечислил Юрий Левитанский в дидактичном стихотворении «Каждый выбирает для себя»: женщину, религию, дорогу — и далее по списку.

Про женщину откровенничать не буду (скажу лишь, что выбор был, сдержанно выражаясь, фантастически удачный). Про мою религию, то есть систему ценностей, вы многое узнаете из этой книги. Расскажу про дорогу.

Существенных, жизнеменяющих (калька с английского life-changing) поворотов на ней было три.

Первым было юношеское, даже еще подростковое решение выбрать профессию япониста. Никто меня не агитировал, дома наоборот отговаривали. «В Японию ты никогда не попадешь, наша страна за границу почти никого не выпускает», говорила мать, которая любила повторять вслед за Маяковским «Я хотел бы жить и умереть в Париже», твердо зная, что никогда Парижа не увидит. (Я свозил ее туда, когда ей было уже за восемьдесят). К маминой советской умудренности я не прислушался. Мне очень хотелось изучать далекую страну, где всё по-другому — наверное, именно из-за ее труднодоступности.

Быть японистом я давно уже перестал, я забыл «он-ёми» некоторых иероглифов и тонкости употребления побудительно-страдательного залога (он пострашнее, чем английский Unreal Subjunctive или французский Conditionnel Passé), но со мной навсегда остались два экзистенциально определяющих японских правила, усвоенные в юном возрасте.

Первое. «Как» важнее, чем «с какой целью». Правильное «Как» и есть цель жизни. Собственно, «Как», оно же «здесь и сейчас», является жизнью.

Второе. «Как» состоит из двух компонентов: этического и эстетического. При этом истинно нравственное всегда красиво, а истинно красивое всегда нравственно.

Не могу похвастаться, что я всегда жил по этим правилам, но я осуждал себя, когда от них отходил, а это уже немало.

Следующая метаморфоза произошла со мной в сорок лет, когда мужчины наконец становятся взрослыми. (С женщинами, по моим наблюдениям, это обычно случается лет на пять раньше). Происходит ревизия. Сам себя спрашиваешь: своей ли жизнью я живу; тем ли я занимаюсь, ради чего появился на свет; что я собою представляю; устраиваю ли я сам себя; с тем ли кто мне по-настоящему нужен делю я свою жизнь?

Из всех вопросов я ответил положительно только на последний и ничего здесь менять не стал. А всё остальное изменил: стал писателем. Это совершенно особый вид существования, самоощущения, саморазвития, о котором я написал отдельную книжку («Русский в Англии»), так что углубляться в тему не буду.

Последнее по времени превращение касалось как раз Англии. Вернее России, которую в ненежном возрасте пятидесяти восьми лет я решил покинуть, отлично понимая, что уезжаю надолго. Вероятно навсегда.

Эмиграция для всякого человека решение тяжелое, а уж для писателя тем более. Разорвать физические связи со страной родного языка можно, писательские — нет, иначе надо менять род занятий. Но в условиях нагромождения «неблагодетельных законов» и ожесточения «свирепых страстей» оставаться писателем на родине стало невозможно. Если не можешь свободно писать о том, о чем хочешь, и так, как хочешь, что ты будешь за писатель? И я научился, оторвавшись от русской почвы, существовать в «облаке» русской литературы. Оказалось, что этот разрыв даже полезен, он насыщает твой внутренний воздух грозовым электричеством. Любовь в разлуке да с надрывом — это очень по-русски, по-настасьифилипповновски. Однажды мне прислали ссылку на российскую телепередачу, в эфире которой какой-то генерал призывал меня убить как врага и предателя, и я нервно хихикнул, вспомнив мелодраматичное набоковское стихотворение.

Кровать у меня не плавает, и ностальгия по физической России меня не терзает. Моя Россия, которую я люблю и ценю, всегда со мной. Истинная родина русского писателя — русская литература.

Книга, которую вы начали читать — поиск моего личного уголка на этой родине.

Я почувствовал, что мне пора написать такую книгу, которая будет скроена не по одному из стандартных prêt-à-porter шаблонов, то есть не принадлежащую к какому-то уже существующему жанру, а сшитую по моей нынешней фигуре, чтобы нигде не давило и не висело. Написать так, как на душу ляжет. Душе бывает грустно и бывает весело, бывает серьезно и бывает игриво, бывает мизантропично и бывает филантропично. Моя книга — это путь к себе. Она будет такою же, как я сам.

Итак. Что я такое?

Я — человек, находящийся на последнем перегоне маршрута из точки А к точке В, когда наступило время давать ответы на все заданные жизнью вопросы. А кроме того я — писатель, то есть человек, дающий эти ответы письменно и публично, притом весьма специфичным образом: создавая вымышленные миры. У меня есть возможность, открывающаяся только писателю — на время стать кем угодно, любым персонажем. Вот и воспользуюсь ею в личных целях, решил я.

Моя книга будет состоять как из авторских рассуждений-воспоминаний-отступлений, так и из больших беллетристических вставок. На подготовительном этапе я называл мой жанр «лествичное восхождение». Это древнерусская система престолонаследия, но неважно. Мне нравилось звучание. И образ лестницы, по которой восходишь со ступеньки на ступеньку, но пока не видно, где она заканчивается, и заканчивается ли вообще. A stairway to heaven. Заранее придуманного плана и сюжета у меня нет. Куда поднимемся — туда поднимемся.

Потом название жанра поменялось, стало сухим и точным: эгопроза. Я превращаю себя в текст. Тоже между прочим метаморфоза.

А впрочем, хватит объяснений и предварений. Мне не терпится начать.