Метаморфозы

Горести любви

До 19 апреля Луиза любила только музыку и думала, что больше ничего и тем более никого любить не будет и не сможет, ибо настоящая любовь у человека бывает только одна, на части она не делится. Если любить, то конечно то, что прекрасней всего на свете, а разве есть что-то прекрасней музыки? И второе непременное условие: ты должна быть уверена, что предмет твоей любви тебе никогда не изменит. Музыка верна движениям пальцев, лишь благодаря им она и возникает — когда они то ласкают клавиши, то страстно в них впиваются. Никакие сердечные союзы, воспетые поэзией, и телесные экстазы, описанные в эротических романах Аннунцио, не могут сравниться с этим волшебством. Поэтому Луиза до двадцати семи лет относилась к той, обыденной любви с презрительным равнодушием, к мужчинам с гадливостью, а на мамаш с детьми взирала с брезгливым недоумением. Маленькие человечки сначала раздирают тебе утробу, потом все время чего-то требуют, требуют, требуют и этому полагается умиляться, а потом вырастают и изменяют тебе, ты перестаешь им быть нужна. Женщины — жалкие покорные коровы, которым даже нравится, что их доят и режут на мясо. Мужчины — тупые и грубые быки, способные лишь бодаться и идти на убой. Только что закончилась чудовищная массовая бойня, на которой они убивали и гибли миллионами, а им всё мало, они хотят еще.

С такими мыслями, для нее обычными, ощущая всегдашнюю отстраненность от стада, в тот весенний вечер Луиза наблюдала за гостями, прибывавшими на музыкальный суаре в палаццо Видаль.

Она стояла на лестнице подле афиши «Луиза Баккара исполняет музыку национальных композиторов». Так велел агент синьор Карлуччи. Он сказал: «Если ты хочешь из «подающей надежды пианистки» стать настоящей ведеттой, используй свою внешность. Слава богу, тебе есть, что показать. Учти, что половина публики, особенно мужская ее часть, глуха к музыке, на концерте они будут сидеть и просто разглядывать твою античную красоту, твое мраморное лицо и алебастровые плечи. Так дай им с самого начала рассмотреть тебя получше». Вот Луиза и демонстрировала свою античную красоту, визуально связывала напечатанное большими буквами имя со зрительным образом (это тоже было из наставления). Поднимавшиеся по лестнице мужчины пялились на ее мрамор и алебастр, женщины смотрели на платье от Жака Дусэ.

На афише поверху была изображена зелено-бело-красная лента, по стенам всюду висели гирлянды из еловых веток, белых роз и красных гвоздик. Суаре был патриотический. В программе Фрескобальди, Пескетти, Галуппи, Матиелли, Туррини, Скарлатти — никаких Сен-Сансов или упаси боже Рахманиновых. Хозяйка палаццо Ольга Леви была пылкой ирредентисткой, энтузиасткой движения за Grande Italia. Говорят, не всегда. Лишь с тех пор как стала возлюбленной Национального Барда, Il Vate Nazionale. Это теперь она вышивает триколоры и устраивает возвышенные мероприятия, а раньше держала скаковые конюшни, увлекалась породистыми рысаками.

Она и сама похожа на породистую кобылу, думала Луиза, рассматривая длиннолицую, статуеобразную падрону, приветствовавшую гостей в вестибюле. Гондолы прибывали одна за другой, блистательные дамы и господа раскланивались с хозяйкой. Она кивала всем с рассеянной улыбкой, роняла любезные слова и нетерпеливо поглядывала на высокую дверь. Ждала самого главного гостя — того, чье присутствие делало суаре Большим Событием. Ожидался сам великий Д’Аннунцио, который произнесет речь перед концертом. Потому внизу и толпились журналисты, потому и посверкивали магниевые вспышки. «Ах, если б в газеты попал снимок, где Вате на фоне твоей афиши! Попробуй хоть на пару секунд задержать его», — сказал агент во время инструктажа. Луиза торчала около плаката еще и из-за этого. К Grande Italia она относилась так же, как ко всем прочим мужским бредням, ирредентизм рифмовала со словом «идиотизм», а благоуханными сочинениями Барда отболела в подростковом возрасте. Выписывала, дурочка, в заветную тетрадку:

Шевеление внизу лестницы. Блицы. Падрона шагнула вперед, над ее рукой блеснула склоненная лысая голова. На миг застыла. Человек распрямился.

Вживую Луиза видела Барда впервые, раньше только на портретах и фотографиях.

Он оказался коротышкой — монументальной хозяйке чуть выше плеча. В белом смокинге с черной, не иначе как крашеной гвоздикой в петлице (газеты писали — это траур по разделенной Италии) и — жуть какая — с черным моноклем в глазнице. Ах да, он же потерял на войне глаз. Что-то такое случилось с аэропланом, все газеты писали. Но Луиза про войну читать не любила.

Не дожидаясь приезда других гостей, Ольга Леви повела своего аманта вверх по ступенькам, оживленно шепча ему что-то на ухо.

Поразительно, как Аннунцио при таком росточке и щуплости умудряется быть величественным, но именно это слово, maestoso, приходило в голову первым. Как царственно он нес свой сверкающий в свете канделябров, будто озаренный нимбом голый череп с проступающими венами! Как многозначительно ступал маленькими ножками в лаковых штиблетах! Рука в белой перчатке касалась перил, словно удостаивая их снисходительной ласки. Пожалуй, он не выглядел недомерком рядом со своей рослой спутницей. Он словно задавал собою единственно правильный масштаб, это синьора Леви рядом с ним казалась какой-то… чрезмерной.

— Наша сегодняшняя исполнительница синьора Баккара, восходящая звезда венецианской музыки, — небрежно представила ее хозяйка на ходу.

Поэт сначала посмотрел на обнаженные плечи, потом поднял глаза на Луизино лицо, мечтательно произнес:

— Сколь много жизни лучится в сих чертах. Уверен, что ваше исполнение столь же наполнено élan de l’existеnce, как ваши очи, Серенетта.

Спутница потянула его за собой прежде, чем Луиза успела ответить. Агент будет недоволен — кажется, фотографы не успели запечатлеть остановку. В каком смысле «Серенетта»? А, Венеция — Serenissima, я венецианка, поэтому Серенетта. Или же он имел в виду серинетту, музыкальный инструмент — потому что я музыкантка?

Луиза хмыкнула. Господи, ни слова в простоте. И как манерно разговаривает, позёр! «Сии черты», «очи». Интересно было бы послушать, как он спрашивает «где у вас тут уборная?». «О где тот скит уединенный, чтоб сок янтарный мне излить?»

Торчать около афиши больше было незачем. Луиза повлекла свои лучащиеся жизнью черты и полные элана очи в зал. Подкатывал всегдашний предконцертный страх. Наверное нечто подобное испытывает мужчина перед страстным свиданием. В отличие от пресловутой красавицы на пурпурном ложе, которая томно ждет, когда ее (еще одно препошлое стихотворение) «наездник пылкий в юдоль чудесную умчит», любовник перед свиданием боится, не шлепнется ли он в лужу, не споткнется ли его скакун. В слиянии с музыкой мужчиной была Луиза, и она всякий раз очень, очень боялась разочаровать свою возлюбленную.

Для того, чтобы конфуза не произошло, у Луизы имелся особый ритуал. Сначала она смотрела на собравшуюся публику — это доводило нервозность до наивысшего градуса, так что от трепета сжималось сердце.

С минуту, остановившись в дверях, она понаблюдала, как элегантные господа и изящные дамы рассаживаются по креслам и козеткам, болтают между собой, смеются, потягивают из бокалов вино. Мне ни за что не умчать в мою чудесную юдоль этих чужих, случайных, равнодушных людей, по привычке пугала себя Луиза и своего добилась: пальцы, которым предстояло ласкать и мучить фортепиано, ослабели, задрожали. Пора было переходить ко второй фазе подготовки. Для этого требовалось уединение.

Она прошла полутемным коридором, выбирая место поукромней. Ни затененной оконной ниши, ни глухого закутка, которых обычно так много в старинных палаццо, нигде не обнаружила, но увидела слегка приоткрытую дверь. Оглянулась — никого. Бесшумно толкнула створку, проскользнула внутрь и оказалась в крошечном антешамбре. За ним располагалась какая-то комната, через проем лился яркий серебряный свет — было полнолуние, светло почти как днем. Но внутрь Луиза не вошла, ей было довольно маленькой прихожей. Она зажмурилась. Сказала музыке: «Вокруг никого нет, только ты и я. Мы делаем это не для кого-то, а друг для друга. Я люблю тебя, мне не нужны аплодисменты, мне нужно лишь одно: чтобы тебе было хорошо со мной. Скажи: ты меня хочешь?» После паузы музыка всегда тихо отвечала ей страстным сопрано: да, да хочу!

И всё становилось, как надо.

Луиза секунду выждала. И вдруг услышала полный страсти голос — не в воображении, а наяву. Мужской.

— «Чего ты хочешь? Чего ты хочешь от жизни?» — спрашиваю я себя, — произнес голос приглушенно и в то же время звучно. — «Ты хочешь прожить жизнь маленькую или большую? Ползать по земле или летать по небу? Оставить после себя кучку праха или устремленный ввысь обелиск?» Пусть каждый из вас спросит себя о том же, заглянет в свою душу… Нет… Пусть каждый из вас заглянет в ручей своей души и извлечет оттуда золотой песок возвышеннейшего из чувств — любви к родине!

Изумленная, Луиза заглянула в комнату. Кажется, это была гардеробная. Вешалки с платьями, одна стена сплошь в зеркалах, наполненных лунным светом. Перед ними чернела стройная фигура: правая рука картинно откинута, левая упирается в бок.

Д’Аннунцио!

— Нет, не так, — пробормотал он. Изменил позу. Склонил голову как бы в глубокой задумчивости, обхватил выпуклый лоб. Черный рукав, белая перчатка — эффектно.

— «Чего ты хочешь?» — спрашиваю я себя. «Чего ты хочешь от жизни, Габриэле?», — снова зарокотал грудной голос.

Тоже готовится, поняла Луиза. Надо же — и он волнуется. Он, сто раз выступавший в парламенте, на всевозможных ассамблеях, на многолюдных площадях.

Нет, не волнуется, поправила она себя. Холодно и расчетливо, как бывалая кокотка, отрабатывает технику соблазнения. Именно этим он всю жизнь и занимается: соблазняет публику. Своими пряными сочинениями, своими срежиссированными скандалами, своими разрекламированными эскападами, даже своими военными подвигами, на каждый из которых заранее приглашал репортеров. Человек-спектакль. Блестящий фантик без конфеты внутри.

Черт бы его побрал, только сбил с настроения!

А дальше произошло вот что.

Из высокого, настежь распахнутого окна, из серебряного прямоугольника, обрамленного покачивающимися от сквозняка шторами, в комнату влетела юркая тень и стремительными кругами заметалась в воздухе. Это была летучая мышь — из тех, что мириадами носятся в темноте над Гранд-каналом. Луиза всегда боялась этих заполошных тварей, принадлежащих к ночному, изнаночному миру. Поежилась она и сейчас. Но стоявший перед зеркалом оратор отреагировал намного бурнее. Он взвизгнул, отскочил к вешалкам, закрылся руками.

— Вон! Вон отсюда! Ради бога, улетай!

Лепет был жалким, движения испуганными.

Противная живность зигзагами чертила пространство, шелестела перепончатыми крыльями, и великий человек всё больше сжимался.

Луизе уже не было страшно. Ей было смешно. Ай да герой! Неужели все его легендарные доблести — выдумка газетчиков?

Вдруг съеженная фигурка распрямилась. Странный, сдавленный голос сказал:

— Ты — Д’Аннунцио. Ты — Д’Аннунцио. Ты — Д’Аннунцио.

Жестом, полным изящества, одна рука сдернула с другой перчатку. На пальце сверкнул алмазный перстень.

— Лети ко мне, крылатый ужас. Сядь сюда.

Поэт застыл в изысканной позе: рука вытянута, подбородок поднят. На фоне зеркала профиль с заостренной бородкой был по-медальному чеканен.

Мышь еще немного пометалась, но уже не так дергано. Потом, должно быть, привлеченная мерцанием перстня, опустилась на кисть. Сложивший крылья зверек оказался миниатюрным. Луиза гадливо поморщилась.

— Вот так, крошечный посланец ада, вот так, — приговаривал укротитель страха, медленно идя к окну. — Это я тебя боюсь. Д’Аннунцио тебя не боится. Он ничего не боится. Лети назад в Преисподню. А меня ждет Италия.

Луиза еле успела спрятаться за створку. Мимо, окутанный ароматом духов, прошел маленький человек, бормоча: «Ползать по земле или летать по небу? Оставить после себя кучку праха или устремленный ввысь обелиск?»

Он не фантик, потрясенно думала Луиза. Он… живой! Он ребенок, который прикидывается взрослым! Маленький, впечатлительный, пугливый мальчик, который научился побеждать свои страхи! Про его подвиги всё правда. Перед смертельно опасным вылетом он так же говорил себе: «Ты — Д’Аннунцио!» И страх садился ему на руку, укрощенный.

А еще она поняла то, что окончательно пронзило ей сердце.

Я одна, одна на всем свете знаю, каков Габриэле на самом деле. В тот момент, когда она мысленно назвала его по имени, всё и произошло. Одна любовь сменила другую.

Потом, в зале, Луиза смотрела на Него (теперь только так — с большой буквы) иными глазами. Речь показалась ей прекрасной, полной самой высокой музыки. Голос поэта звучал совсем не так, как в пустой лунной комнате. Оказывается, он обладал невероятной глубиной и мощью, проникал прямо в сердце. У Луизы слезы хлынули прямо сразу, с первых же слов, но и остальные, все эти разряженные дамы и господа, слушали, затаив дыхание. У многих горели глаза, кто-то порывисто поднялся.

Оратор говорил о том, что человеческой жизни придает ценность только Красота, а она — в возвышенных, самоотверженных порывах, и благороднейший из них есть любовь к матери-Родине, обескровленной и беззащитной Италии. Она потеряла сотни тысяч сыновей, сложивших свои головы на полях сражений, а теперь беспомощно взирает, как хищные ястребы Антанты расклевывают измученное тело Европы, забирая всё себе, только себе. И что-то такое про исконно итальянские земли по ту сторону моря, отторгнутые от родной отчизны. Луиза никогда не интересовалась политикой, ей и сейчас было все равно, кому достанется Далматия. Она была заворожена зрелищем, открывавшимся только ей одной. Публика видела перед собой Барда-Патриота, говорящую статую, живую легенду, а Луиза — хрупкого ребенка, храбро атакующего огромный, страшный, враждебный мир и с каждым словом, с каждым взмахом руки становящегося всё выше, всё сильнее, всё прекрасней.

После такой речи играть перед растроганной, воодушевленной публикой было легко — музыка лилась прямо в открытые сердца. Никогда еще Луизу не слушали столь самозабвенно. Правда и она тоже никогда так хорошо не играла. Пальцы будто сами летали по клавишам, вдохновленные не любовью к музыке, а любовью к Нему — этот эликсир оказался мощнее. Всего один раз, на особенно проникновенном пассаже Шестой сонаты Туррини, позволила она себе искоса взглянуть на первый ряд, где рядом с хозяйкой сидел Аннунцио. Его глаза были полны слез. Он чувствовал красоту музыки! Еще бы, разве Он мог бы ее не чувствовать?

Что-то случилось в этот краткий миг, между ними пробежал ток или, может быть, сверкнула зарница. Луиза поняла, что Он догадался. Обо всем. И что будет продолжение.

Оно и было.

После концерта, выслушав все комплименты и учтиво за них поблагодарив, она наконец осталась в одиночестве. Подошла к открытому окну, остудить ночной свежестью разгоряченное лицо.

Сзади послышались шаги, пахнуло знакомыми духами. Луиза закрыла глаза.

— Как я завидовал этому самодовольному, избалованному фортепиано, которого касались ваши пальцы, — сказал нежный тихий голос. — Всё бы отдал, чтобы быть на его месте…

Обернувшись, Луиза ответила очень просто и серьезно:

— Вам не нужно тратить время на то, чтобы меня очаровывать. Я и без того ваша. Вся, без остатка.

Той же ночью они стали любовниками. Он у нее первым, она у него — тысяча первой. Самый великий литератор Италии был еще и самым великим ловеласом — да не Италии, а всей Европы. «Я тысячекратно жил, ибо любил тысячу женщин», — сказал Габриэле в недавнем интервью. О его «романах», «поэмах» и «драмах» (он сам делил свои любови на эти жанры) писали, спорили, сплетничали последние лет тридцать. «Новеллам», «сонетам» и «хайку» (такое коротенькое японское стихотворение) вовсе не было числа. Подруги Барда все были либо талантливы, либо высокородны, либо баснословно богаты, либо сказочно красивы, а нередко все четыре достоинства соединялись. Ревновать Барда никому из возлюбленных не приходило в голову — это было бы все равно, что потребовать от бабочки садиться на один-единственный цветок.

Из палаццо Видаль, после концерта и банкета, они отправились на гондоле в Казетта-Росса, прелестный красностенный особняк, который Аннунцио арендовал у князя Гогенлоэ. К причалу их проводила хозяйка, глядя на счастливую соперницу враждебно, а на Поэта печально. «Ты ведь ко мне вернешься?» — жалобно сказала она, когда Габриэле на прощанье поцеловал ей руку.

В пышно обставленной комнате, которую Луиза из-за алькова с кроватью приняла за будуар, хотя потом узнала, что это рабочий кабинет, вдоль стен стояли стеклянные шкафы со всякой всячиной, на стенах висели портреты и фотографии женщин. «Это мой Музей Любви», — объяснил Габриэле и устроил ей экскурсию. Он не торопился заключить свой новый трофей в объятья, о нет.

«Вот великая Элеонора Дузе, примадонна моего театра, достойная грома аплодисментов, — говорил он. — С нею я побывал персонажем и трагедий, и комедий. Это великая Сара Бернар, которая на сцене была естественна, как в жизни, а в жизни артистична, как на сцене. Это моя оставленная, но бесконечно любимая жена Мария, урожденная герцогиня Галлезе. Это маркиза Казати, а это подаренный ею золотой скарабей. Засохшая роза из корсета графини Леони, что была подобна серебристой ртути. А посмотрите на эту кружевную перчатку — видите засохшую кровь? В миг расставания графиня де Голубефф ударила меня по лицу так сильно, что разбила губы, и я остался с нею, покоренный этой славянской порывистостью».

Луиза покорно переходила от экспоната к экспонату, испытывая очень странное состояние — будто она снаружи заледенела, а внутри наполнена жидким пламенем. Должно быть, таков земной полюс: сверху толстая корка льда, а в недрах плавится огненная магма.

На своих предшественниц смотрела с жалостью: у них был шанс, который они упустили. Они не сумели Его удержать. А она сумеет. Эту цель, отныне единственную и главную в жизни, Луиза перед собой не ставила и даже не обдумывала. У нее не было ни малейшего сомнения в том, что никак иначе получиться не может. Пусть у Него была тысяча возлюбленных, но тысяча первая станет последней. Они будут вместе до конца. На сколько бы других цветков эта переливчатая бабочка ни села, она всегда будет возвращаться ко мне. Потому что лишь я одна знаю ее тайну и лишь я одна могу уберечь это хрупкое чудо от железных челюстей враждебного мира.

Экскурсия по музею любовных побед, как потом сообразила Луиза, была частью церемониала, с помощью которого Габриэле изгонял страх любовного фиаско. Ведь Он очень немолод, Ему пятьдесят шесть. Пыл, который прежде обеспечивала молодость, давно растратился. Водя по комнате, вблизи от «ристалища любви» (в алькове на потолке было зеркало, и на нем золотыми буквами «Il podio dell'amore») очередную добычу — а Луиза знала: она пока всего лишь «очередная», — Он мысленно твердил себе: «Ты — Д’Аннунцио! Ты великий любовник Д’Аннунцио!» И постепенно превращался из немолодого, пресыщенного, утомленного жизнью мужчины в Демона Страсти.

И это была только первая часть ритуала.

Дальше произошло вот что. Оборвав рассказ о неистовой «Ла Джорджи», графине Манчини, на полуслове, Габриэле вдруг порывисто обнял Луизу, поцеловал в губы (она затрепетала), потянул за бархатную портьеру и медленно раздел донага. Она послушно поднимала руки и ноги, поворачивалась, будто марионетка в руках кукловода. Ничего еще не случилось, а тело уже содрогалось в предвкушении счастья — довольно было прикосновений Его рук. Потом Он шепнул: «Ляг, закрой очи и не двигайся». Она легла на шелк, немного подождала. Открыла глаза. Рядом никого не было. Сначала в недоумении, потом с растущей тревогой Луиза пролежала так минут десять. Под конец была уже в панике. Он ушел? Она что-то сделала не так? Но ведь она ничего не делала! А может быть, надо было что-то сделать?

Когда была уже готова подняться с постели, Он вернулся и накинулся на нее с такой жадностью, с такой страстью, что Луиза обо всем забыла. Всё, что она читала и слышала о любовном соитии, всё чему не верила, оказалось бледной тенью настоящего экстаза. Рай на земле существовал, Адам и Ева унесли его волшебное яблоко с собой.

Во второй раз повторилось то же самое: Луиза нагая лежала на ложе и ждала, уже без страха, но недоумевая. Она думала, что в первую ночь великий маг любви нарочно истомил ее ожиданием, чтобы обострить чувственность. Но зачем повторять тот же прием снова? Потом появился Он, и опять был Эдемский сад, и даже более роскошный, чем тогда.

Но на третьем свидании Луиза ждать не стала. Решила эту шараду разгадать.

Бесшумно ступая по холодному мраморному полу, она пересекла комнату и приблизилась к двери ванной. Оттуда доносилось тихое бормотание. Заглянула в щелку.

Габриэле стоял в парчовом халате перед трюмо. Певуче и монотонно, в четверть голоса декламировал:

Перестает быть собой, догадалась Луиза. Меняет ипостась. Превращается в демона страсти. Но я хочу Его, Его настоящего, а не демона страсти!

Потом она увидела, как Габриэле берет с туалетного столика листок фольги. На нем — дорожка из белого порошка. Должно быть, завершающий этап ритуала.

И этого она уже не допустила.

— Остановись! Ничего этого не нужно! — крикнула Луиза. К ребенку на «вы» не обращаются.

Габриэле обернулся. Вид у него был испуганный. Кокаин просыпался на пол.

— Мне не нужен великий любовник Д’Аннунцио, не нужен великий герой Д’Аннунцио, даже великий поэт Д’Аннунцио! Мне нужен ты, Габриэле. Я люблю тебя такого, какой ты есть. Пожалуйста, будь со мной… настоящим.

В ту ночь не было той любви, но возникла другая, истинная. В Его доспехах образовалась трещинка, через нее заструился свет. Медленно и терпеливо, миллиметр за миллиметром Луиза раздвигала зазор, приучала Его доверять ей, не бояться. Она — единственное существо на свете, которого Ему не нужно страшиться, потому что она всегда с Ним и за Него. Во всём. Без условий, ограничений и платы.

И когда Он в это поверил, она стала Ему нужна. «Всё прочее — химеры, а ты — это жизнь», — сказал Он однажды. Он понял!

Даже говорил с нею не так, как с остальными людьми. Без умопомрачительных эпитетов, парадоксальных метафор, декадентских красивостей, а просто и ясно. Так же они занимались и любовью — без кульбитов и выкрутасов. Нечасто — лишь тогда, когда Он действительно хотел ласки или страсти. Потом клал ей голову на грудь, она поглаживала вены на Его обнаженном скальпе. Габриэле засыпал и пробуждался освеженным.

Они разговаривали, много разговаривали. Верней, говорил Он. Луиза слушала. Знала, что Он ни с кем не бывает — и никогда не был — так откровенен. Чаще всего Габриэле рассказывал про победы, одержанные над страхом смерти. В нынешнем возрасте Танатос возбуждал Его больше, чем Эрос.

С войны у Него остались талисманы, которые спасли Ему жизнь. Изумрудный перстень Элеоноры Дузе. Его Габриэле надел на палец, когда в июле пятнадцатого года участвовал в налете торпедных катеров на австро-венгерскую морскую базу Монфальконе. Маленький терракотовый фаллос из античных раскопок, подаренный какой-то Карлоттой, — единственное, что не дало Ему погибнуть, когда разбился аэроплан. Шелковый чулок Ольги Леви был намотан Ему на шею во время знаменитого полета над вражеской столицей Веной. Эти три магических предмета лежали у Габриэле на домашнем алтаре среди других столь же причудливых артефактов: один укреплял дух на дуэли, другой помогал вернуть утраченное вдохновение и так далее. У Него имелись «маленькие хранители» на все случаи жизни, Он и теперь ими пользовался. А еще было заветное заклинание, которое Луиза подслушала в гардеробной. «Я — Д’Аннунцио! Д’Аннунцио!» — повторял Габриэле перед опасным приключением, или любовным свиданием, или чистым листом бумаги, когда начинал новое произведение. И чувствовал, как распрямляются плечи и раздвигается пространство, как вырастают крылья — белые ангельские или черные демонские, в зависимости от страха, который требовалось победить.

Было и еще одно подспорье, к которому Он пристрастился на войне. Перед вылетом летчикам для крепости нервов выдавали кокаин. Война кончилась, а привычка осталась. Габриэле нюхал дурманный порошок так же часто, как светская дама освежается духами (духами впрочем он тоже не пренебрегал). Луиза помогала вечному ребенку справиться с мириадом маленьких страхов, одолевавших его каждый день: не заболел ли Он раком — колет в боку, не вульгарно ли смотрится белое кашне, не сулит ли несчастье каркающий за окном ворон, но отлучить Его от проклятого порошка ей было не под силу. Единственное, что она могла — нюхать отраву вместе с Ним. Никакого удовольствия от этого не получала. Кружилась голова, болезненно обострялось обоняние, выкидывало фокусы зрение, но зато она была там же, где Он, находилась в том же скособоченном и искаженном эльгрековском мире. Да хоть в аду, только бы вместе.

Отвадить других женщин Луиза не пыталась. У ребенка должны быть любимые игры и любимые игрушки. Главное — чтобы Он ничего не скрывал, знал, что и в этом она на Его стороне.

Это было неприятно, но большой опасности не представляло. Ослепительным красавицам, кружившимся вокруг Барда, нужен был великий Д’Аннунцио, а не пожилой ребенок. О его существовании они даже не догадывались. Луиза относилась к слепым дурам с презрительной снисходительностью.

Но опасность подкрадывалась с другого фланга. Луиза не сразу ее почуяла и долгое время трактовала неправильно. Сначала определила угрозу как жажду Величия, погубившую бессчетное количество неповзрослевших мальчиков. Габриэле беспрестанно разглагольствовал о судьбах Италии, о необходимости построить Новый Мир, где возникнет Новое Человечество, о яде коммунизма, разъединяющего итальянцев, и эликсире патриотизма, способного их объединить. Каждый раз — как всегда у Габриэле — филиппика заканчивалась описанием какой-нибудь монументальной картины, в центре которой находился Он сам. «Вообрази себе колонну людей, марширующую по дороге! Она растянулась до самого горизонта! Над головами трехцветные флаги, у женщин в волосах цветы! И впереди — я. Я веду итальянцев через государственную границу, и стражники пятятся, шлагбаумы открываются! Я неостановим, за мною — вся Италия. Наши братья и сестры, отданные под власть чуждых держав, выходят мне навстречу, их лица омыты слезами радости! Я пришел не с оружием, а с музыкой. За мной, во главе колонны следует духовой оркестр, он исполняет «Марш победителей» Верди!»

Он мечтает стать вождем, со страхом думала Луиза. Величие его раздавит, ведь Он ребенок! Но мечты Габриэле всегда были не про то, как Он повелевает людьми, а про неизъяснимую красоту Высокого Порыва. И Луиза решила, что дело не в Величии. Соперница, угрожающая ее счастью, зовется Красота. Вот кого Габриэле любит больше всего на свете, вот ради кого Он готов принести во всесожжение себя и собственную жизнь.

Красота показалась ей менее страшной, чем Величие. Эту обсессию можно приручить, сделать своей союзницей. Вот к какому выводу пришла Луиза. Роковое заблуждение! Не того, не того она боялась, не к той битве готовилась! Она не разглядела в Габриэле самого главного. За это и поплатилась…

План Луизы заключался в том, чтобы нейтрализовать соблазн Величия соблазном Красоты. Для осуществления этой стратагемы она обзавелась сообщником, который не догадывался о том, что его используют.

Вокруг Габриэле постоянно роились люди. Их тянуло к Нему, как мотыльков приманивает яркий свет. Аннунцио был избирателен и капризен, допускал к своей высочайшей особе очень немногих — лишь тех, кто тоже источал сияние, которое подсвечивало и усиливало Его собственное. Он не принадлежал к числу королей, кого делает свита, но свита для Него имела значение, и она была поистине блистательна. «Великий бриллиант Д’Аннунцио в обрамлении уникальных самоцветов», — шутливо говорил Он, и это не было преувеличением. Спутники Габриэле тоже были уникумы, каждый в своем роде.

В разную пору жизни свита менялась, в зависимости от «музыки времени» (еще один из многочисленных «аннунциотерминов»). В эпоху военных маршей Габриэле подружился с двумя другими авиаторами, «пернатыми соратниками». Они остались с Ним и после того, как умолкли пушки. Оба были не просто «герои неба», а ходячие спектакли — на улицах на них оглядывались. Гвидо Келлер и Харукити Симои тянули Барда каждый в свою сторону. Разобравшись в этом па-де-труа, Луиза стала мысленно называть первого «дьяволом», что автоматически делало второго ангелом — просто потому, что он был менее опасен.

Барон Гвидо Келлер фон Келлерер (так его звали полностью) по-видимому был сумасшедшим. До войны его не раз забирали в полицию за всевозможные чудачества, а однажды, говорят, даже увезли в психиатрическую лечебницу за милую привычку разгуливать вдоль моря нагишом. Но от войны с ума сошли многие, мир наполнился безумцами, обвешанными медалями и потому неприкасаемыми. У Барда есть стихотворение «Священные берсерки», посвященное героям, отвергающим мелочную опеку разума. Гвидо Келлер был героем среди героев, даже военные подвиги великого Д’Аннунцио блекли перед эскападами легендарного швейцарца. Габриэле с восхищением рассказывал, как Гвидо вызвал на воздушный поединок прославленного австрийского аса. Они должны были сразиться в небе, не используя пулемета. Кто переманеврирует противника и пристроится ему в хвост, тот и победитель. Побежденный на своем самолете должен будет прилететь на вражеский аэродром и сдаться в плен. Картель был послан и принят. Дуэль состоялась на виду у всего фронта, но над австрийской территорией — таково было условие противоположной стороны. Гвидо победил, и эскорт вражеских аэропланов проводил своего товарища до места пленения. И подобных выходок, приводивших прессу в восторг, в биографии Келлера было множество. Больше всего на свете он ненавидел рутину и скуку, сражался с ними всю жизнь. Закончилась одна война — Гвидо рвался затеять другую. Это он, с его проклятым суицидальным комплексом, подбивал Габриэле вляпаться в Величие — перейти границу и ввязаться в далматинскую кашу. На той стороне демаркационной линии находился город Фиуме, населенный итальянцами, но по Версальскому договору отданный новосозданному Королевству сербов, хорватов и словенцев. Тамошнее население слало Национальному Поэту воззвания и петиции: приди, спаси нас! Все помнили, как четыре года назад Бард своими страстными речами побудил Италию «вспомнить о римском величии», вступить в войну за освобождение братьев, томившихся под властью иноземных Габсбургов. Неужто кровь сынов Италии была пролита за то, чтобы Фиуме теперь перешел под власть иноземных Карагеоргиевичей?

Луиза видела, что Габриэле всё больше склоняется к тому, чтобы принять участие в этой безнадежной авантюре. Величие проглотит его, пережует и выплюнет труп — это ясно. Державы приняли решение, никто не станет перекраивать сложно устроенную Версальскую систему из-за какого-то приморского городишки и экзальтированного литератора. С тоскливым ужасом Луиза наблюдала за тем, как огнеглазый Келлер, вечно одетый в какие-то причудливые хламиды, со своей черной бородищей и закрученными усами очень похожий на сказочного Манджиафоко, расписывает поэту восторги волшебного театра под названием «История», и у бедного Пиноккио тоже загораются глаза.

Но был еще Харукити Симои, одержимый иной мечтой, и она пугала Луизу намного меньше.

Колоритностью Симои не уступал Келлеру. Он был самурай, мастер каких-то экзотических восточных драк. Ходил по Венеции в кимоно (сзади собирались мальчишки), иногда устраивал показательные выступления, запросто швыряя наземь здоровенных соперников. А еще он был поэт и переводчик Данте на японский язык, что давало ему преимущество перед чокнутым швейцарцем. Тот не мог спорить с Габриэле о музыке стиха или об истинной Красоте: в чем она — в сложности или в простоте, в искусственности или в естественности. Келлер начинал зевать и уходил, Луиза радовалась.

Во время войны Симои был корреспондентом японской газеты. Побывал на фронте, у авиаторов, и влюбился в Красоту небесных сражений. Поступил в итальянскую армию волонтером, выучился летать и совершил кучу подвигов. Он, конечно, тоже был псих, этот улыбчивый, неизменно вежливый азиат. Габриэле не мог в него не влюбиться.

Впервые услышав, на что Симои подбивает великого поэта, Луиза забеспокоилась. У японца возникла умопомрачительная идея воздушного перелета Рим-Токио. Никто еще не летал на такие расстояния — над пустынными горами, над бескрайними океанскими просторами. Опасная затея! Но по сравнению с самоубийственной химерой Келлера трансконтинентальный полет был всего лишь рискованной прогулкой. А кроме того Луиза представила себе, как они будут в небе вдвоем, только Он и она. Предстояло убедить Габриэле, что путешествие Поэта со спутницей сделает сенсацию еще более грандиозной. Луизу влекла не слава, о нет. Главная мечта жизни состояла в том, чтобы когда-нибудь забрать Его у мира, увезти в уединенное, безопасное место, где они будут только вдвоем. Где Он будет принадлежать одной лишь ей. И уединение в тесной кабине, вдали от всех, на заоблачной высоте, представлялось ей репетицией грядущего счастья. А если им суждено разбиться, так вместе, и тогда их не разлучит даже вечность.

Она взялась за дело обдуманно и осторожно. Расписывала, какие проводы устроит улетающему в небо Барду восхищенный Рим. Как каждая посадка на долгом пути будет превращаться в великолепное действо. В сопровождающих аэропланах, конечно, будут корреспонденты и обязательно кинооператор — потом выйдет фильм с названием «Крылатый Архангел Гавриил» или что-то в этом роде. А какой будет посадка в Японии! Тут подхватывал Симои, расхваливал несказанные красоты своей родины. Взгляд Габриэле затуманивался. Красота притягивала его не меньше, чем Величие.

Роковой бой был проигран 9 сентября. Из-за того, что Луиза, проклятая идиотка, сражалась не с тем, с чем следовало.

Тот день и начался скверно. В Венецию прибыла очередная бывшая пассия Габриэле, русская миллионерша и балерина (такое, оказывается, бывает) Ида Рубинштейн, вся изломанная, ни словечка в простоте — и Он немедленно стал таким же. Невыносимо было слушать их разговор на французском — будто два павлина меряются, у кого пышнее хвост. «Avec l'âge, vous ressemblez de plus en plus à un vase en porcelaine de l'époque Tang, légèrement ébréché, mais d'autant plus beau»⁵³, — перламутрово грассировала она. Габриэле отвечал, коснувшись губами ее неестественно тонкого запястья: «Et vous ressemblez de plus en plus à un iris recouvert de pollen doré et donc impérissable»⁵⁴.

А еще она называла Его длинным свистяще-шипящим русским прозвищем, напоминанием о прежних интимностях. «Что такое Gavriil Blagovestchenski?» — спросила Луиза — с ее профессиональной памятью на звуки воспроизвести эту абракадабру было нетрудно. «Это перевод имени нашего милого друга на русский, ma petite soeur dans l’amour⁵⁵», — объяснила балерина с бесстыжей улыбкой.

Дива собиралась сниматься в фильме «Корабль» по роману Габриэле. Приехала якобы за авторскими наставлениями. Пожелала угостить венецианский свет (на самом-то деле понятно кого) выступлением. Исполнила перед избранным собранием болеро. Луиза, следуя своей концепции непротивления, согласилась аккомпанировать. Глупая ошибка!

На полуденный концерт она пришла в тщательно обдуманном наряде: серебряное платье, переливающееся под солнечными лучами, минималистическая черно-белая шаль — очень изысканно. Луиза теперь всегда была безупречно одета, знала, как важно для Габриэле, чтобы его подруга привлекала восхищенные взгляды. Но аккомпаниаторша, которую всего лишь слышно, заведомо вторична по сравнению с танцовщицей, на которую все смотрят. Ида выпорхнула в невесомой белой тунике, перебирая длинными обнаженными ногами — и Луизы будто не стало. Нет, хуже — она превратилась в служанку при гранд-даме. Габриэле ни разу на нее даже не взглянул. Когда русская ведьма закончила свои сатанинские пляски и невесомо усеменила прочь, Он сразу вышел следом за ней.

Луиза смирилась с тем, что сегодня в «Красном доме» будет ночевать не она.

Но вышло во сто крат хуже.

Она была у себя дома, одна, мрачно обдумывала, как будет изгонять славянско-еврейскую ведьму, когда зазвонил телефон.

— Срочно приезжайте, — сказал Симои. — Наш план под угрозой. Скорее!

Она бежала через весь Дорсодуро, придерживая рукой юбку, проклинала себя за то, что по привычке надела высокие каблуки. Габриэле любил, чтобы его женщины были намного выше ростом. «Чем крупнее твоя самка, тем больший ты самец», сказал Он однажды в установившейся между ними простой и откровенной манере, которую Луиза так ценила.

Никакой Иды в особняке не было. Должно быть, Габриэле спровадил экзотическую птицу, как только прибыла делегация. Мадам Рубинштейн своим декадентским видом испортила бы историческую картину.

Луиза тихо вошла в гостиную, огляделась и сразу поняла: беда.

Габриэле сидел у стола, скорбно подперев голову. Со всех сторон Его обступили молодые военные. Они помалкивали. Размахивал руками и вещал костлявый пышноволосый господин в штатском, почему-то держа за руку девочку с трехцветной лентой через плечо.

— Вот она, Италия будущего! — сорванным от волнения голосом говорил оратор, указывая на ребенка. — Она с надеждой смотрит на своего Барда! Она ждет спасения!

Подошел Симои, шипяще выругался по-японски:

— Тикусё! Это Аттилио Продам, вождь патриотов города Фиуме. С дочерью. Остальные — офицеры. В городке Ронки собрались военные, готовые выступить в поход, если Габриэле согласится их возглавить. Сделайте что-нибудь, Луиза-сан. Иначе перелета Рим-Токио не будет. Вся моя работа, вся подготовка полетит к черту!

Когда Продам умолк, его дочка (Луиза сзади видела, как отец ткнул ее в спину) пропищала:

— Спасите нас, la luce della Patria⁵⁶! Ну пожалуйста!

И тут же загалдели офицеры. Они наперебой говорили, что в Местре ждут автомобили, через два часа будем в Ронки, на рассвете выступим, прорвемся через границу — ничто нас не остановит, и к полудню окажемся в Фиуме.

Аннунцио отнял руку от лба, и всё затихло.

— Граница перекрыта итальянскими войсками. Мы не можем стрелять в своих.

Ему страшно, Он ищет повода отказаться, догадалась Луиза, сама не замечая, что от волнения сжала кулаки. Только бы не начал твердить себе, что Он великий Д‘ Аннунцио!

Келлер, со скучающим видом сидевший на подоконнике и чистивший острием стилета ногти — лениво обронил:

— Помнишь транспарант в общежитии нашей эскадрильи? «Меньше думаешь — лучше летаешь». Если ты, Габри, беспокоишься о будущем, оставайся на земле.

Может быть, больше всего Луиза ненавидела бородача за то, что Келлер единственный кроме нее был с Бардом на «ты». И знал, как надо с Ним говорить, чтобы подействовало.

У Габриэле сверкнули глаза. Он распрямился.

— Я надену парадный мундир, прицеплю все ордена и медали. Выйду вперед и, подобно Наполеону, высадившемуся с Эльбы, воскликну перед лесом штыков: «Вот моя грудь, итальянцы! Стреляйте в того, кто сражался рядом с вами при Витторио-Венето!» И если выстрелят — это будет прекрасная смерть.

Проклятье, мысленно застонала Луиза.

— Да кто же выстрелит в Барда! — всплеснул руками Продам. — Солдаты присоединятся к нам. Они тоже пойдут на Фиуме!

— Но я должен быть уверен, что меня ждет всё население. Это не может выглядеть военным вторжением! — пробормотал Габриэле, снова ссутулившись. — Я могу явиться избавителем, но не завоевателем.

— Вас выйдет встречать весь город. Все пятьдесят тысяч жителей, я это гарантирую. С цветами и флагами. Только представьте себе, какое это будет зрелище, — сказал мерзкий фиуманец и попал прямо в десятку.

— Что ж, тогда…

Аннунцио поднялся, подбоченился. Затем, передумав, воздел руку — получилось торжественней.

— …Тогда запомните сей день — девятый день девятого месяца девятнадцатого года…

Луиза дернулась, вскочила. Страх и отчаяние убыстрили работу мысли.

— Погоди! — крикнула она. — Девятка — плохое число. Вспомни!

Как все поэты, Габриэле был суеверен. У Него были любимые и несчастливые цифры, дату для всякого важного события Он выбирал с сакральным трепетом.

— Ты права… — Воздетая рука опустилась. — Девятого мне не везет. Девятого марта мне рассекли голову на дуэли. Одиннадцатое — вот что мне нужно! Число, когда я атаковал австрийский флот, не потеряв ни одного человека! И как раз на рейде Фиуме! Решено. Господа, возвращайтесь в Ронки! — величественно молвил Он офицерам. — Я прибуду к вам послезавтра на моем пурпурно-кровавом «форде».

Те вытянулись, отсалютовали.

— Вы не передумаете, эччеленца? — робко спросил Продам.

Луиза замахала руками: ступайте, ступайте, не мешайте великому человеку побыть наедине с великими мыслями. Только бы остаться с Ним вдвоем, думала она. Может быть, еще не всё потеряно. Красота — магнит сильнее Величия.

Когда делегация удалилась, Луиза взялась за дело не сразу. Сослалась на мигрень, оставила Его в одиночестве. Пусть остынет, поразмышляет и устрашится последствий своего порыва.

Заглянула в кабинет-будуар поздно вечером. Габриэле лежал на оттоманке бледный, кутался в плед.

— Я болен, Лу, — простонал Он слабым голосом. — У меня, должно быть, испанка или того хуже тиф…

Она кинулась к нему. Приложила руку ко лбу — горячий. Поставила градусник — тридцать восемь и восемь.

— Великий Аннунцио подохнет от укуса вши, — жалобно произнес Габриэле, постукивая зубами. — Вместо трагического финала меня ждет трагифарс…

Никакой это не тиф, успокоила себя Луиза. Тифозным вшам в княжеских покоях взяться неоткуда. Просто нервная лихорадка. И это прекрасно.

— Я волонтерствовала в госпитале, повидала много тифозных. Это не тиф, — сказала она, чтобы Он не надрывал себе сердце страхом. — И не испанка — нет ни кашля, ни цианоза. Похоже на обычный грипп, очень тяжелый. Сейчас я сделаю ледяной компресс, чтобы сбить жар. Заварю тебе лимон. Пошлю в аптеку за лекарством. Но готовься неделю провести в постели. Не хватало нам еще осложнений. Я читала, что человек, переносящий грипп на ногах, рискует потерять слух вследствие воспаления внутреннего уха.

Она знала, что оглохнуть Он боится еще больше, чем ослепнуть. После аварии, в которой Габриэле окривел, врачи опасались, что откажут зрительные нервы и второго глаза, поэтому несколько недель раненый провел в полной темноте. Рассказывал, что Ему это даже понравилось — мир чистого звука дает больше простора воображению, Он чувствовал себя великим слепцом Гомером.

— Я пролежу весь завтрашний день. Но послезавтра одиннадцатое. У меня марш на Фиуме. Грипп или не грипп, но сюжет требует развития. Меня ждет новая глава, кульминация всей моей жизни.

В этот момент Луиза должна была понять, как зовут главного ее врага! Но она, идиотка, по-прежнему воевала с Величием.

— Перенеси марш, иначе ты всё испортишь. Вместо прекрасного Акта получится посмешище. Репортеры увидят, что ты дрожишь, и какой-нибудь любитель дешевых сенсаций напишет, что Д‘ Аннунцио трясся от страха. В машине тебя замутит и может вырвать. Только представь себе, как это будет выглядеть. А как ты будешь выступать перед пятидесятитысячной толпой? У тебя дребезжит голос. Да и вообще сопливый герой — так себе красота. Давай ты сначала выздоровеешь. И через недельку проведешь ослепительный спектакль безупречно. Это будет настоящее произведение искусства.

Говорила она правильным тоном — рассудительным, немного циничным. Это всегда помогало вернуть Его с небес на землю. А за неделю всё еще переменится. «Из-за гриппа к больному никого пускать не будут, только сиделку — меня, — прикидывала Луиза. — Келлер не сможет отравлять Его своим ядом».

— Ты музыкантша, ты не писательница, — слабым голосом сказал Габриэле. — В литературном произведении совсем иная красота. Читатель порождает ее собственным воображением. Моя эпопея поднимется на такую высоту, что мелочи вроде насморка и даже рвоты не будут иметь значения. Их заслонит фабула. Жил-был на свете человек, который поднимался по алмазной лестнице. С этажа на этаж — так высоко, как никто никогда не поднимался. Он покорил этаж Любви, покорил этаж Искусства, но не остановился на ослепительном Олимпе, а двинулся прямо к Солнцу и растаял в его испепеляющих золотых лучах! Вот что запомнят люди. Это будет самая прекрасная книга на свете!

Голос сначала окреп, потом завибрировал.

— Я перестану быть куском плоти! Я превращусь в Книгу, в бессмертное произведение литературы. Есть ли судьба возвышенней и прекрасней?

Луизе стало очень страшно. Таким она Его еще никогда не видела.

— Ты погибнешь, — пролепетала она. — Тебя убьют.

Он пожал плечами.

— Разумеется. Великое литературное произведение может закончиться только гибелью героя.

— Я люблю тебя. Тебя, а не литературного героя! — воскликнула Луиза совсем уж беспомощно, отлично понимая, что этот аргумент для Него ничего не значит.

Габриэле посмотрел на нее с жалостью и как-то очень просто, безо всякой аффектации сказал:

— Слушай, ты ведь единственная, кто знает меня настоящего. Что я такое без литературы? Маленький, испуганный человечек. Состарившийся бамбино. Театр одного актера, заискивающего перед публикой в надежде на аплодисменты. Если я превращу свою жизнь в великий роман, произойдет алхимическая трансмутация, дешевый металл превратится в чистое золото. А отними у меня литературу — и останется только крошечный Габриэле.

— Останешься ты. Тот, кого я люблю!

— Ты любишь лилипута, а я хочу быть великаном.

В тоне, которым это было сказано, звучала окончательность. Луиза поняла, что битва проиграна.

— Тогда послезавтра я поеду с тобой. Где ты — там и я. Если нам суждено погибнуть, то вместе.

— Мама за ручку поведет меня в школу? — засмеялся Он. — Исключено. Жди, когда я вызову тебя в Фиуме. Обещаю, что последняя глава Книги Моей Жизни будет захватывающей.

Луиза догадалась, почему Он ее с собой не берет. Если среди множества мужчин окажется одна-единственная женщина, на нее будут смотреть еще с большим интересом, чем на великого героя. Габриэле такого допустить не может.

Разгром был тотальным.

Жизнь кончена. Дальше — только литература.

Бумажный поцелуй

Три с половиной месяца Луиза ждала. Утром просыпалась с надеждой: сегодня, сегодня Он позовет ее! Шла за газетами, покупала все подряд.

О том, что происходит в Фиуме, писали каждый день. В синематографе перед сеансом показывали хронику, и там, пусть издали, был виден Габриэле. Он шел по улице, постукивая стеком, за ним тесной кучей офицеры, все выше ростом, вокруг беззвучно размахивающая руками толпа. Лица не разглядеть, только эспаньолку и черный кружок монокля. Досмотрев, Луиза выходила из зала, пропуская художественную картину, возвращалась к следующему показу. И так бессчетное количество раз. К вечеру надежда угасала, сжималась, и Луиза тоже съеживалась. Слава Габриэле ото дня ко дню росла: из всеитальянской стала всеевропейской, потом всемирной. Он будто увеличивался в размере, Он действительно превратился в великана. Она же становилась всё меньше и меньше. Габриэле не звал ее к себе, не писал, не подавал вестей. Забыл про нее. Удивляться нечему. Он ведь ребенок, а дети быстро забывают тех, кого не видят.

Чтобы забыться, Луиза часами играла Шопена, Листа, Берлиоза и много читала — только детские сказки, где происходят спасительные чудеса. Будто искала подсказку. И нашла ее, у Андерсена. Бедного Габриэле, как маленького Кая, обняла и поцеловала Снежная Королева Литература, у Него обледенело сердце, и Он позабыл свою Герду. Но Герда разыскала Кая, ее горячие слезы упали ему на грудь и растопили ледяную корку. Злые чары растаяли, Кай ожил.

Несколько раз Луиза уже была готова отправиться в Фиуме сама, без вызова, но разум останавливал. Делать этого ни в коем случае не следовало. Габриэле часто со смехом рассказывал, как Его преследовали оставленные женщины. Брезгливо морщился: «Нет ничего тошнотворней сгнившей любви, от нее несет протухшим яйцом». Если Он увидит ее, незваную, и поморщится, она умрет.

Телеграмма пришла 23 декабря. Короткая. «Завтра рождество, детям дарят подарки. Лучший мой подарок ты. Приезжай. В Пермани будет ждать Самурай». Без подписи — понятно почему. Иначе получательницу осадили бы репортеры.

Чемоданы четвертый месяц стояли собранными. В них красивые платья, туфли, умопомрачительные береты — Габриэле говорил, что они идут ей больше, чем шляпки, придают ее чеканному профилю средневековость. Луиза сделала стрижку «Лилиан Гиш», на ночь приняла лауданум, без которого не уснула бы, а надо будет выглядеть свежей. Наутро тронулась в путь: через лагуну на катере, потом в заказанном по телефону лимузине.

Путешествие лилипутки в страну Великана, думала она, ежась. Но расправила плечи, сказала себе: нет, есть Мальчик-с-пальчик, а я Женщина-с-пальчик. Я буду изобретательной и хитроумной.

И тут же мысленно переместилась в другую сказку. Габриэле — Оловянный Солдатик. Он готов кинуться в огонь и расплавиться там без остатка. Даже не оловянный — Его доспехи из бумаги, они вспыхнут костром, если не случится чуда. Но Любовь и есть чудо.

Луиза направлялась в Город-Холокост.

Название «Città Оlocausta», Город Жертвы, придумал Габриэле. В одном из интервью Он сказал, что Фиуме приносит себя в жертву великой идее Всемирной Италии — страны, где правят Свобода и Поэзия. Идеи, погибнуть ради которой — великое счастье.

Моя голова должна быть холодной, настраивала себя Луиза, невидяще глядя на серо-зеленые поля. Судя по тому, что пишут газеты, я еду в сумасшедший дом. Но Габриэле вечно преувеличивает и фантазирует. Не могут пятьдесят тысяч человек до такой степени свихнуться, чтобы дружно мечтать о самопожертвовании ради поэзии. И тому, что пишут газетчики, тоже верить не следует, им бы только произвести впечатление на публику.

Если отделить трескотню и мишуру от фактов, что на самом деле произошло в Фиуме? Что там творится сейчас? Что произойдет или может произойти завтра?

Факты таковы.

11 сентября всё получилось в точности, как полагалось по фабуле романа. Великий Д’Аннунцио на автомобиле цвета крови, в сопровождении грузовиков с легионерами (развеваются триколоры, гудят клаксоны), прибыл к границе, где уже выстроились правительственные войска. Вышел из машины, картинно подставил сияющую орденами грудь под пули. Солдаты зааплодировали и вместе с генералом-начальником присоединились к маршу. Встречать героя вышел весь приморский город. Фиумцы восторженно провозгласили Барда своим вождем — Дуче. Правительство осудило авантюру и отмежевалось от нее, но вся Италия на стороне великого человека, а из частей, которые блокируют мятежный город, солдаты и офицеры толпами перебегают в лагерь Свободы. Д’Аннунцио отправляет их обратно, напоминая о верности присяге, но многие все равно остаются. Державы в затруднении, не знают, что делать с этим актом вызывающего неповиновения. Как будто мало коммунистической революции в России! К великому Барду без конца ездят всевозможные переговорщики и увещеватели. Словно пчелы на мед, со всей Европы слетаются анархисты, футуристы, художники и поэты, просто любители шумных действ. Пишут, что Фиуме являет собой территорию нескончаемого праздника…

Чем всё это кончится — вот вопрос, который волновал Луизу больше всего. Об этом газеты тоже рассуждали. Серьезные авторы как один утверждали, что мириться с мятежом, который разрушает хрупкое европейское равновесие, нельзя. Правительство подождет, не рассыплется ли «Республика Фиуме» со своим правителем-поэтом, без снабжения и продовольствия, без законов и дисциплины сама. Если нет — терпение закончится. Шутки тоже. Заговорят пушки. Холокост так холокост.

Когда у итальянского правительства иссякнет терпение? Когда оно решит отобрать у ребенка его игрушку? Луиза знала, что ребенок вцепится в нее насмерть. На смерть.

Первое, что она увидела, выйдя из машины перед блок-постом, — огромный транспарант, висящий над шоссе по ту сторону шлагбаумов.

«O la vittoria, o tutti accoppati!» «Или победа, или все умрем!»

Сердце тоскливо сжалось. Это был девиз «Ардити», «Отважных», штурмовых отрядов, прославившихся своими подвигами во время войны. Они носили черные рубашки и нашивки в виде черепов, бравировали презрением к опасностям и сейчас почти все переместились в Фиуме. На свете всегда есть некий процент людей, которым хочется непременно свернуть себе шею. На войне они становятся героями, в мирное время превращаются в революционеров, террористов или бандитов.

«Или победа, или все умрем!» Победить Габриэле ни при каких обстоятельствах не может. Остается только второе. И в своем самосожжении он не будет одинок.

Еще страшней ей стало, когда она осмотрелась вокруг. На той стороне шлагбаумов — только транспарант, пустое поле, вдали дома деревни Пермани. С этой — бронеавтомобили, окопы с пулеметами и солдаты, солдаты, очень много солдат.

Шофер был нанят только до заставы, дальше машины не пропускали. Фиуме был в блокаде. Но из газет Луиза знала, что перекрыты только автотрассы. Те, кто хотят попасть в мятежный город (а таких людей много), просто обходят заставу стороной и идут до Пермани полкилометра пешком. Так поступила и она. Шофер за отдельную плату тащил сзади чемоданы.

Часовые с крайнего поста наблюдали за элегантной дамой, придерживавшей длинную юбку, с любопытством. Никто не пытался ее остановить. Офицер что-то сказал — очевидно скабрезное. Раздался хохот. Они принимают меня за проститутку, догадалась Луиза. Газеты писали, что в Фиуме отовсюду съезжаются жрицы любви — там много возбужденных мужчин, которым хочется праздника. Наверное, не скучает и Габриэле. Дернула плечом: какое это имеет значение?

У первого же дома стоял двухместный «бугатти» с нарисованной на дверце веткой цветущей вишни. Машина Симои. Он был не только поэт, но и художник. Из окна торчали ноги в желтых крагах. Сам японец лежал на сиденье, лицо прикрыто фуражкой. Спит. Он любил цитировать какого-то их великого короля, который сказал, что истинная сила в терпении. Если нечем было себя занять, Симои садился на землю и наблюдал, как растет трава. Иногда часами.

Постучала по дверце. Выскочил, почтительно поклонился. Манеры у японца были безукоризненные.

— С нетерпением ждал встречи. Прошу садиться.

Луиза так и не собралась с духом задать вопрос, мучивший ее со вчерашнего дня. Сам ли Габриэле решил ее вызвать или Его уговорил Симои? Скорее всего второе…

Машину самурай вел с бешеной скоростью, не тормозя на поворотах. Луизу кидало то вправо, то влево. Уже через полчаса за очередной горой открылся вид на бухту и раскинувшийся на ее берегу город.

— Вот он — Рай Свободы и Красоты! — торжественно объявил Симои. — Я буду вашим Вирджилио.

— Вергилий был гидом не по раю, а по аду, — мрачно сказала она, враждебно глядя на дома, амфитеатром поднимавшиеся от моря.

— Рай окружающая нас действительность или ад, зависит исключительно от нашего восприятия. Мир — это ирюзия, Руиза-сан, — ответствовал буддист. Он прекрасно говорил на итальянском, только иногда путался в R и L. И всегда прибавлял к имени «сан». Для японцев называть человека и особенно даму просто по имени — чудовищная грубость.

Через пригород автомобиль пронесся не снижая скорости, людей с проезжей части Симои безо всякой учтивости разгонял гудками.

Чем ближе к центру, тем чаще приходилось клаксонить. Через некоторое время машина уже не мчалась, а ползла, еле двигаясь через праздное скопище. Никто никуда не торопился, многие просто стояли прямо посередине набережной. Оборачивались, неторопливо расступались, все расслабленные, улыбающиеся. Некоторые дружески похлопывали автомобиль по капоту. Такую толпу можно увидеть на Сан-Марко во время Карневале, подумала Луиза, когда все веселы, немного пьяны и настроены развлекаться.

Мысль о карнавале пришла ей, потому что многие местные были весьма причудливо одеты. Шляпы с перьями, широкие плащи, диковинные мундиры, разноцветные перевязи, чалмы и фески, пулеметные ленты через плечо. Почти у каждого на поясе кинжал в разукрашенных ножнах.

— Берут пример с Команданте, он первый стал носить римский античный pugio, — объяснил Симои.

— С кого?

— С Габриэле. Его здесь называют «Дуче» или «Команданте». Он сказал, что все фиуманцы — патриции и патрицианки. Поэтому многие женщины тоже носят кинжал. Как у нас жены самураев носили кайкэн. Только тут жен нет, — подумав, прибавил японец.

Женщин вокруг было много — поразительно для осажденного города. И они были какие-то… другие. Раскованней двигались, громче разговаривали, свободней смеялись. Некоторые стояли в обнимку с мужчинами, причем одна, другая, третья обнимали своих спутников сами — это тоже было необычно. И сколько женщин в военной форме!

Симои поглядел искоса, горделиво улыбнулся.

— Фиуме — территория равноправия. Наши сестры обладают всеми правами. Участвуют в выборах, служат в легионе. И сами выбирают, кого любить. Здесь очень много любви. Вечером идешь по парку, чуть не под каждым кустом сопят и стонут.

— Могу себе представить, какого сорта здесь женщины, — поморщилась Луиза.

— Нет, Руиза-сан. Не можете. Таких женщин вы нигде еще не видели. В будущем, когда человечество завоюет свободу, вы все станете такими. Смелыми и раскрепощенными. Наше самое мощное оружие — Отдел пропаганды. Он весь состоит из женщин, потому что вы умеете побеждать не убивая. Каждое утро сотрудницы садятся в грузовики и едут на заставы, которыми армия со всех сторон окружила город. Женщины разговаривают с солдатами, угощают их вином, обнимают. И правительству приходится все время заменять войска, потому что они «фиумизируются», то есть…

— Господи, они убьют друг друга! — перебила его Луиза. — Почему их никто не остановит?!

На широком крыльце большого дома, кажется отеля, хищно пригнувшись, размахивали кинжалами двое: матрос в бескозырке и чернорубашечный «ардито». Толпа подбадривала их криками.

— Обычное дело. Дуэль, — без особенного интереса поглядел в ту сторону Симои. — Законы не запрещают. Поспорили из-за чего-то. Или соперники в любви. У нас не бывает уголовных убийств, а на поединках каждый день кого-нибудь режут. Потом устраивают похороны с танцами. Празднуют красивую смерть. Мы ведь все красиво умрем, — равнодушно, как о чем-то само собой разумеющемся сказал японец.

Люди заорали — «ардито» воткнул противнику клинок прямо в глаз, по рукоятку. Вскрикнула и Луиза.

Это не карнавал, это коррида, и все здесь — быки, которых скоро под музыку прикончат, подумала она. Господи, господи, что делать…

— Часто ли вы видитесь с Габриэле? — осторожно спросила она. Пора было приступать к главному.

— Обычно он присылает за мной ночью. Когда ему не спится. Ему часто не спится…

Сердце стиснула жалость. Бедный, бедный, как же Ему должно быть одиноко и страшно по ночам, когда всё это безумие затихает.

— Я тоже живу в губернаторском дворце, у меня комнатка на чердаке, — присовокупил Симои.

— И о чем вы разговариваете?

— О поэзии. Габриэле очень заинтересовался стихотворным жанром «дзисэй». Буквально это означает «Покидая мир». Короткое стихотворение, которое самурай писал перед тем, как сделать сэппуку. Пятистрочное, а еще лучше трехстрочное. Среди этой поэзии попадаются настоящие шедевры — перед смертью человек напрягает все силы души и достигает высшей степени синдзицу, искренности.

Луизе было сейчас не до японских дикостей, она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Симои, не замечая ее состояния, стал рассказывать, какое прекрасное стихотворение приготовил он для следующей поэтической лекции. Автор — полководец шестнадцатого века Акаси Гидаю, проигравший сражение, но решивший уйти из жизни победителем. Он зажег свечу, положил на татами короткий меч и написал прощальное танка:

— Не правда ли, в этих строках есть нечто аннунцианское? Уверен, ему понравится.

— Наверняка, — натужно улыбнулась она. — Разве мы едем не в губернаторский дворец? Почему мы остановились?

— Дальше нам не проехать, сами видите.

Впереди была сплошная толпа, теперь она двигалась в одном направлении.

— Пойдем пешком. Чемоданы оставим в машине. Они никуда не денутся. В Фиуме воровства не бывает.

— Куда они все?

— Каждый день в это время Дуче выступает перед народом. Пойдем и мы. Через десять минут начнется.

На перекрестке они свернули с набережной вглубь города, прошли широкой недлинной улицей вверх по пологому склону вместе с множеством других людей. Впереди виднелась ограда, за ней дворец классической архитектуры. На широкой террасе бельэтажа, украшенной цветочными гирляндами и итальянскими флагами, было пусто, но все смотрели только туда.

— Ровно в одну минуту восьмого он выйдет. Всегда так. Обойдем толпу, иначе сплющат. Не отставайте, Руиза-сан.

Симои повел ее вбок, к неприметной калитке. Потом аллеей парка к углу дворца. Они оказались в стороне от скопища, заполонившего и площадку перед зданием, и площадь. До террасы было совсем близко, но под таким углом всё заслоняла балюстрада.

— Он же маленького роста, мы Его не увидим, — сказала Луиза.

— Увидим. Он встает на специальный помост. Чтобы быть выше подсудимых.

— Каких подсудимых?

— Каждый день недели у нас что-то свое. Как в театре, когда сегодня один спектакль, завтра другой, послезавтра третий. Рождество мы не отмечаем, но у нас много собственных праздников. А сегодня среда. По средам Габриэле вершит суд. У нас тут особенное правосудие, фиумское. Это когда….

Толпа разом зашумела, и стало неслышно. Симои показал часы: семь.

— Ду-че! Ду-че! Ду-че! — скандировали люди.

Луизе стало трудно дышать. Жадно орущая толпа была похожа на разевающих рты голодных птенцов, которые ждут, когда им в клювы кинут еду.

Минуту спустя вопли словно по команде стихли. Люди, стоявшие с фасадной стороны, увидели оратора раньше, чем Луиза.

Но вот над перилами возникла тонкая фигурка. Вскинула вверх руку в римском приветствии. Над многоголовой толпой в ответ поднялся целый лес.

Он похудел, высох, стал похож на ящерицу, подумала Луиза, глядя снизу на костлявый профиль. Нет, Он похож на червячка, которого сейчас кинут в разинутые клювы. Господи, неужели мне Его не спасти…

От волнения, от стука крови в ушах она пропустила начало речи. Уперев руки в бока, слегка раскачиваясь, Габриэле бросал в пространство фразы, за каждой следовала короткая пауза. Словно отправлял телеграммы. Каждое слово было чеканно, голос высок и звучен, он должен был разноситься очень далеко — тем более что внизу царила тишина, люди слушали затаив дыхание. Наверное с такой же жадностью пялился на арену Колизея римский плебс, чуя запах крови…

Сердито тряхнув головой, Луиза отогнала дурацкие мысли. И поразилась тому, что услышала.

— …В душе каждого из нас таятся две противоборствующие силы! Сила благородства и сила подлости! Одна тянет вверх, другая вниз! Когда я верил в Бога, я думал, что меня раздирают надвое мой Ангел-Хранитель и мой Демон-Погубитель! Но нет, братья и сестры! Это я сам, сам совершал высокие и низкие поступки! Благодарить за первые и винить за вторые мне некого! А теперь спросите себя, только честно, безжалостно! Совершали ли вы в своей жизни поступки, за которые вам стыдно? Поднимите руку, кому случалось творить низости!

Да кто так выступает на митинге перед многотысячной толпой, потрясенно подумала Луиза. Это же не церковный амвон, это площадь!

Но Габриэле первый поднял руку, и внизу тоже забелело множество ладоней.

— Хотите я скажу, зачем мы все собрались здесь, в Городе Жертвы? Почему не уходим отсюда, хотя знаем, чем это для нас закончится? Потому что мне, вам, каждому фиуманцу хочется вверх, а не вниз! Мы сделали свой выбор! Мы не те, что были прежде! С нами произошло чудо! И имя этому чуду — Фиуме! Согласны вы со мной или нет?

Оглушительный рев.

— Он гений! — прокричал Луизе в ухо японец. — Тот, кто дает людям возможность почувствовать себя благородными героями, тот овладевает сердцами и может лепить их, как воск! Это первое правило. А второе — не давать людям скучать. И всё! Народ — твой. Пойдет за тобой куда угодно.

Габриэле сделал жест — снова стало тихо.

Нет, от этого наркотика я Его не излечу, в отчаянии подумала Луиза. Это в тысячу раз сильнее кокаина. Тот всего лишь подрывает здоровье. Этот сводит в могилу. Быстрей и беспощадней, чем морфий. Что делать, что делать?

И опять на время отключилась. Пропустила момент, когда поэтичная проповедь перешла в спектакль — момент, когда на сцене, то есть на террасе появились другие актеры. Правда, из-за балюстрады их было не видно.

— …Взгляните на двух мизераблей, вжимающих головы в плечи! Это шпионы трусливого римского правительства! Их схватили на месте преступления! Они пытались устроить акт саботажа! Подорвать резервуар, где хранится наше драгоценное топливо! Чтобы катера наших доблестных ускоччи не могли выходить в море! И тогда горло нашей республики стиснула бы рука голода! Это люди, которых привела сюда не возвышающая сила благородства, а низменная сила подлости! Какой кары они достойны?

— Смерти! Смерти! Смерти! — взревели тысячи глоток.

— Слышите, несчастные, волю народа?

Габриэле обернулся, поглядел куда-то в сторону и вниз. Луиза наконец увидела Его анфас. Боже, каким пламенем сверкают Его глаза! Лед можно растопить теплом любви, но что делать с огнем?

— Вы заслужили смерть! О, слепые и глухие кретины! Вам выпало счастье попасть в самый благословенный город земли! Вы не могли не ощутить волшебство Фиуме! Какое бы вы ни получили задание от своего подлого начальства! Ведь у вас тоже есть душа, а в ней теплится, не может не теплиться искра красоты! Но вы предпочли мерзость!

Картинный поворот к толпе. Взмах руки.

— Нет! Они не достойны того, чтобы умереть в Фиуме! Наш великий город не осквернится кровью жалких дворняжек. Властью, дарованной мне гражданами нашей великой республики, я приговариваю этих негодяев… — Драматичная пауза. — …К высшей мере наказания! К изгнанию из Фиуме! Посадите их на Колесницу Позора и отвезите к границе! Без них наш воздух станет чище! Кто согласен с моим приговором, поднимите руки!.. Кто не согласен?

Луиза не смотрела на толпу. Только на Него. Как же Он сейчас был прекрасен. И как ужасно, что Он так прекрасен…

— Я не разочаровался в вас, благородные фиуманцы! — звенел и переливался наверху голос. — Мы выше мести! Мы первые граждане нового мира, в котором правят Возвышенность и Красота! Эйя, эйя…

— …Алала! — подхватила толпа. — Эйя, эйя, алала! Эйя, эйя, алала!

И уже не умолкала. Луиза вспомнила, что читала в газетах: это боевой клич римских легионов перед сражением. Аннунцио отменил крики «ура!» как чужеземные и варварские.

— Орать будут еще долго. Пока не разойдутся, — прокричал ей Симои. — Войдем через заднюю дверь. После выступления Габриэле всегда уединяется. Это самое лучшее время. Я отведу вас к нему.

Японец повел ее в обход дворца. Он не замечал Луизиной подавленности, был оживлен и взволнован.

— Каждое его выступление неповторимо! Я никогда не могу понять, срежиссировано оно или это импровизация. Весь город приходит к дворцу, как в театр! Всегда начинается с монолога. Недлинного и яркого. И это не просто речь. Вы видели — он всё время обращается к народу, тот соучаствует в действе. Отвечает на вопросы, голосует, иногда поет. И в конце непременно некий катарсис, возвышающий душу. Все расходятся окрыленные — и не по домам, а по тавернам, улицам и площадям, продолжая спорить, обсуждать. Да просто ощущать полноту жизни! Это какая-то новая, невиданная прежде политика! Габриэле-судья никогда не выносит смертных приговоров. За преступления он карает позором, а высшая кара — изгнание из рая. Он называет это «Дисциплиной Любви», и представьте себе: подобная система наказаний работает! Я говорил вам: в Фиуме не воруют. Здесь тысячи взбудораженных мужчин, но не бывает изнасилований. Убийства из-за угла, грабежи, мошенничества — всего этого нет. Поразительный антропологический эксперимент — вот что такое Фиуме!

— Люди бывают охвачены порывом, но он всегда заканчивается, — сказала Луиза. — Что будет потом? Когда эйфория иссякнет?

— Не успеет, — спокойно ответил Симои. — Мы все погибнем. Предчувствие смерти — вот что делает всех такими красивыми. Я всегда думал, что только японцы способны ценить эту красоту, но Габриэле сделал европейцев самураями. Сага Фиуме останется в веках. Мы с вами заблуждались, когда убеждали его в том, что полет на аэроплане в Японию намного красивей. Настоящая, величественная красота здесь.

Он мне больше не помощник, сжалось Луизино сердце. Я совсем одна…

Через служебный вход, через узкую лестницу они попали сначала в какие-то хозяйственные помещения, потом в высокий парадный атриум, густо увешанный красно-бело-зелеными флагами Италии и красно-желто-синими флагами Свободной Республики.

— Здесь проходят конвивиумы, на которых увенчивают лавровыми венками героев. У нас очень много героев. Почти каждый день кто-нибудь совершает подвиг. Чаще всего это «отчаянные», бойцы дружины «Десперата». Ее собрал Гвидо Келлер из самых бесшабашных и буйных парней. Вы наверняка читали в газетах про наших корсаров-ускоччи?

— Которые захватили пароход «Персия» с грузом оружия для русской Белой армии? Да, помню. Это вызвало большой скандал.

— Ускоччи все время приводят в порт захваченные в море корабли. С товарами, продовольствием, топливом. И команды никогда не сопротивляются, с удовольствием присоединяются к нам. А еще парни из «Десператы» совершают рейды по окрестностям. Пригоняют стада, прикатывают повозки с фруктами, вином, зерном. Крестьянам строго-настрого запрещено поставлять в Фиуме продукты, но они с большим удовольствием «уступают насилию», потому что наши не грабят, а щедро за всё платят. Голодная смерть республике не грозит, блокада — фикция. В конце концов им придется всех нас убить, другого исхода нет, — с удовлетворением завершил рассказ Симои. — Мы пришли. Вот кабинет Габриэле. После выступления Дуче всегда отдыхает там. Минуту, я только проверю, не занят ли он.

Подошел к двери, приложил ухо.

— У него Гвидо.

Луиза и сама услышала доносящиеся изнутри голоса. Высокий, надорванный и глуховатый, хриплый.

— Габриэле по-прежнему много времени проводит с Келлером? — небрежно спросила она. — Он тоже живет во дворце?

— Нет, Гвидо и его бузотеры поселились на природе, за городом. Но он является к Дуче когда пожелает. Велено пропускать в любое время дня и ночи.

Скверно, подумала Луиза.

— Идемте же! Они оба будут рады вас видеть.

— Нет, я хочу увидеться с Габриэле наедине. Посторонние нам ни к чему, — лукаво улыбнулась она. — Отведите меня в личные покои. И ничего не говорите, хорошо? Это будет сюрприз.

— Драгоценнейший из сюрпризов, — поклонился учтивый японец, не позволив себе ни малейшей игривости.

Они прошли по галерее и оказались перед дверью, украшенной гипсовым барельефом в виде черепа.

— Это комната Дуче. Он бывает здесь только ночью, чтобы отоспаться. Мертвая голова отсылает к цитате его стихотворения «Сон». «Сон подобен смерти быстротечной, когда с телом расстается дух». Я прощаюсь с вами, Руиза-сан. Сделайте его счастливым. Он заслужил счастье.

Какой милый, рассеянно подумала она, входя в комнату, где всё решится. И сразу же забыла о японце. Он исчерпал свою полезность.

Комната была очень похожа на венецианскую спальню. Не обиталище воина, а скорее дамский будуар. Или детская. На столиках и тумбочках флаконы духов, склянки с притираниями и бальзамами, амулеты, статуэтки, какие-то куколки. Несколько пистолетов и стилетов. Открытый ларчик с белым порошком. Повсюду зеркала, даже на потолке. Очевидно Габриэле здесь не только отсыпается… К изголовью ложа прикреплена алая шелковая роза, какие прикалывают к дамскому корсету. Луиза посмотрела на этот любовный сувенир без враждебности — наоборот, мимолетно улыбнулась. Роза была из царства жизни, а значит союзница.

Вместо покрывала ложе было застелено итальянским знаменем, на нем золотом вышито «O la vittoria, o tutti accoppati!». Должно быть, преподнесли чернорубашечники.

Раскинуться прямо на знамени, обнаженной? Пусть войдет и увидит ее такой? Нет, Он наверняка устал, к тому же ему тут, кажется, хватает эротики. Погасить свет и романтично встать у окна? Сияние фонаря очертит профиль, которым Габриэле всегда восхищался, называл древнеримским. Нет, к дьяволу литературщину, ее здесь и так слишком много.

Сделала так. Включила все лампы. Стерла с лица косметику, вынула серьги, обеими руками растрепала волосы. Не любовница и не муза. Мать, истосковавшаяся по своему мальчику.

Ждать пришлось долго, не меньше часа. Но что такое час по сравнению с тремя месяцами?

Наконец раздались шаги, сопровождаемые непонятным постукиванием. Небыстрые, с подшаркиванием.

Открылась дверь.

— Серенетта?

На лице изумление. Он забыл о ее приезде! Это кольнуло, но Луиза отогнала боль.

— Как устало ты выглядишь, милый! — ахнула она, поднявшись и делая шаг Ему навстречу.

Он действительно очень изменился. Постарел, ссутулился, в руке трость — вот что это было за постукивание.

Бросаться Ему в объятья не стала. По-матерински обняла и поцеловала не в уста — в лоб.

Он тоже не стал изображать пылкость — обнадеживающий признак.

— Как хорошо, что ты здесь. Мне тебя очень не хватало.

Сказано так, будто сам этому удивился.

— Сядь, любимый. Дай расстегну тебе ворот. Сними эти ужасные сапоги. Откинься назад. Я сделаю тебе массаж. Как ты любишь…

Не противясь, Он сел в кресло. Послушно поднял одну ногу, потом другую. Тесные хромовые сапоги полетели в сторону. Когда Луиза стала нежно тереть Ему виски, Габриэле закрыл глаза, по-кошачьи заурчал.

— Мне очень тебя не хватало, Серенетта, — повторил Он, теперь таким голосом, каким надо. — Я действительно ужасно устал.

— Я здесь и никуда не уеду. С тобой должен быть кто-то, с кем ты можешь расслабиться. Просто побыть самим собой. Я не буду появляться на публике. Я буду ждать тебя здесь, дома. Ведь я живу на свете только для тебя…

Всхлипнула, сама себя растрогав, но подавила порыв. Не дави на жалость, яви восхищение. Дети любят хвастаться перед матерью своими успехами.

— Я была на площади. Как же ты великолепен! И что за чудо созданный тобой Фиуме!

Ход был верный. Габриэле встрепенулся. Глаза наполнились молодым блеском.

— Ты лицезрела то, что видят все. Но есть иной, высший смысл, который прозирают немногие избранные!

Совсем разучился здесь говорить по-человечески, подумала Луиза, восторженно расширив глаза. «Лицезрела», «прозирают», «избранные».

— Я осуществляю идею, которую смертные доныне почитали недостижимой мечтой! Человек рождается на свет не для того, чтобы подставлять плечи под тяжкий груз, шею под ярмо, а спину под бич надсмотрщиков! Жизнь прекрасна! В ней должны властвовать Красота, Поэзия и Свобода. И такое возможно! Мой Фиуме демонстрирует это всему миру! Любовь не должна быть рабством, а семья — тюрьмой. Труд не должен быть каторгой. Наш лозунг «Работа без усталости». Каждый занимается только любимым делом. Рабочие места украшены цветами и произведениями искусства. Я учредил при муниципалитете Коллегию эдилов. Это профессионалы красоты. Они не только украшают улицы. Эдила можно пригласить домой, и он научит, как сделать самое обычное жилище прекрасным. А еще человеческая жизнь должна быть праздником. Всегда, каждый день! Мой Фиуме — фестиваль, который никогда не заканчивается! Безрадостные, бескрылые, бездушные умники в Версале горды тем, что учредили Лигу Наций — мертворожденную химеру, которая заставит все страны маршировать в ногу. А я учреждаю Антилигу Наций, в которой государства будут танцевать, всякое под собственную музыку! Государство должно быть не казармой, а праздником!

Надо увести Его от государственно-политической темы, подумала Луиза, не забывая увлеченно кивать, ахать, закатывать глаза.

— А каково место поэзии в мире, который ты строишь? Я видела в городе много транспарантов, но ни на одном нет стихотворных цитат. Меня это удивило. Ведь Фиуме — королевство Барда. Я ожидала, что твои стихи звучат здесь повсюду.

Он пренебрежительно отмахнулся.

— Я разочаровался в поэзии слов. Истинная поэзия изъясняется поступками. О да! Наивысшее искусство — поэзия Действия! Я учусь ему у моего Гвидо. Вот кто настоящий Бард, хоть, кажется, он в своей жизни не сочинил ни единой строчки и не дочитал ни одной книжки. Помнишь, как ты уговаривала меня полететь в Японию, на встречу с Восходящим Солнцем? Говорила, что это станет ослепительно прекрасной поэмой. Но Симои убедил меня, что японское трехстишье красивее длинной европейской поэмы. А Келлер сочиняет хайку неописуемой красоты — не на бумаге, а в жизни. Он пролетел на аэроплане над Римом. Сбросил на Ватикан белые розы, на королевский дворец — алые, а на парламент опрокинул ночной горшок!

Восхищенно засмеялся.

— Вот что такое идеальное трехстишье! А недавно Гвидо сочинил изящный катрен — куда там Верлену! Во время разведывательного полета над Хорватией у него заглох двигатель. Пришлось совершить вынужденную посадку на территории монастыря. Монахи послали за полицией. Но пока та добиралась, Гвидо успел не только починить самолет, но и подружиться с монастырским ослом. Он привязал своего нового друга к аэроплану и привез сюда. Представляешь: летит над Фиуме осел, орет «иа-иа», все смотрят в небо разинув рты. Сейчас осел живет с «отчаянными», его назвали Петром в честь сербского короля.

Габриэле заливисто смеялся, Луиза тоже улыбалась. Умная мать знает: когда ребенок попал под плохое влияние, ни в коем случае не следует бранить опасного приятеля, этим ничего не добьешься.

Стало ясно, где главный источник заразы. И что надо делать.

Ночью Габриэле мирно спал, положив голову ей на плечо. Давно так божественно не высыпался, сказал Он утром. На завтрак Луиза подала Его любимые фрителле-де-рикотта, привезенные из Венеции. Сладкоежка опустошил всё блюдо.

— Иди, любимый. Тебя ожидают великие дела. Я буду ждать тебя здесь, — сказала — нет, провозгласила она. Облобызала Ему чело. И, как пишут в романах про краснокожих, вышла на тропу войны. Верней выехала.

Во дворе шеренгой стояли велосипеды, на которых «коррьери» развозили по штабам, коммунам и постам личные послания Дуче. Он писал их ежедневно десятками. «Каждая ветка и каждый листок Древа Фиуме питаются соками моей поэзии», — сказал он. Приказы и наставления действительно имели возвышенно-цветистую, а то и рифмованную форму, листки были надушены, конверты украшены вензелем.

«Дисперата», личный отряд Гвидо Келлера, квартировал за городом, на невысоком холме, в заброшенной усадьбе. «Там раньше жил помещик-хорват. Хорваты — скучная, прозаическая нация, которая не ведает поэзии, — объяснил Габриэле с презрительной гримасой. — Они бегут из Фиуме, и слава богу. Итальянский город становится чище».

Довольно быстро Луиза устала. Подъем был хоть и плавный, но она с детства не садилась на велосипед. Заныли мышцы и стало жарко — слишком тепло оделась. Утро было холодное, декабрьское, но едва выглянуло солнце, быстро потеплело, а больше всего согревало движение. Для поездки Луиза выбрала из обширного гардероба Великого Человека красные офицерские галифе — в обычные брюки не помещались бедра. Военное сукно натирало кожу. Но она была готова к испытаниям, на мелочи внимания не обращала.

Направление ей показал дежуривший перед дворцом часовой — если можно назвать часовым парня, который сидел в пляжном шезлонге с карабином на коленях и покуривал сигару. Он показал: «Кати вон туда, на верхотуру. Увидишь в ряд грузовики с намалеванными на бортах крюками. Они называются «свастика», это что-то индийское. За кустами поле, там у «отчаянных» лагерь. Мимо не проедешь, сестра». В Фиуме всех молодых женщин называли «сестрами», пожилых — «матерями».

Луиза видела еще не дописанное воззвание. Оно начиналось так: «Madri di Fiume! Fratelli di Fiume! Sorelle di Fiume! Oggi la nostra fede salda, nostro amore inestinguibile, per Italia e per Fiume, una e uono…»⁵⁷ Это было утреннее обращение к народу, которое размножат на ротаторе и развесят по всему городу. А будет еще и вечернее.

Дома закончились, дорога запетляла по склону, и вскоре Луиза увидела живую изгородь из плотно посаженных туй, а перед нею десятка полтора автофургонов, броневик и длинный роскошный лимузин. На машинах были нарисованы странные паукообразные знаки: кресты с загнутыми концами.

Подъехав, Луиза положила велосипед на землю — здесь ведь не воруют. Протиснулась между двумя туями, остановилась.

На нешироком травянистом плато стоял аэроплан, весь разрисованный скелетами. В стороне пестрели разноцветные шатры и палатки. Над ними в нескольких местах поднимались дымы — там горели костры и чадили две или три полевые кухни. Поодаль виднелся обугленный остов большого дома с проваленной крышей.

Первый человек, которого увидела Луиза — в кителе и надвинутой на глаза альпийской шляпе — выглядел невоинственно: сидел на раскладном стульчике перед мольбертом. Вид на город и море отсюда открывался великолепный.

Обернувшийся на шелест травы художник оказался художницей. Красивая, но совсем не юная, лет сорока женщина надменно оглядела Луизу. На погонах посверкивали лейтенантские звездочки.

— Здравствуйте. Где мне найти синьора Келлера? — приятнейше улыбнулась Луиза.

— O mon dieu, еще одна идиотка. Ишь, галифе напялила, — пробормотала странная особа. — Зря притащились, милая. Гвидо не станет с вами разговаривать. Он говорит, что и одна баба в отряде — перебор. Ступайте, откуда пришли. «Дисперата» не принимает женщин.

— Я не собираюсь поступать в отряд. Гвидо — мой знакомый. Я Луиза Баккара, подруга Дуче. А кто вы?

Во взгляде появилось любопытство.

— Я Маргерита Инчиза ди Камерана.

— Как пьемонтские маркизы Инчиза ди Камерана?

— Я и есть маркиза.

— Я про вас читала! — воскликнула Луиза. — Вы были сестрой милосердия на войне! Командовали санитарным отрядом! Но что вы делаете среди этих…

Она не сумела найти подходящее слово.

— Бандитов? — засмеялась маркиза. — Бандиты — самый интересный подвид мужчин. С ними не бывает скучно. А что еще может быть нужно от жизни?

Она продолжала бесцеремонно рассматривать Луизу.

— Каково это — быть «подругой» кобеля, который не пропускает ни одной сучки? Я бы так не смогла.

Прежде чем ответить, Луиза взглянула на мольберт. Идиллический ландшафт на холсте превратился в нагромождение острых углов и хищных зигзагов. Это подсказало, как следует разговаривать с аристократкой.

Ответила с вежливой улыбкой:

— Конечно, это намного скучнее, чем быть единственной сучкой среди кобелей.

Расчет оказался верен. Грубая аристократка рассмеялась.

— Я вижу, у вас есть зубы. Не выношу беззубых. — Протянула руку. — Будем знакомы. Нет, мой кобель тут только один. Капитан Пассаванти, заместитель Келлера. Лучший мужчина на свете. Я решила, что он обязательно станет моим мужем.

И Луиза поняла: они одного поля ягоды. А значит, найдут общий язык.

Вот от кого можно выведать необходимые сведения. Но надо дать Маргерите поразглагольствовать еще. Женщины подобного склада проникаются симпатией к тем, кто их увлеченно слушает.

Луиза вздохнула:

— Разве из искателей приключений получаются мужья? Ну какой из моего Габриэле муж?

— Просто надо знать, какой муж тебе нужен, — с убеждением сказала Маргерита. — Есть муж-собака. Преданный, любящий, воспитанный, хороший защитник, но понимает только простые команды, и все главные решения надо принимать самой. Есть муж-кошка. Красивый, грациозный, ловит мышей, но гуляет по крышам и вообще предатель, любящий только самого себя. И есть муж-птица, который то с тобой, то вдруг сорвался и взлетел в небо, смотришь из-под руки, как он там описывает круги, а вернется или нет — бог весть. Меня привлекают только такие.

Ну и дура, подумала Луиза, проникновенно кивая. Пора было менять тему.

— А почему сгорел дом? — спросила она, кивнув на развалины.

— Когда похолодало, многие стали перебираться из палаток внутрь, под крышу. Но Келлер сказал: «Отчаянные у печки не сидят». И устроил фейерверк — спалил усадьбу.

— Узнаю Гвидо, — засмеялась Луиза. — Человек, лишенный слабостей. Габриэле называет его реинкарнацией Ахиллеса.

— Нет, он — реинкарнация Карла XII, шведского короля. Это мой предок по материнской линии. Я в детстве много читала про Карла Шведского, у нас в гостиной висел его портрет. Гвидо тоже не чувствует боли и холода. Не знает, что такое страх. И никого не fotta, — спокойно произнесла маркиза похабное слово, — ни женщин, ни мужчин. Ходячий мертвец, вот он кто.

Это всё, что мне нужно знать про Келлера, сказала себе Луиза. Теперь ясно, что делать.

— Не буду вас отрывать от живописи, — церемонно молвила она. — Как мне найти Гвидо?

Вместо ответа Маргерита обернулась к лагерю, сложила кольцом два пальца и оглушительно свистнула.

Около одного из костров поднялась голая по пояс фигура. Маркиза махнула рукой.

Рысцой подбежал кудрявый парень в замызганных солдатских штанах, перетянутых широким ремнем. Глядя на его загорелую кожу, покрытую пупырышками, Луиза зябко поежилась. Теперь, когда она перестала крутить педали, ей снова стало холодно — склон продувало ветром.

— Что прикажете, синьора лейтенант?

На незнакомку парень смотрел с любопытством, на маркизу с обожанием. Говор у него был южный, сицилийский.

— Во-первых, чтобы ты перестал обезьянничать. У Гвидо дубленая шкура, а ты, идиот, заработаешь воспаление легких. Оденься, Лупетто! Во-вторых, отведи синьору к Келлеру.

И отвернулась к мольберту, перестав обращать внимание на Луизу.

— Какова наша маркиза, а? — сказал Лупетто, когда они отошли. — Золотая баба! Повезло капитану. А ведь она почитай на двадцать лет его старше!

Настоящий аристократизм в том, что человек командует окружающими — и те воспринимают это как должное, подумала Луиза. Мы, интеллигенты, можем быть вежливыми и деликатными, но подобного эффекта никогда не добьемся. Слишком заботимся о том, чтобы всегда выглядеть приличными людьми, а это иногда совершенно ни к чему. Спасибо Маргерите Инчиза ди Камерана и за этот урок, он пригодится.

— Куда ты меня ведешь? Где синьор Келлер? — немедленно опробовала она новообретенное знание на практике. Никогда раньше не обратилась бы к человеку из народа на «ты», считала это непозволительным барством.

Кудрявый Лупетто и не подумал оскорбиться, но ответил непонятно:

— Il Capo об это время завсегда мокнет. Вон там.

Показал на деревья.

Они обошли палаточный лагерь стороной. Луиза посмотрела на знаменитых «отчаянных» издали. Они грелись у костров. Галдели, гоготали, дымили табаком. Одеты кто во что, а многие, подобно Лупетто, по пояс обнажены. Подражают Келлеру — тот бывало и по Венеции разгуливал с голым торсом, в любую погоду.

— Давно ты в «Дисперате»?

— Скоро месяц, — охотно ответил проводник.

— Откуда сам? С Сицилии?

— Ага. Но это когда было. — Махнул рукой. — Я сызмальства по колониям да тюрягам. Чалился в Триесте, в тамошней «крытке» срок мотал. «Дисперата» налетела. Охрана наутек. Il Capo нас во дворе собрал. Кто желает вольной жизни — айда с нами, говорит. Ну, я и пошел. Никогда больше воровать не буду, тьфу на это. Il Capo мне сказал: «Ты не шакал, ты волк». Так с тех пор меня и зовут — Лупо. Или Лупетто… Il Capo вон он. Я с вами не пойду, он по утрам злой как собака.

Палец с длинным грязным ногтем показывал на пышный куст шиповника. Луиза не сразу разглядела под ним, в тени, низкую широкую бадью, в каких давят виноград. Оттуда торчала знакомая косматая башка, с борта свисала мускулистая рука.

— Опля. Пианистка, — сказал Келлер, когда Луиза подошла. Нисколько не удивился. Он наверное и не умел. Ходячие мертвецы не удивляются.

Сидел в ледяной воде, откинувшись — только плечи да колени торчат — будто в горячей ванне.

Тратить время на приветствия и прочие церемонии Луиза не стала. Повела себя аристократически.

— Вам, Келлер, обязательно нужно утащить самого великого поэта Италии в могилу? Ведь закончится тем, что его убьют. И виноваты будете вы.

Не удивился Келлер и внезапной атаке. С интересом смотрел на яростное лицо Луизы, которую раньше видел только тихой мышкой.

— Все умрут. Просто смерть может быть тоскливой, а может праздничной.

— Это жизнь бывает тоскливой или праздничной! А смерть всегда одинаковая. Человек хрипит или орет от боли, испускает дух и потом наступает трупное окоченение!

— Именно. А разговоров-то, — лениво протянул Келлер. — Жить надо, как на аэроплане падать. Летишь со свистом, дух замирает. Потом бум! — и всё. Эх, люблю пофилософствовать с утра, лежа в ванне. Одно из наслаждений жизни.

И оскалился, мерзавец.

— Не похоже, что вы наслаждаетесь. Губы от холода синие. Нате, согрейтесь. Это коньяк.

Луиза сняла висевшую на ремешке через плечо флягу, протянула.

— Преодоление страдания — одна из форм наслаждения, — назидательно сказал урод. — Как впрочем и коньяк по утрам.

Взял флягу. Задергал кадыком. Вернул пустую, без «спасибо».

— Сейчас я уйду, — тихо произнесла Луиза. — А ты сдохнешь. В коньяке яд. Позвать никого ты не сможешь. Перехватит дыхание. Будешь плавать тут, как кончильоне в супе. А я вернусь в город и увезу отсюда моего Габриэле.

Вот теперь Келлер переменился в лице. Все-таки умеет пугаться! Рожа побагровела, глаза засверкали. Схватился за горло.

Просипел:

— Сейчас? Сейчас?

Нет, это не похоже на испуг. Скорее на радостное возбуждение. Келлер словно прислушивался к своим ощущениям.

— Но… Я могу дышать, — пробормотал он через несколько секунд, облизнув губы. — Я ничего такого не чувствую…

В голосе звучало разочарование.

— Потому что я тебя обманула. В коньяке яда не было. Но в следующий раз я тебя убью. Увижу рядом с Габриэле — застрелю как собаку. Или зарежу, — свистяще прошипела Луиза. — Хочешь подохнуть — подыхай один. Утащить в могилу Его я тебе не дам!

— Это вызов на поединок? — ухмыльнулся Келлер. — Я такое люблю. Вызов принят, мадам!

Он поднялся из воды. Здоровенный уд стоял торчком.

Луиза отшатнулась. Побежала прочь, провожаемая хриплым хохотом.

Пугать смертью того, кто только о ней и мечтает, было ошибкой. Келлер возбудился от того, что подумал, будто сейчас умрет. У чертова психа наверное всякий раз эрекция, когда он идет в бой или выкидывает какой-нибудь опасный трюк! А оргазм наступит только в момент смерти…

Господи, что же теперь будет?

А было вот что.

Вечером Луиза в кабинете, куда по ее просьбе перенесли рояль, играла Его любимую «Апассионату». Он со слезами на глазах слушал, и она чувствовала, как начинает оттаивать Его замороженное злыми чарами сердце. Вдруг распахнулась дверь. Вошел Келлер. Наряжен он был нелепо: в широкий черный плащ, на голове шляпа со страусиным пером.

Волшебная музыка оборвалась на середине аккорда.

— Гвидо? — обернулся Габриэле. — Что это ты такой торжественный?

— Я не к тебе. Я к ней.

Встал перед Луизой, сложив руки на груди. В глазах шальные искорки.

— Вы вызвали меня на рыцарский поединок, синьора Баккара.

— Что?! — поразился Габриэле. — Ты к нему ходила? Вы поссорились? Но из-за чего?

Келлер не обращал на Него внимания.

— У нас в Городе Холокоста женщины сражаются за свободу наравне с мужчинами. Пол не имеет значения. Поэтому дуэль состоится. Согласно правилам вызванный имеет право выбирать оружие. И я выбрал.

— Что он несет?! — беспомощно посмотрел Аннунцио на Луизу. — Это какая-то очередная шутка?

Но и она на Него не смотрела. Опустила руку в карман платья. Там «браунинг». Из пистолетов, лежавших в спальне, Луиза выбрала самый маленький. Знала, что дьявол рано или поздно явится. И намеревалась исполнить свое обещание. Пусть потом Габриэле судит ее на площади. Преступление страсти страстному городу понравится. Может быть, ее даже не изгонят. Но если и изгонят, Габриэле избавится от своего злого демона. И тогда очнется.

Куда выстрелить? Надежней всего в лоб, но от нервов можно промахнуться. Надо так: сначала в грудь, а потом, когда Келлер остолбенеет, добить выстрелом в голову.

— Это будет поединок Любви и Смерти. Видишь, я нарядился во всё черное, будто гробовщик? — обратился Келлер уже к Аннунцио. — Я — Синьор Смерть, она — Синьора Любовь. Кто победит, тому ты и достанешься. Это будет потрясающий спектакль. Всем понравится.

— А, театрализованное представление, — заинтересовался Габриэле. — Ну-ка расскажи, что ты придумал.

Луиза, уже спустившая в кармане предохранитель, тоже решила послушать.

— На дороге в Опатию есть заброшенная сторожевая башня. Ну, ты знаешь. Публика расположится на склоне — как в амфитеатре, всем будет видно. Любовь, вооруженная кинжалом, поднимется на башню. Мы назовем ее «Замок Любви», всю разукрасим гирляндами. Там наверху открытая площадка. К зубцу будет прикреплен корабельный трос. Смерть, то бишь я, полезет по нему вверх. Любовь пилит кинжалом канат, я карабкаюсь. Успеет перерезать — я бухнусь вниз, переломаю себе ноги, а то и сверну шею. Если же я доберусь доверху, победа моя. Твоя подружка соберет свои манатки и уберется из Фиуме. Нам с нею здесь не ужиться. Для тебя, Габри, так выйдет лучше — иначе мы раздерем тебя надвое. Выбрать самому тебе будет трудно, а тут всё определит рок. Или я ее, или она меня.

— Я не понимаю… — пробормотал Габриэле.

Но Луиза быстро сказала:

— Я согласна.

Она знала, что сделает. Фокус наверняка в том, что канат крепкий, кинжалом не перережешь. Да и что проку, если бес сломает себе ногу. Ну охромеет. Сатане хромота не помеха.

Нет, она только сделает вид, что пилит трос. Когда Келлер приблизится, воткнет ему острие прямо в горло. Еще лучше — в глаз, до упора, как тому матросу на крыльце. Руки у Келлера будут заняты, увернуться он тоже не сможет…

— Я согласна, — твердо повторила она. — Синьор Келлер прав. Нам обоим около тебя места не хватит. Пусть всё решит Провидение — Judicium Dei, Суд Божий, как в Средние века.

Нарочно подпустила романтики. Это должно Ему понравиться.

Аннунцио молчал и всё больше хмурился. Перевел взгляд с Луизы на Келлера. Снова на нее.

Она ждала: сейчас изречет что-нибудь высокопарное. Но Габриэле сказал:

— Катись к черту, Гвидо.

И тонким голосом заорал:

— Вон!!!

Келлер озадаченно на Него посмотрел, но послушно вышел.

Луизу охватил трепет. Победила?

Габриэле обернулся.

— Укладывай чемоданы. Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли в Венецию. Напишу записку начальнику заставы с личной просьбой пропустить машину. Мне не откажут.

Она открыла рот, но Габриэле топнул ногой.

— Ты приехала, чтобы сделать меня слабым! Стрела спущена с тетивы и летит к цели. Всё, чего ты добьешься — что она переломится на лету, но в колчан все равно не вернется. Ты испортишь мне кульминацию и изуродуешь финал! Превратишь эпическую трагедию в комедию-буфф! Немедленно уезжай! И больше сюда не возвращайся! И не смотри так жалобно, не разрывай мне сердце. Пойми: я уже не принадлежу себе. Я принадлежу Литературе!

— По крайней мере поцелуй меня на прощанье, — сквозь слезы сказала Луиза, вспомнив, как Герда слезами расколдовала Кая.

Он обнял ее и поцеловал. Губы у Него были сухие, с бумажным привкусом. Луизе показалось, что она поцеловалась с книгой.

Выбор жанра

— Мне приказано вырезать раковую опухоль под названием «республика Фиуме», и будьте уверены, синьора, я ее вырежу.

У него каменное лицо убийцы, содрогнулась Луиза. Он раздавит Габриэле, как сапог, наступивший на одуванчик.

Генерала Кавилью назначили командовать осадными войсками три дня назад. Газеты писали, что затянувшаяся комедия грозит завершиться трагическим финалом. Иностранные выражались определенней. Статья в «Фигаро» называлась «Генерал-мясник засучил рукава». У Энрике Кавильи была репутация человека, идущего к победе по трупам.

Прочитав про ультиматум, Луиза помертвела и немедленно выехала в Каттинару, где находился штаб. Не думала, что ее пустят к командующему. Но пустили.

Кавилья оборвал ее мольбы резким взмахом руки.

— Операция будет произведена сегодня. У вас три часа времени — пока не истечет ультиматум. Хотите спасти своего кумира — убедите его капитулировать.

— Я не успею! — вскричала Луиза. — Мне нужно больше времени! Хотя бы до завтра!

— Ночная кукушка? — усмехнулся страшный человек. — Хорошо. Огонь будет открыт завтра в десять утра. Пусть всё свершится в Рождество. Так будет даже эффектней. Я не верю, что у вас получится, но попробуйте. Отдам распоряжение пропустить ваш автомобиль через посты.

Опять был сочельник, как год назад, когда Луиза ехала в Фиуме первый раз, но как же всё с тех пор переменилось! Теперь машину остановили на трех постах. Лица у солдат были угрюмы. По обе стороны от шоссе насколько хватало взгляда тянулась колючая проволока.

Еще два месяца назад, когда она возвращалась этой дорогой в Венецию, всё было иначе.

За минувший год она несколько раз прорывалась в Фиуме. Но повторялось одно и то же. Луиза пробовала всё новые и новые способы уговорить Его, перехитрить, растопить оледеневшее сердце, но заканчивалось всё очередным изгнанием. В октябре она сменила тактику. Сделала вид, что смирилась, что прониклась красотой идеи о жизни, превратившейся в литературный шедевр. Продержалась целых две недели. Это была идиллия. Незадолго перед тем сорви-головы из «Дисператы» захватили пароход, перевозивший в Бразилию груз дорогих товаров. Нанялись в порту матросами, а в море под дулами пистолетов заставили капитана плыть в Фиуме. Трюм был заполнен автомобилями, и Габриэле подарил своей подруге роскошную «изотту-фраскини». Сам учил водить, они вдвоем катались по улицам и окрестностям. В какой-то момент Луизе показалось, что она победила — Ему расхотелось умирать, Ему снова хочется жить. Поддавшись моменту, она предприняла еще одну отчаянную попытку. И вновь потерпела фиаско.

Целуя ее на прощанье, Габриэле торжественно объявил: «Всё, Серенетта. В следующий раз ты облобызаешь мое мертвое чело. Прощай! До встречи на моих похоронах». Нет, Он сказал «на моей тризне».

Она уехала на краденой «изотте», рыдая, и потом жила будто в лихорадке. Читала газетные статьи, всё более зловещие, ходила по Набережной Неисцелимых — решила, что именно здесь бросится в черную воду, когда Его не станет. Часами играла на фортепиано — одна, в сумрачной гостиной с задернутыми шторами. Засыпала только с вероналом.

В ноябре блеснула надежда. По договору в Рапалло мятежный Фиуме признали вольным городом. Все были уверены, что инцидент завершен. Но Д‘Аннунцио отказался признать «позорный компромисс». Он объявил, что Город Холокоста «будет стоять до конца». Итальянцы перестали понимать, какого черта великому Барду нужно. За что «стоять»? До какого «конца»? Италия больше не восхищалась поэтической республикой. Многие стали говорить, что он свихнулся на почве мегаломании и нарциссизма. Да и в самом Фиуме началось брожение. Оттуда потоком хлынули дезертиры. Из двадцати тысяч легионеров осталось меньше трети, только самые буйные.

Но Луиза очень хорошо Его понимала. Габриэле придумал красивый финал для Книги Жизни и не желает от него отказываться. В развязке этого величественного произведения Герой гибнет за Италию. Он сказал: великое произведение способны оценить только потомки, современники слишком мелочны и приземлены.

От демаркационного рубежа до города было всего несколько километров, и машину снова без конца останавливали — теперь мятежники. Справа и слева были устроены пулеметные гнезда, из-за мешков с песком торчали орудийные стволы, у костров грелись легионеры. Лица у них были не мрачные, как у правительственных солдат, а словно ошалелые. И кажется нетрезвые.

Луиза показывала пропуск, выпрошенный у Габриэле в одну из ласковых минут. Проверяющие почтительно смотрели на размашистую подпись. Один тененте даже поцеловал ее, предварительно икнув. Отсалютовал, продекламировал заплетающимся языком: «Грядет венчание, венчание со Смертью!» Лет двадцать ему было, не больше. В один из приездов Луиза попробовала воззвать к милосердию — стала говорить, что Габриэле погибнет не один, он утащит за собой на тот свет множество совсем юных, еще толком не живших мальчиков, а ведь это страшный грех, ибо сказано: «Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». «Именно — во глубине морской! — воскликнул Габриэле. — Самая красивая и печальная из сказок — про Гаммельнского Крысолова. Это я!»

Улицы города были пусты. Ни цветов, ни звуков музыки, ни смеха. Многие окна заложены кирпичом, оставлены только амбразуры. Полинявшие флаги, черные транспаранты, и на них в разных комбинациях слово Morte. «Италия или смерть», «Лучше смерть, чем бесчестье», «Плевать на смерть». Город-праздник превратился в город-похороны.

Вокруг дворца стояло оцепление из чернорубашечников, а ограду всю опутали колючей проволокой, чего раньше не было. Луизу это не удивило. Она знала из газет, что за последние недели порядки в Фиуме очень изменились. Не факт, что об этом знает Габриэле, витающий в своих лучезарных облаках. На то у нее и был расчет, самая последняя надежда: убрать лучезарность. Спустить Его с облаков на землю.

Больше всего Луиза боялась, что Габриэле откажется ее видеть, но слава богу этого не произошло. Он сам вышел к дверям, крикнул издали: «Пропустите ее, пропустите!»

Стиснул ее руки своими, в глазах слезы.

— Ты решила погибнуть вместе со мной? О, возлюбленная моей души! Finale нашей симфонии пленит и очарует Италию!

— Да. Что будет с тобой, то и будет со мной. Все равно мне без тебя жизни нет.

Он похож на больного птенца, подумала Луиза. Нос заострился, как клюв. Бородка и усы торчат, словно перья. И какой же Он маленький…

Но подавила жалость.

— Только ничего красивого в finale твоей симфонии не будет. Италия проводит тебя не аплодисментами, а свистом и шиканьем, — сказала она, когда они поднимались по лестнице. — Я привезла тебе итальянские газеты. Я знаю, что ваш Комитет общественной безопасности ввел цензуру и запретил всю не-фиуманскую прессу. Твой город Холокоста и Свободы потерял второй компонент. Теперь это просто Город Холокоста, так ведь?

Он пожал плечами:

— Свобода нужна, когда у человека есть выбор. Когда выбор уже сделан, свобода ни к чему. Остаются только Честь и Чистота.

— Вот о чести и чистоте я и хотела с тобой поговорить.

Они вошли в комнату. Луиза достала папку из своего легкого саквояжа — в этот раз она не брала с собой нарядов. Зачем, если завтра всё кончится?

— Посмотри на заголовки. — Стала вынимать газетные вырезки, зачитывать. — «ГОРОД ПОГРОМОВ. В Фиуме вакханалия насилия — грабят и избивают славян».

— Комитет докладывал мне, что славяне устраивают акты саботажа. Пусть убираются, им в Городе Холокоста не место.

— «ТЮРЬМЫ ФИУМЕ ПЕРЕПОЛНЕНЫ».

— Комитет решил, что враждебные элементы должны быть изолированы. Но я не вынес ни одного смертного приговора. Мои руки чисты.

— Пишут, что твой Комитет безопасности творит ужасные вещи, и винят в них тебя.

— Пускай. Грязь к моему имени не пристанет. Оно воссияет в веках.

— А знаешь, какое имя у тебя останется в веках? На, полюбуйся.

На стол легла карикатура. Карлик в опереточном мундире напыщенно водружает себе на голову ночной горшок, из которого льются нечистоты. Подпись: «Принц Касторка».

— Почему «Il Principe Olio di Ricino»? — удивился Габриэле.

— А ты не знал? Твои подчиненные из Комитета тебе не рассказывают? У них любимая забава: каждого арестованного они насильно поят касторкой, чтоб у человека начался неудержимый понос. Потом изгаженного швыряют в камеру. Об этой милой традиции с отвращением пишут все газеты. Вот твои честь и чистота! То, от чего ты не отмоешься, если сегодня погибнешь. Но до истечения ультиматума остается полтора часа. Еще не поздно всё остановить! Объяви, что Фиуме соглашается на статус вольного города. Разгони этот гнусный комитет. Освободи заключенных. И ты увидишь: Италия вновь полюбит тебя. Это мерзкое прозвище все забудут!

— Христа толпа тоже закидывала грязью, — скорбно молвил Аннунцио. — Насмешливо называла «царем иудейским». Его распяли на позорной крестовине, но Он воскрес и воссиял в веках. Так будет и со мною. Через час начнется закат. Я полюбуюсь тем, как золотое солнце тонет в багровых водах. На землю опустится тьма. Ее озарят сполохи орудийных залпов, и вслед за солнцем уйдет в ночь Габриэле Д’Аннунцио. Оставь пустые, суетные речи, Луиза. Я велел поставить мне кресло на террасе. Там я и погибну. Если ты со мной — идем. Если нет — прощай.

— Конечно, я с тобой, — сказала Луиза.

На широком балконе, с которого Бард бессчетное количество раз выступал перед толпами, был накрыт стол. Вместо скатерти итальянский флаг. Бутылка шампанского. Коробка сигар. Тронообразное кресло с высокой резной спинкой.

— Это знамя, забрызганное моей кровью, станет священной реликвией. Наподобие Туринской Плащаницы. — Габриэле любовно погладил шелк. — Эй, принесите синьоре Баккара стул!

— Не нужно. Я постою сзади. Я — твоя тень, и большего мне не требуется.

— Тогда тишина. Дальнейшее — молчанье.

Небо и море постепенно окрашивались в цвета заката. Маленький человек в мундире сидел, элегантно положив ноги в сверкающих сапогах на балюстраду. В одной руке бокал, в другой дымящаяся сигара. Рядом стояла Прекрасная Дама. Сзади выстроились адъютанты.

Лубочная картинка, подумала Луиза. Она единственная здесь знала, что генерал Кавилья дал отсрочку до утра. Впереди еще целая ночь. Отчаиваться было рано.

На опускающемся в море диске возникла тень.

— Дуче, это броненосец «Андреа Дориа»! — сказал один из офицеров, глядя в бинокль. — Его орудия направлены прямо на нас!

— Бумагу и ручку! — велел Габриэле. — Я напишу прощальное стихотворение, как делали перед смертью японские самураи. Жаль, нет моего Симои. Он бы оценил.

— А где Симои? — спросила Луиза. Она занервничала. Что если Кавилья передумал и начнет штурм прямо сейчас? Огромный корабль, медленно приближавшийся к берегу, был похож на подкрадывающуюся серую крысу.

— Был в разведке, попал в плен. Представляю, как ему обидно, что в такой момент он не здесь. Но тише! Это главное литературное произведение моей жизни. Я должен прислушаться к своему сердцу.

Картинно приложил руку к челу. Луиза не сомневалась, что стихотворение сочинено заранее, но обернулась и приложила палец к губам. Офицеры, все четверо, были очень молодые. Смертельно бледные. Ей стало их жалко. Подумалось: если я спасу Его, я спасу и этих мальчиков.

Ровно за минуту до семнадцати ноль-ноль — солнце уже скрылось и воздух стал сиренев — Габриэле поднял бумагу, исписанную косыми строчками.

— Возьмите и отнесите в безопасное место.

Луиза благоговейно приняла листок. Прочитала:

Не уложился в три строки. И самурай обошелся бы без «О» с восклицательным знаком, подумала Луиза.

Передала реликвию самому юному из адъютантов. Тот очень охотно взял и быстро удалился с открытой площадки. Остальные проводили его тоскливыми взглядами.

Наступила неестественная, гулкая тишина. С каждой секундой делалось всё темней.

— С наступающим рождеством. Оно будет кровавым, — раздался тонкий голос Габриэле. — Гряньте же, залпы! О ночь, озарись кровавыми сполохами!

Но залпы не грянули и ночь кровавыми сполохами не озарилась.

Сзади зашевелились, зашептались офицеры.

Пятнадцать минут спустя Габриэле воскликнул:

— Кавилья блефовал! Побоялся стрелять в Итальянского Барда! Что за глупый фарс! Эй, где мой листок? Я разорву его! Такое стихотворение пропало зря!

Он вскочил, сердито протопал мимо. Луиза бесшумной змеей выскользнула следом. Главное сражение было впереди.

Во дворце царило ликование. Все кричали, обнимались, поздравляли великого Дуче.

— Вы победили, Команданте! Кавилья струсил! Эйя-эйя-алала!

Габриэле перестал злиться. Листок с прощальным стихотворением рвать передумал, бережно сложил, спрятал в карман.

Прямо в атриуме составили столы, принесли вино и угощение, начали праздновать.

Луиза смеялась, хлопала в ладоши, давала себя обнимать, а сама внутренне готовилась. В конце концов Габриэле утомится — Он вдвое, а то и втрое старше остальных. Она уведет Его в спальню. И там — речь была уже приготовлена — скажет, что викторию нужно развивать, ковать железо пока оно горячо. Зачем превращать в трагедию победу? Теперь, когда Д‘Аннунцио продемонстрировал, что его не напугаешь ультиматумами, можно говорить с правительством по-другому. Ставить ему свои условия. Какие именно, она не придумала, но это было неважно. Только бы начались переговоры — прежде Габриэле от них наотрез отказывался.

О том же ораторствовали и за столами. Что нужно потребовать признания Фиуме полноценной итальянской территорией. Теперь римские трусы не посмеют отказать. Габриэле кивал, улыбался. В сердце Луизы крепла надежда.

А потом явился Келлер, и всё пропало.

Демон постоял в дверях, положив руку на эфес кинжала, с минуту поводил туда-сюда своими глазами-угольями, послушал. Потом вдруг вынул маузер и пальнул в потолок. Наверху зазвенела люстра, посыпалась хрустальная крошка.

— Время болтовни закончилось! — крикнул Келлер. — Настал час бури! Я объехал узлы обороны! Все исполнены решимости! Хватит нам отсиживаться в этой дыре! Даешь всю Италию! Надо идти маршем на Рим! Если понадобится — с боем! Габри, веди нас! Выступим утром! Никто нас не остановит! Победа или смерть! Эйя-эйя-алала!

Все были разгоряченные, нетрезвые. Тоже заорали «эйя», заколотили в такт кулаками по столу.

— Гвидо прав! Веди нас, Дуче!

У Габриэле сверкнули глаза. И Луиза поняла: демон снова победил.

Она тихо встала, вышла во двор. Села в машину. Помчалась по черным улицам, рассекая мрак лучами фар. Освещения в осажденном городе не было.

На этой стороне ее ни разу не остановили. Легионеры праздновали у костров, пели песни, палили в воздух.

Не спали и на той стороне. Там порыкивали моторы, мерно маршировали ротные колонны, проносились мотоциклеты. Армия готовилась к завтрашнему сражению.

В штабе Кавильи горели все окна. Звонили телефоны, стрекотали телеграфные аппараты, рысцой бегали адъютанты.

— Ну что, получилось? — спросил генерал, подняв хмурый взгляд от бумаг. — Он сдает город?

Луиза заговорила. Сначала Кавилья морщился, тряс головой. Потом начал возражать. Потом надолго задумался — после того, как она спросила: «Вы хотите войти в историю как человек, убивший Барда? Чтобы имя «Кавилья» было проклято в веках?»

— Ждите здесь, — буркнул генерал. — Я в телеграфную. В Риме тоже не спят.

Отсутствовал он час и одиннадцать минут — Луиза не отрывала глаз от циферблата.

Наконец вернулся.

— Санкция получена. Но больше никаких отсрочек. Ровно в десять по дворцу будет произведен залп. Если и после этого Аннунцио в течение часа не спустит флаг, броненосец превратит его резиденцию в груду кирпичей. Я приставлю к вам своего порученца. Он отвезет вас в армейскую типографию и потом проводит до линии фронта. Не верю, что у вас получится, но попытайтесь.

Если до этого момента стрелки часов совершенно не желали двигаться, то теперь они пустились с Луизой наперегонки. От того, кто кого обгонит — она часики «Картье», или они ее, теперь зависело всё.

Чертова типография находилась неблизко, в Триесте. Пока искали, будили, доставляли наборщика, миновала полночь. Капризничала ротационная машина. Первый вариант Луиза забраковала, пришлось делать заново. На обратном пути еле ползли — дорога была забита грузовиками, конными обозами, войсками. Когда наконец добрались до передовой, уже светало.

— С богом, синьора Баккара, — стал прощаться адъютант, милейший человек, за эту бесконечную ночь они почти подружились. — Ах, если б вам удалось убедить Барда! Поверьте, у нас у всех сердце кровью обливается, но приказ есть приказ. И он будет выполнен. Это безумие должно быть остановлено, иначе…

Остаток фразы был не слышен — неподалеку гулко ударила пушка. Сразу вслед за этим застучал один пулемет, другой, третий. Загремели одиночные выстрелы, слились в сплошную пальбу.

— Что?! Почему?! — крикнула Луиза, схватив офицера за локоть. — Ведь до десяти часов еще…

Он бросился к будке блок-поста. Луиза за ним.

Через стекло было видно, что капитан кричит в телефонную трубку, потом слушает. Свободной рукой сдернул кепи, вытер рукавом лоб.

Теперь стрельба грохотала везде — вблизи, вдали.

Вышел. Прокричал в ухо:

— Это не мы! В километре отсюда открыли огонь по нашей позиции. Наши ответили. И пошло-поехало. В шестнадцатом, во время рождественского перемирия на Изонцо, случилось то же самое.

— Значит… корабль откроет огонь по дворцу прямо сейчас? — произнесла она упавшим голосом. Капитан не расслышал. Пришлось повторить.

— И наступление, и артобстрел начнутся, как назначено. Еще не все подразделения развернуты. Но перестрелка уже не прекратится. Всё кончено, синьора. Вы никуда не едете. Мы возвращаемся в штаб.

— Нет. Я поеду! Прощайте.

Капитан догнал ее, взял за плечо — вежливо, но решительно.

— Невозможно. Вы попадете под перекрестный огонь. Не хватало мне еще этого на совести.

Луиза понуро опустила голову. Закрыла лицо платком, затрясла плечами, изображая истеричные рыдания.

— П..пожалуйста… Попросите для меня стакан в-воды, — пролепетала она.

Капитан кинулся обратно в будку.

Тогда Луиза быстро села в машину, включила мотор, изо всех сил нажала на педаль.

«Изотта-фраскини» взрычала стосильным мотором, понеслась, набирая скорость в ту сторону, где гремело и рокотало. В Фиуме.

В зеркале мелькнул выбежавший капитан, он размахивал руками.

Но Луиза перевела взгляд на дорогу и смотрела только вперед — чтобы не испугаться. Вокруг было страшно.

Прямо на обочине фонтанчиками взметалась земля. Из окопов и пулеметных гнезд высверкивали огни. Свиста пуль было не слышно — должно быть, заглушал рев двигателя, но несколько раз тошнотворно лязгнуло по крыше.

Этот ужас длился минуту или две. Потом дорога свернула за гору, начался спуск к городу, и стало потише. Луиза покрутила ручку, опустила стекло. На окраинах Фиуме в нескольких местах — там, где вражеские позиции были ближе всего — тоже постреливали, но уже не так густо.

Прорвалась!

И только она это подумала, как машину повело вбок и начало разворачивать. Луиза еле успела вывернуть руль, нажала на тормоз. Сзади звонко разлетелось стекло.

Луиза с визгом выпрыгнула, распласталась на дороге.

По автомобилю откуда-то бил пулемет. На полированной дверце будто само собой возникло многоточие.

Отталкиваясь локтями, Луиза доползла до кювета, скатилась вниз, в жидкую грязь. Высунула руку, замахала дамской шляпкой. Стрелять перестали. Тогда, очень осторожно, вылезла, готовая в любой миг спрыгнуть обратно.

Огня по ней не открыли, но левое заднее колесо было пробито.

Что делать? До города оставалось километра три, и там по длинной набережной до дворца почти столько же.

Габриэле показывал, как менять колесо. На задней дверце прикреплено запасное. В багажнике есть такая штука, называется домкрат. И эти, как их, которыми крутят.

Роковая ошибка. Драгоценное время было потрачено впустую. Луиза даже не сумела отвертеть все болты, не хватило силы. Только ободрала и перепачкала пальцы.

Взглянула на часики — ахнула. Пять минут десятого!

Бросила железку, взяла из машины папку. Побежала по дороге.

Снова ошибка. Надо было не бежать, а быстро идти. Успела бы. От бега же только сорвала дыхание и потом никак не могла его восстановить. Через каждые пять минут приходилось останавливаться — темнело в глазах.

Вот наконец начались городские дома. Они будто зажмурились от страха — ставни и жалюзи всюду закрыты. Не видно и людей. Ушли в горы или попрятались. Несколько раз мимо на большой скорости пронеслись грузовики. Кузова щетинились штыками.

Снова Луиза соперничала со стрелкой. Но теперь проигрывала.

На Пьяцца Зиччи оказалась без четырнадцати минут десять. Попробовала бежать, но согнулась от колотья в боку. Упала на колени, хватая ртом воздух. Поднялась, засеменила дальше. Ровно в десять повернула на Виа Адамич, что вела прямо к дворцу. До него — шагов триста.

Море осталось за спиной. Оттуда грянул гром.

Луиза обернулась. Массивный, утюгообразный броненосец был окутан дымом.

Затрещало, загрохотало с противоположной стороны.

Снова повернулась. И закричала: прямо над террасой, с которой Габриэле всегда выступал перед народом, зияла дыра. Сверху взметнулось серое облако.

Только бы, только бы Он был жив!

Не помня себя, забыв о сорванном дыхании, а может быть и вовсе не дыша, Луиза кинулась вперед. Бежать пришлось вверх, но трудно не было. Было страшно.

Второго залпа не последовало. Генерал сказал: в одиннадцать.

Бормоча молитвы, Луиза взбежала по ступенькам. Часовых не было. Никого не было. Колыхнулась надежда: все эвакуировались, Его здесь нет!

Но внутри, в атриуме, толпились люди.

— …и этот час настал! Вострубил Ангел! Сотворились град и огнь, пали на землю! — кричал знакомый голос. — Пролилась кровь! Вот, смотрите! Это цвет нынешнего дня! Царственный пурпур Холокоста!

Самого Габриэле было не видно — Его заслоняли спины.

Луиза растолкала всех, протиснулась. Габриэле показывал всем красную ладонь. Еще раз провел ею по окровавленному лбу. Снова воздел.

— Это кровь вашего Дуче! Готовы ли вы пролить свою?

Все зашумели, закричали. Луиза бросилась к Нему.

— Ты ранен? Покажи!

— Задело куском штукатурки. Ты вернулась, чтобы разделить со мною ложе смерти, Серенетта? Когда ты исчезла, я подумал: она избрала жизнь. Но ты вернулась!

Слава богу, всего лишь ссадина на скальпе. Там близко сосуды, потому и обильное кровотечение.

— Рана грязная. Нужно немедленно обработать, чтобы не было заражения крови, — озабоченно сказала Луиза, зная Его мнительность. — Поднимемся к тебе в кабинет. Там есть аптечка. Скорее!

— Почему скорее?

Но всё же дал себя увести.

— Потому что остается мало времени. — Она взглянула на часы. — Сорок семь минут.

И потянула Его за руку. Они уже шли коридором.

— До чего?

— Ровно в одиннадцать броненосец откроет сплошной огонь, и всё здесь превратится в развалины.

— Откуда ты это знаешь?

— Я была у генерала Кавильи.

Остановился.

— Что?! Зачем?

— Попыталась тебя спасти. В последний раз.

— Меня спасти невозможно. — Он надменно поднял подбородок. — Пусть эти кретины палят по дворцу. Нас здесь уже не будет. С минуты на минуту явится Келлер со своими «Отчаянными». Мы сядем по машинам и устремимся в атаку! Дубоголовый Кавилья этого не ждет! Он думает, что мы забились по норам! А мы устремимся вперед, распевая нашу боевую песню «Мы сами построим гробницу свою»! Никакого марша на Рим, конечно, не получится, мы все падем, сраженные свинцом! Но какой финал для книги моей жизни!

— Финал получится совсем не таким. И напишут его другие. Уже написали. Вот он.

Луиза показала папку.

— Что это?

— Сейчас увидишь.

Они вошли в кабинет. Выбитые стекла, на полу осколки и щебень. Снаряд попал в стену совсем близко.

Она вынула стопку листовок, пахнущих типографской краской.

— Кавилья уверен, что ты не сложишь оружие. И твердо намерен тебя убить.

— Пускай!

— Он сказал: «Но убить Аннунцио мало. Нам не нужен павший герой, который превратится в знамя для антиправительственных сил. У меня приказ из Рима превратить Аннунцио не в мертвого льва, а в кучу дерьма». Я повторяю слово в слово.

— Что он имеет в виду? — удивился Габриэле.

— Читай. Сообщение о твоей смерти уже составлено и отпечатано. Оно будет разослано по частям сегодня же, когда всё закончится. И отправлено в редакции всех газет. Вот что прочитает Италия. И весь мир.

Листовка была такая.

— Какая гнусная, мерзкая, подлая клевета! — задохнулся Габриэле. — И… откуда они узнали, что я сегодня в красных галифе?

— Ты был изображен в них на обложке «Трибуна иллюстрата», — ответила Луиза и побыстрее сменила опасную тему. — Какая разница, в чем ты? Что опубликуют все газеты, то и станет правдой. Навсегда. Мерзкое прозвище и похабное слово вставлены намеренно — чтобы засели в памяти и в сознании. Ты так и останешься в истории… — она поморщилась, произнося противное слово, — …обосравшимся принцем Касторкой. Решение дегероизировать тебя политическое и будет выполнено, можешь не сомневаться. Они не позволят, чтобы финал твоей жизни был красивым. Возвышенную трагедию они превратят в выгребную яму.

Потрясенный Габриэле не мог оторвать глаз от листовки. Она дрожала в Его руках.

— Но возможна другая развязка. Я выговорила у генерала час отсрочки, чтобы предложить тебе новые условия. Если до одиннадцати с крыши дворца будет спущен флаг, обстрел отменяется.

— Никогда Д’Аннунцио не поднимет белого флага!

— Никто этого и не требует. Ты спустишь флаг Фиуме и поднимешь флаг Италии. Тебе дадут возможность завершить эпопею Фиуме достойно и с почетом. Ты объявишь, что честь нации спасена. Фиуме не стал частью другого государства. Италия встретит тебя как триумфатора. Есть, правда, одно условие: ты навсегда уйдешь из политики и откажешься от публичных деклараций. Но зачем после этой грандиозной саги великому Д’Аннунцио политика? Она грязь и ад, а мы с тобой будем обитать в раю, вдали от мерзостей.

— Да как я брошу моих братьев-легионеров?!

— Генерал обещал им всем амнистию.

Заколебался. Но тряхнул головой:

— Нет. Невозможно. Это будет выглядеть капитуляцией.

— Мы потребуем от Кавильи, чтобы ты остался в Фиуме еще на две, даже на три недели. Ты устроишь парад победы. Я с генералом договорюсь.

Луиза не сомневалась, что командующий согласится. С огромным облечением.

— Парад победы? — оживился Габриэле. — Ну конечно! Это и есть великая победа! Победа духа! Я создал республику, которой не нужна территория. Се держава, основанная в умах и сердцах. Остаток жизни я буду славить эту викторию! Я создам ей мемориал и буду его хранителем! Я нареку его Витториале!

— А я помогу тебе превратить это святилище в рай, — подхватила Луиза.

Она закрыла глаза, чтобы возблагодарить бога за исполнение молений, но не успела.

Дверь распахнулась. Ворвался Гвидо Келлер. Борода растрепана, на груди крест-накрест пулеметные ленты.

— Мои ребята во дворе. Едем! По дороге соберем всех «ардити». И не только их. Если ты отправишься по воинским частям выступать перед легионерами, за тобой пойдут многие. Только произноси речи покороче. Времени мало…

Черные глаза уставились на Луизу. Пальцы вцепились в рукоятку висевшего на поясе кинжала.

Луиза решила, что в такой момент быть дамой необязательно.

— Катись отсюда, некрофил. Уноси свою эрекцию, — кивнула она на кинжал. — Сношение со смертью отменяется.

— Неужели ты позволил этой змее оплести тебя?! — ощерился Келлер.

— Есть волшебница могущественней и прекрасней Смерти. Ее имя — Виктория, — величественно молвил Габриэле. — Наши враги признали нашу победу. Ступай и объяви об этом своим людям. Да здравствует Италия! Да здравствует жизнь!

— Гадина! Ты всё испортила! Будь проклята! — Келлер испепелил Луизу бешеным взглядом. Сорвал с ремешка кинжал, швырнул ей под ноги и, свершив сей акт символической самокастрации (насмешливо подумала Луиза), пнул сапогом дверной косяк, вышел вон.

Она подошла к Габриэле, положила Ему руки на плечи, поцеловала окровавленный лоб.

— Последняя глава твоей биографии будет не трагической, а счастливой. И ты не напишешь ее. Ты ее проживешь. Всё будет очень, очень хорошо.

И ever after всё было очень, очень хорошо. Вместо эпоса с трагической развязкой получилась сказка с хэппи-эндом.

Габриэле и его спасительница жили долго и счастливо. Луиза увезла Барда на берег волшебного озера Гарда, построила там парадиз и опекала своего стареющего ребенка до самой смерти, которая пришла еще совсем нескоро.

Я был там, на диковинной вилле Витториале, похожей на осуществившуюся мечту дитяти о рае: всюду игрушки и финтифлюшки, куклы и солдатики, машинки и картинки. От Луизы Баккара ничего материального не осталось, но само это фантасмагорическое жилище является материализацией ее мечты о любящей женщине и Мастере. Просто одному Мастеру грезится «дом, увитый плющом», другому — вилла Витториале. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Самое интересное в придуманной мною истории то, что все ее персонажи, вплоть до эпизодических, подлинные. И в жизни они были еще колоритнее, чем я их изобразил. Габриэле Д’Аннунцио притягивал к себе ярких людей. Посмотрите на их лица.

Ну, как выглядел поэт, вы знаете. Он обожал позировать перед фотокамерой.

Вот Луиза Баккара:

Это «фиумский самурай» Харукити Симои:

А это блистательный полоумный Гвидо Келлер (с подстриженной бородой, обычно она была длиннее):

Келлер через несколько лет расшибется на машине — слишком быстро ездил и не соблюдал правил.

И все-таки из жизни Габриэле Д’Аннунцио получилась хорошая книга. Как это всегда бывает с хорошими книгами, каждый вычитывает в ней что-то свое. Для меня она про то, что литератору нельзя заигрываться с литературой, нельзя пить из копытца — козленочком станешь. Если рядом не окажется сестрицы Аленушки.