Метаморфозы

ТЕЛЕСНЫЕ ОКОВЫ

Первые две метаморфозы были сугубо духовными, касающимися отношений личности с миром и с обществом. Две следующие будут в точности овидиевскими: мне, как и Публию, тоже хочется рассказать про тела, обретшие новую сущность.

Ведь существа «Человек» на самом деле в природе нет. Поэтому его, например, невозможно нарисовать. Если ребенку дают такое задание, он нарисует или мужчину, или женщину. Сейчас, во времена увлечения всяческой diversity энтузиасты этого тренда насчитывают десятки гендеров (мне больше всего нравится «эгогендер» — пол, к которому принадлежишь только ты, и других представителей на свете нету), но даже в сверхпередовой и гендер-раскованной Швеции 97 % людей идентифицируют себя либо как män, либо как kvinnor, а уж в прежние времена никаких иных вариантов просто не имелось. При этом мужчины и женщины почти во все эпохи и почти повсеместно находились в неравном положении. Вплоть до прошлого столетия патриархально-мизогинный социум навязывал женщинам не просто подчиненное, но еще и очень скучное существование, особенно невыносимое для людей с талантом, или с любовью к приключениям, или просто с живым умом. Поэтому самые смелые индивидуумы женского пола иногда выдавали себя за мужчин и, бывало, достигали на «иногендерном» поприще впечатляющих успехов. История «папессы Иоанны», которая, обманув всех, стала римским понтификом, скорее всего апокрифична, но героиня наполеоновских войн Надежда Дурова, несколько лет скрывавшая свой пол под гусарским мундиром, была на самом деле, а англичанку Миранду Бэрри, которая под именем «доктора Бэрри» сделала блестящую карьеру и стала генералом медицинской службы, разоблачили лишь посмертно.

Но меня больше интересуют не виртуозы переодевания и наклеивания усов, а люди, которые безо всяких маскарадов сумели разорвать гендерные цепи и прожить свою жизнь так, как им хотелось: в женском обличье, но по-мужски, намного опережая время.

Я перебрал несколько таких судеб и остановился на одной, которая была богата не драматическими событиями, а духовными поисками. Кроме того об истинных мыслях и переживаниях этой удивительной женщины мы можем лишь догадываться — перед смертью она, как и мой швейцарский мсье Гурон, тоже завещала сжечь все свои записи. Так что внутренний мир Елены Лукреции Корнаро (1646–1684) я могу реконструировать по собственному усмотрению.

Я стоял в Венеции перед дворцом Корнаро, где висит мемориальная доска, и пытался представить девочку, которая здесь росла и каждый день смотрела в окно на Большой канал.

Или она предпочитала смотреть в узкий, темный переулок Калле-Корнер, чтобы шум и краски суетного мира не рассеивали работу ума? Как многие дворцы Гранд-канала, этот палаццо узок фасадом, обращенным к воде, и длинен своей непарадной частью — окна большинства покоев глядят на темные стены соседних домов. Отличный фон для работы воображения, рисуй по такому холсту что захочешь.

В этом переулке я мою Елену и увидел — как только сделал снимок.

Ей одиннадцать лет, домашние зовут ее Ленучча. Она только что вышла из дверей (вон там, слева) и движется нам навстречу. За спиной у нас причал, там пришвартована нарядная гондола, украшенная сине-желтым флагом рода Корнаро.