Метаморфозы

Полиглот

После обеда, принесенного из офицерской столовой — борщ, биточки, компот — Степан снова уселся за перевод Аполлинера. Стихотворение никак не давалось, но это одно из самых изысканных наслаждений сего неизысканного мира: подбирать к трудному стихотворению ключ, верней отмычку — да такую, чтоб не сломать тонкую внутреннюю конструкцию и чтобы ларчик раскрылся с волшебным звуком, как музыкальная шкатулка.

В оригинале так:

В подстрочном переводе: «Я сорвал этот стебель вереска.\ Осень умерла — помни об этом.\ Мы больше не встретимся на земле.\ Запах времени — стебель вереска.\ И помни, что я тебя жду».

Речь идет о прощании навсегда, печальном и прекрасном. И не просто о прощании — о смерти. Вереск — цветок мертвых, потому что он расцветает в ноябре, в предсмертную пору года.

С утра бился, бился, и всё выходила какая-то слюнявость. Мужественный поэт, которого вскоре тяжело ранят на кровавой войне и которого смерть рано заберет в могилу, получался каким-то жалким нытиком. Интуиция подсказывала, что отмычка в названии цветка.

Bruyère, вереск, по-английски heather, по-польски wzros, по-украински верес, перебирал Степан все известные ему языки. Ответ пришел из немецкого. Erika. Эврика!

Женское имя! Стихотворение нужно сделать женским, и тогда ларчик откроется! А второй трюк — форсировать противопоставление жизни и смерти.

Десять минут спустя первый вариант сложился.

По-польски должно получиться лучше, чем по-русски. Ведь Аполлинер был поляк, в его душе жила меланхолия сонной культуры, зачарованной смертью. А якою буде видмiчка при перекладi на украiнську мову?²⁷ По привычке он мысленно перешел с языка на язык безо всякого усилия.

Степан Токарчук был человек-хамелеон, он не раз менял цвет и рисунок кожи, чтоб не сожрали хищники, и выжил, выжил, хотя имел несчастье родиться в прóклятые времена и в прóклятом месте. Перед эвакуацией из Львова он встретился на улице со своим старым гимназическим учителем, паном Жецким. Тот рассказал, что из их выпуска, тридцати пяти ребят, четверо погибли в тридцать девятом, шестерых забрали немцы, двоих убили партизаны, а все остальные неизвестно где и неизвестно живы ли. Остался только он, Штефек Токáрчук. А вскоре и его не осталось, ураган выдул из родного города. Вероятно, навсегда.

Если посчитать, сколько раз за недлинную жизнь (господи, ведь двадцать восемь лет всего, а кажется, что сто двадцать восемь) — обстоятельства вынуждали менять кожу, выползать из одной в другую, получится… шесть? Нет, больше, потому что каждая «подсадка» — тоже особая метаморфоза, отдельная маленькая жизнь.

Na gut. По порядку.

Маленький Стецько Токарчýк, який розмовляв з татом і мамою по-українськи, поступил в польскую гимназию, потому что все хорошие школы в городе были польские, и сразу же zechciał zostać polakiem²⁸. Украинцев в классе дразнили, над их языком потешались. Три года спустя никому и в голову бы не пришло, что победитель Мицкевичевской олимпиады львовский гимназист Stefan Tokarczuk не поляк. В университете он учился на отделении французской филологии и уже тогда начал переводить Аполлинера — не только из-за красоты стихов, но и из-за духовного родства. Будущий великий поэт тоже был записан в метрике русским именем Владимир, в юности звался на польский лад Вилхелм-Аполлинарий Костровицкий, а стал французом Гийомом Аполлинером.

Но когда грянула война, двадцатилетний студент не стал повторять ошибку своего кумира, к которому французская кожа приросла насмерть — в буквальном смысле: Аполлинер пошел воевать за Францию и получил осколок в голову. Это не моя война, это польская война, а я родился на свет украинцем, сказал себе Штефан Токáрчук, получив повестку. По повестке он не явился, сменил место жительства и снова стал Степаном Токарчукóм. Выбор был правильный — вскоре Львiв сделался частью Украинской Советской Социалистической Республики, а польский университет имени короля Яна Казимежа превратился в украинский — имени Ивана Франко. Жизнь переменилась. Присмотревшись к ней, Степан быстро освоил нетрудный русский язык, вступил в комсомол, обзавелся новыми друзьями. Они называли его Стёпой или Стёпкой, считали своим парнем в доску, и год спустя он уже был русским — для дипломной работы переводил прогрессивных поэтов французского Народного Фронта на язык Пушкина.

Это, стало быть, жизнь номер три. Русская.

Четвертая наступила, когда накануне защиты диплома началась новая война. Члены университетского комитета ВЛКСМ постановили идти добровольцами, и Степа тоже поднял руку, как все, но в военкомат не пришел, а спрятался на чердаке. Он передумал быть русским. Было ясно, что Вермахт расчехвостит Красную Армию.

Неделю спустя город уже был немецким. Токарчук вгрызся в новый язык так, словно от постижения тонкостей Plusquamperfekt и Konjunktiv зависела жизнь. Да так оно и было — зависела. Не прошло года, а Stefan Tokartschuk уже служил als Übersetzer in der Kommandantur der Stadthauptmannschaft Lemberg²⁹. К сожалению, превратиться в немца было невозможно, этого не позволяли арийские законы. Но в сорок четвертом, когда фронт с востока допятился до города, быть немцем он уже расхотел — появилась новая, блистательная мечта: стать канадцем. Там, за океаном, в тихой, далекой стране много бывших украинцев.

Из родного города, куда вот-вот должны были войти Советы и начать расправу над всеми «хиви», Ost-Hilfswilligen³⁰, будущий Стивен ушел с отступающим Вермахтом и несколько месяцев мыкался, ежедневно рискуя жизнью, но в конце концов, найдя дыру в рассыпавшемся западном фронте, перебрался-таки на ту сторону. Полтора года, дожидаясь разрешения на выезд в Канаду, он прожил в британском лагере для перемещенных лиц, близ австрийского Линца. Времени попусту не терял — выучил английский. Начал с переводов легкого Бернса, потом добрался и до трудного Шекспира. Заместитель коменданта мистер Voznyak, украинец из Торонто, восхищался способностями Стива, сулил ему в Канаде хорошее будущее. Но пятая, англоязычная жизнь поманила, да не далась.

Осенью прошлого года британцы подписали с русскими какое-то очередное соглашение, и все бывшие граждане СССР были переданы в распоряжение советской оккупационной администрации. Степан Токарчук, уроженец г. Львова УССР, угодил на фильтрацию, а оттуда прямиком в тюрьму НКВД. Шестая жизнь опять получилась русская. Она была очень плохая — но все-таки жизнь, а не смерть.

Словосочетание Graues Haus, «Серый дом» вселяет в жителей Австрии ужас. Здесь, в подвале Управления контрразведки, — следственная тюрьма, где допрашивают и мучают, а бывает, что и расстреливают. Кто сюда попал, обратно не выходит.

Не вышел и з/к Токарчук, Степан Тарасович, 1919 г.р., проходящий по расстрельной статье 58-3 как активный пособник немецко-фашистских оккупантов. Но и эту экзистенцию он как мог цивилизовал, сделал максимально сносной.

Отдельная камера.

Не нары, а кровать с настоящим матрасом.

Стол и стул.

Тетрадь и карандаши.

Настольная лампа.

Полка с книгами.

Питание по норме среднего комсостава.

Незапертая дверь в коридор. (Это вам не пять шагов от стены к стене, а целых пятьдесят — от глухого торца до решетки, за которой уже лестница. А еще возможность ходить в душ. И не пользоваться парашей).

Каждая из этих ценных льгот была великим свершением, ступенькой вверх из самого нижнего круга ада, где только скрежет зубовный, Zähneklappern, скрегіт зубів — в такой последовательности, потому что больше всего среди арестантов — русских, потом идут немцы, потом украинцы. С представителями других наций Степану за все девять месяцев нынешней жизни работать не доводилось.

Агентурная кличка у него была «Полиглот». Его подсаживали к русским, к немцам и к украинцам. Каждый мог говорить с ним на своем родном языке. И всякий раз, вживаясь во временную роль, Степан менялся. Это была автономная жизнь. Он выполнял оперзадания с таким успехом, потому что не прикидывался, не актерствовал — действительно на время превращался в другого человека.

С майором РОА, который упорно отказывался назвать свое настоящее имя, Степан превратился в русского эмигранта, очень хотевшего знать, на что похожа жизнь Советской России. Майор рассказал славному, наивному парню про свой родной Череповец, помянул улицу, где жил до войны — и вычислили как миленького. (Награда — отдельная камера).

Эсэсмана с нежной фамилией Гёльдерлин раззадорил на похвальбу о том, как они с парнями из взвода однажды fickten³¹ целое женское общежитие на фабрике под Ровно. (Эсэсману — приговор и пуля, Степану — кровать с матрасом).

Неделю просидел с украинцем, которого подозревали в том, что он связной ОУН, но не могли определить из какой фракции — ОУН(м) или ОУН(р). Мужик был кремень. Стонал — зубы у него были выбиты, причиндалы раздавлены — но даже в камере не произносил ни слова. В конце концов Степан размягчил его украинскими песнями, слух у него был превосходный, и голос приятный. Связной оказался не бандеровский — мельниковский. (Так появились стол и стул).

Много чего за эти месяцы было.

Вперед Степан не заглядывал. Просто медленно, трудно карабкался по ступенькам, а душу спасал поэтическим переводом. Десяток книг, в том числе томик Аполлинера, был наградой от майора Рохлина — хозяина нынешней Степановой жизни, заведующего оперативной частью Специзолятора, за удачную работу по одному австрийцу из советского сектора. Австриец работал на американскую разведку, требовалось склонить его к сотрудничеству. Товарищ майор потом отвел Степана в книгохранилище, где конфискат, разрешил: выбирай. И прислал солдата приколотить к стене полку. Эта ступенька вверх была выше всех других, с нее из преисподней просматривался Рай.

Закончив работу со стихотворением, Степан стал готовиться к другому приятному занятию. Скоро надзиратель принесет бритвенные принадлежности. Обычное, даже докучное для свободного человека дело — самому побриться — в тюрьме стало роскошью, из всех зеков доступной, может быть, только Степану. Остальных дважды в неделю брили машинкой, которая выщипывала волоски и драла кожу, настоящая пытка. А ему доверяли лезвие, знали, что Токарчук на охранника не накинется и ЧП с суицидом не устроит.

И вот в коридоре раздались шаги. Сейчас дверь откроется.

Но случилось неожиданное. В дверь постучали.

Степан испуганно вскочил со стула. К зекам, даже привилегированным, не стучатся. И надзиратели, и майор Рохлин в любое время суток просто заходят и всё.

Что за новости? Что это может значить?

— Можна увійти? — спросил незнакомый голос.

— Да-да, пожалуйста, — ответил Степан по-русски, еще больше встревожившись.

Створка медленно открылась. На пороге стоял офицер, приветливо улыбался. Это тоже было непривычно. Контрразведчики если и улыбаются, то угрожающе или насмешливо. Так им предписывает должностная инструкция «Методика ведения допроса». Один раз, когда майор Рохлин отлучился из кабинета, Степан в эту брошюру заглянул.

Незнакомец тоже был майор, с такими же синими петлицами, а улыбался по-доброму.

— Здрастуйте, давайте знайомитися. Моє прізвище Гончаренко.

Майор Гончаренко

Дальше — еще удивительней. Войдя, пожал руку. Заключенному! Невероятно.

Рука была мягкая, но пожатие крепкое. И пальцы тревожный гость разжал не сразу.

— Очень приятно, — по-дурацки пролепетал вконец растерявшийся Степан.

— Та ви, будь ласка, розмовляйте зі мною українською мовою, — попросил, а в то же время приказал майор.

Кажется, его рабочий метод — сочетание мягкости с твердостью, по привычке начал мысленно анализировать важного собеседника Токарчук. То, что человек это важный и, кажется, важней Рохлина, сомнений не вызывало. Явился один, даже без заведующего оперчастью, хотя тут рохлинская вотчина.

— Про що накажете говорити? — спросил Степан. Он стоял, вытянув руки по швам.

— Та ви сідайте, сідайте. Я теж сяду.

Гончаренко ласково, но настойчиво подтолкнул его к стулу. Сам полуприсел на край стола. Попросил рассказать биографию. Послушал, однако, недолго — даже до университета не дошло.

— Отличный у вас украинский, не то что у меня, харьковчанина, — сказал он через минуту-другую на русском. — Немецким, я полагаю, вы тоже владеете лучше меня. Три года в рейхскомендатуре прослужили — не комар чихнул.

У Степана ёкнуло сердце. Дознались, что он переводил на допросах в гестапо?! Откуда?!

Но на немецкой теме майор не задержался. Он разглядывал томик Аполлинера.

— Вижу, анкета не врет. Французский хорошо знаете?

— Прилично. А также польский и английский.

— Польский нам не понадобится, а вот английский — не исключено, — задумчиво проговорил Гончаренко, глядя на Степана сверху вниз. — Он тоже английский знает…

«Кто?» — чуть не спросил Токарчук, но вовремя вспомнил, кто тут задает вопросы. Сидел, терпеливо ждал, пока майор додумает какую-то свою, видно непростую мысль.

Лицо у офицера было какое-то никакое, с размытыми чертами — англичане про такое говорят potato face³². Глаза вот только необычные — маленькие, черные, цепкие. Хотя тоже — как глазки на картофелине.

Взгляд, не найдя на чем остановиться, сам собой спускался к синим петлицам и золотым погонам.

Бояться Степан уже перестал, понял, что до гестапо они не докопались. Опять же помянут какой-то «он», знающий английский. Снова к кому-то подсадят. Наверное, очень важному — иначе пришел бы Рохлин. «Подсадка» — ничего, дело привычное.

Кажется, майор наконец пришел к решению.

— В общем так, Токарчук, — резко перешел он с раздумчивого тона на энергичный и повелительный. Оказывается, имелся у него в арсенале и такой фокус, помимо твердой мягкости. — Ты мне годишься. Работаем. В твоей характеристике написано, что парень ты умный и лучше всего себя проявляешь, когда полностью введен в курс дела. Поэтому темнить не буду. Я — сотрудник Управления контрразведки МГБ, которое до недавнего времени называлось СМЕРШ. Работаю по украинскому направлению. Помогаю отсюда, из Австрии, моим товарищам, ведущим на территории Украины кровавую борьбу с бандеровско-мельниковским отребьем. Город Вена — центр шпионско-диверсионной деятельности, развернутой нашими бывшими союзниками против Советского Союза. Отсюда на Украину засылают шпионов, боевиков, грузы военного назначения. И задача руководимого мною отдела — эту деятельность пресекать. До сих пор мы имели дело с двумя разведками — британской и американской. Лондон и Вашингтон после Фултонской речи Черчилля перестали прикидываться нашими друзьями, развернули против СССР настоящую тайную войну, активно поддерживают прибалтийских и украинских бандитов. А теперь может открыться еще один тайный фронт — французский. — Майор постучал пальцем по обложке поэтического сборника. — Есть у нас серьезные основания этого опасаться. Во Франции идет ожесточенная политическая борьба. Поднимают голову антисоветские элементы. Они затеяли широкомасштабную провокацию: выпустили книгу предателя Кравченко, убежавшего в США. Она называется «Я выбираю свободу» и содержит в себе злостную клевету на советскую действительность. В рекламную кампанию вложены большие деньги, продано полмиллиона экземпляров. Эта провокация позволила вражеским кругам настроить общественное мнение против Советского Союза. На этом фоне руководство французской разведки SDECE, состоящее из реакционных элементов, решило активно подключиться к антисоветской деятельности. Ля-Писин, «Бассейн», как в обиходе называется эта организация, установила контакт с украинской эмиграцией и теперь прокладывает каналы к ОУНовскому подполью. Если мы не пресечем эти попытки, на Украину отправятся деньги, оружие, боевики теперь еще и из Франции. Такова общая картина. По ней вопросы есть?

Степан слушал настороженно, пытался угадать, чего майору от него нужно. По крайней мере стало понятно, при чем тут французский язык.

— Вы арестовали французского агента и нужно с ним поработать?

— Молодец. Сразу переходишь к практической стороне дела. — Гончаренко хлопнул Степана по плечу, соскочил со стола, прошелся по камере. — Весной в поле нашего зрения попал некто Качинский, украинец, во время войны служивший в Абвере, а потом, по нашим сведениям, перевербованный французами. Он появился в Вене и развил тут большую активность. Шнырял между американской, британской и французской оккупационными зонами, так что в конце концов привлек наше внимание. Было установлено, что Качинского интересуют представители украинской эмиграции, причем некоторых из них он сводит с резидентом французской разведки капитаном Пелиссье. Не напрямую, а через какого-то посредника по имени или кличке Поль. В советском секторе Качинский не появлялся, так что арестовать его было затруднительно. Мы провели секретную акцию в американской зоне. Попытались взять Качинского ночью — усадить в автомобиль и увезти. Но у него хорошая абверовская физподготовка — отбился, ушел. Тогда мы поступили иначе. Адрес Качинского нам был известен. Организовали звонок якобы от соседей — по поводу шумного поведения в ночное время. Наш агент, служащий в австрийской полиции, прибыл с нарядом, забрал Качинского в участок. А там уже лежал запрос от советской комендатуры на выдачу — как нацистского преступника. Так мы его и получили, без шума и пыли.

Гончаренко довольно улыбнулся. Вспомнить удачную операцию ему было приятно.

— Меня подсадят к этому Качинскому? — спросил Степан. Он не мог взять в толк, к чему такое долгое предисловие. Майор Рохлин обычно сразу переходил к заданию.

— Не забегай поперек батьки, Степа. — Гончаренко погрозил пальцем. — Это пока еще присказка. Сказка впереди. Чертова Качинского в Абвере обучили не только рукопашному бою, но и стойкости к методам физвоздействия. Бились мы с ним бились, в смысле били, били, и ничегошеньки не выбили. Подсаживали мастеров вроде тебя — тоже ноль. Но зацепилась одна ниточка. За квартирой Качинского мы установили негласное наблюдение — сектор-то не наш. Зашел к нему как-то интеллигентный молодой человек в очках. Оставил в двери записку. На украинском языке. «Пан полковник чекає на вас». Тепло! Проследили, установили личность. И тут стало уже не тепло, а горячо, очень горячо. Очкастый оказался неким Мироном Старосадом, по агентурным сведениям ближайшим помощником — а может быть и не только помощником — полковника Василя Вышиванного! Это придало нашей французской гипотезе совершенно другой колер. Выходит, французы решили вытащить из запасников «його величність українського короля», он же его высочество эрцгерцог Вильгельм-Франц Габсбург-Лотарингский! Ничего себе!

Степан моргнул.

— Извините, гражданин майор. Я не понял. Кто все эти люди — полковник, король, эрцгерцог? И что значит «не только помощник»?

— Молодой ты, Степа. Не застал времен, когда вся Украина знала Червоного Князя. Слушай и мотай на ус. Ты становишься участником операции «Эрцгерцог», которой присвоена категория «ПЭЗ», первоочередного экстренного значения. Прочту тебе небольшую историческую лекцию. Да сиди ты, не дергайся.

Гончаренко не дал Токарчуку, порывавшемуся тоже встать, подняться. Сам остался на ногах, взирал с возвышенной позиции — всегдашняя гебистская манера «психологического подавления». Сидящему приходится задирать голову, а если это допрос — опасаться неожиданного удара. Бить Степана сейчас было незачем, но внутренне он сжался. Испугался категории «ПЭЗ».

— «Двуединая» Австро-Венгерская империя, как ты знаешь, была тюрьмой народов. Славяне в ней чувствовали себя людьми низшего сорта, мечтали о независимости. И у правящего дома Габсбургов возник прожект превратить империю в конгломерат национальных автономий-королевств, такой Союз Несоветских Капиталистических Монархий. Чтобы у каждого большого народа был собственный король, тоже из Габсбургов. А над ними — император. Гросс-адмирал Стефан Австрийский, из лотарингской ветви Габсбургов, стал готовить троих своих сыновей к этой миссии. Одного воспитал поляком — чтобы сделать польским королем. Другому дал имя Кирилл-Мефодий и собирался «посадить на Балканы», а юный Вильгельм с детства был нацелен на Украину. В семнадцатилетнем возрасте его одобрил и благословил император Франц-Иосиф, а во время Первой Мировой молодого эрцгерцога откомандировали на оккупированную украинскую территорию во главе особой группы войск. Она так и называлась — «Боевая группа эрцгерцога Вильгельма». Его высочество носил под австрийским мундиром вышиванку, выучил украинский язык, даже писал стихи под псевдонимом «Василь Вышиванный». Окружил себя националистами, создал из них «Украинский легион». Надо сказать, что народу Вильгельм нравился. Настоящий принц, собою красавец, в вышиванке, а главное — он обещал украинским крестьянам землю. За это его прозвали «Червоний князь». В восемнадцатом году, после Брестского мира, все европейские газеты писали, что Вильгельма вот-вот коронуют. Его резиденция находилась в Запорожской Сечи, а его солдаты назывались «сечевыми стрельцами». Но королем его так и не сделали. Решения по Украине принимал Берлин, не Вена, и германцы предпочли своего собственного ставленника, гетмана Скоропадского.

— Да, да! — вдруг вспомнил Степан. — У матери в комнате висели на стене открытки. Тарас Шевченко, Иван Мазепа, какие-то гетманы, и был там военный в австрийской форме и в вышиванке, такой длиннолицый, с усиками. Я-то всей этой украинщиной не интересовался.

— Да, бабы «полковника Вышиванного» обожали. Его фотокарточки печатались многотысячными тиражами. Но королем Украины он не стал, империя рассыпалась, и наш эрцгерцог четверть века в большой политике отсутствовал. Сначала нахлебничал у своего родственника испанского короля, потом беспутничал в Париже. Субъект это совершенно растленный. Прожигатель жизни, развратник, для которого годились и девочки, и мальчики. Смазливых молодых людей его высочество любит даже больше. В тридцатые годы он, промотавшись, участвовал в крупной мошеннической афере, сбежал от французского суда, вернулся в Вену. Но интересно, что все эти годы по паспорту и по всем документам он проходил как мсье или герр Вышиванный — поменял фамилию. И всё время заявлял, что он украинец. После Аншлюса, правда, надел вермахтовскую форму — воспламенился надеждой, что Гитлер создаст украинское марионеточное государство и посадит туда игрушечного монарха. Но фюрер Габсбургов терпеть не мог, и нашему принцу Украина опять не досталась. Он обиделся, вступил в антифашистское подполье и должно быть еще тогда завязал отношения с западными разведками. Вот какой кадр откопали на помойке истории французы. Надо признать, затея очень неглупая. И для нас опасная. Это персона, способная объединить все враждующие оуновские фракции. На политическое руководство прекрасный принц претендовать не станет, зато в качестве декоративной фигуры он просто идеален. Всех устраивает. Будет респектабельно и вальяжно представительствовать перед европейской прессой как лицо «украинского резистанса». В общем, вреда от этого аристократа может выйти очень много. Вот почему операции дана высшая категория… Что лоб морщишь? Хочешь задать вопрос?

— Так точно. А где он сейчас? В Вене?

— Наверняка. И мы должны любой ценой изъять его из обращения. Однако местонахождение эрцгерцога неизвестно. Мирон Старосад у нас уже два месяца, но несмотря на физвоздействие молчит как рыба. По виду — слабак, конфетный красавчик… Был красавчик, — поправился майор. — Сейчас-то уже нет. Композитор, выпускник консерватории. По всему должен был расколоться. Но нет, своего шефа, сволочь, не сдает. Наверняка они любовники до гроба. — Брезгливо покривился. — А может Старосад просто ненавидит нас до такой степени, что скорей сдохнет, чем пойдет на сотрудничество. Короче, Токарчук, как ты уже скумекал, задание тебе будет — вытянуть из композитора адрес. Справишься — получишь еще десять книжек конфиската, любых. — Майор махнул в сторону полок. — А не дашь результат — прикажу вернуть тебя в общую камеру. Так что ты уж постарайся, Степа. И ради меня, и ради себя.

К угрозам Степану было не привыкать. Рохлин использовал такой же метод мотивации. Или награда — или кара, среднего у них не бывает.

— Зачем нужно, чтобы я знал французский? И про английский вы тоже помянули.

— Объект — человек культурный. Знает языки. Учился в Лондоне, в Королевском музыкальном колледже, класс фортепиано. В вашей среде особое отношение к своему брату интеллигенту. Опять же балакать на английском или французском вам будет привольней — в смысле прослушки. Цитатка из Шекспира, цитатка из Мольера. Культурные люди друг друга поняли, а тупым слухачам невдомек. Ты ему эту идейку втюхай, он купится.

— Вы сказали, что к нему применяли физвоздействие и что он уже не красавчик. В каком он состоянии?

— В хреновом. На последнем допросе стукнулся башкой, сотрясение мозга. Заблевал всю камеру.

Степан немного поразмышлял.

— Переведите его в лазарет. И вколите снотворное.

Любовь к музыке

Человек с синим лицом тихо постанывал, голова на тощей подушке подергивалась, разбитый рот кривился. Трудно было представить, что Мирон Старосад когда-то считался «конфетным красавчиком». Нос свернут набок, бровь рассечена, на скуле вмятина (след кастета?). Красавцем он больше никогда не будет. И на фортепиано вряд ли помузицирует — пальцы на левой руке, лежащей поверх одеяла, жутко распухли. Кажется, переломаны. Впрочем никакого фортепиано объект в любом случае никогда больше не увидит.

Степану были непонятны люди, готовые выносить муки и даже идти на смерть ради чего-то несущественного. В жизни есть только одна несомненная, абсолютная ценность — сама жизнь. Ее движение, дыхание, красота, щедрость природы, миллион больших и маленьких радостей. Секрет жизни прост: не противься ее причудливым поворотам, будь как бессмертная вода, которая то привольно течет, то замерзает, то поднимается паром в небо, то проливается дождем. Тот, кто не способен трансформироваться, превращается в прах. Переводя на допросах в гестапо, Токарчук насмотрелся на экзаменовку, которую жизнь устраивает людям. Некоторые благополучно проходили тест — давали показания и оставались живы. Но были и упрямые кретины. Жизнь выбрасывала их в яму, гнить.

Сидя на стуле около лазаретной койки, Токарчук ждал, когда спящий проснется. Оставалось недолго. В палате кроме них двоих никого не было.

Положил на лоб холодный уксусный компресс.

Вздох облегчения.

Перестал метаться, затих.

Королевский музыкальный колледж в Лондоне?

Степан негромко запел шубертовскую «Форель», на украинском.

Лиловые губы чуть раздвинулись в мечтательной улыбке. Показались осколки зубов. Степан поморщился.

Глаза открылись. Веки заморгали.

— Ви хто? Чому ви співаєте? — просипел объект.

Степан пожал плечами, смущенно улыбнулся, поправил компресс.

— Извините, я не хотел вас будить, — ответил он тоже на украинском. — Просто вы стонали. Ну и вообще…

Тихонько продекламировал, как бы сам себе:

— What’s that? Shakespeare?³⁴ — окончательно проснулся Старосад.

— «Венецианский купец». Вы знаете английский?! — всплеснул руками Токарчук. — Оh, let us speak English! I have been talking to myself in the language of Byron and Oscar Wylde in this hellhole, it saves me from losing my mind! But who are you? Why do they torture you so horribly?³⁵

Он потараторил на английском еще минуту-другую, изображая женственную эмоциональную порывистость. Если догадка майора верна и Старосад гомосексуалист, пусть почует родственную душу.

Не дожидаясь ответа на вопрос, сообщил о себе, что работает переводчиком в британской оккупационной администрации, потому что знает и немецкий, и английский, и французский, и русский, и украинский, и польский. Вчера его выкрали красные, хотели завербовать и сделать своим агентом, но слава богу англичане вышли на его след и потребовали немедленно вернуть. В лазарете он потому что ему должны убрать следы побоев. Как только кровоподтеки исчезнут — выпустят. Врач сказал, послезавтра.

Распахнул рубашку, показал намазанные свинцовой мазью ребра. На них багровые пятна — очень качественный грим, сам накладывал.

Объект назвал только свое имя: Мирон. Про пытки ответил коротко: they want from me something I cannot give them³⁶. Степан посмотрел с восхищением — и никаких расспросов.

Ухаживал за калекой: поил водой, кормил с ложки супом — пальцы на правой руке у Старосада тоже были переломаны. И все время болтал сорокой. Рассказывал про себя (более или менее правду), читал стихи на украинском и английском. Потом подпустил Аполлинера и ужасно обрадовался, что с Мироном можно разговаривать и на французском. «Comment je rêve de voir Paris! Y êtes-vous allé?»³⁷

— В Париже нет, но недавно побывал в Страсбурге, — ответил Старосад.

Кажется, версия майора Гончаренко верна: объект на связи с французами.

На втором этапе сближения следует втянуть собеседника в разговор на приятную ему неподозрительную тему. Никакой въедливости, ни-ни.

Мирон с удовольствием заговорил о музыке. Рассказал о довоенном Лондоне. О Страсбурге скупо — только о знаменитом соборе Богоматери, поврежденном бомбами.

Вечером пришел врач. На Старосада ноль внимания, а с Токарчуком возился долго, втирал в кожу какую-то дрянь. Степан потребовал обезболивающее — мол, ребра ноют. Принес как миленький — таблетки метамизола, американские. Пообещал завтра в середине дня выписать.

Таблетки Степан отдал товарищу. Избавившись от головной боли, Мирон размягчился. Перешли на «ты». Спели на два голоса «Ніч яка місячна». Ни о чем политическом или, упаси боже, секретном не разговаривали.

Лишь наутро, после нового визита врача, который остался доволен — синяк почти исчез — и пошел оформлять выписку, Токарчук сказал:

— Может что родственникам передать? Запомню, запишу, отправлю. От себя припишу где ты и что.

— Нет, мои остались на той стороне. Им не напишешь… Знаешь что…

Мирон колебался. Степан внутренне замер. Расколется? Нет? Если нет — когда вернется врач, надо подмигнуть левым глазом и тот скажет, что выписка переносится на завтра.

— Обнимемся на прощанье? Пока мы вдвоем? — прочувствованно сказал он, будто не замечая Мироновых колебаний. — Эх, кабы нам встретиться раньше, да не здесь, а на свободе…

— Есть один человек, которому надо передать весточку, — прошептал на ухо Старосад, когда обнялись. — Запомни адрес. Фазангассе 49, квартира 32. Позвони три раза, потом еще два. Должен открыть стройный мужчина, немолодой, но очень красивый, с высоким лбом. Расскажи про меня. Скажи, что я молчу, но еще одного допроса могу не выдержать. Пусть уходит. Немедленно!

— Обещаю, — так же тихо ответил Токарчук. И поцеловал беднягу в синюю щеку — в награду за то, что перестал быть упертым идиотом. Выдержал экзамен на выживание.

Новое задание

Со склада Степан взял десятитомник Стендаля в немецком переводе, с превосходными комментариями и три дня провел в прекрасном мире, где тоже страдали, умирали, убивали, но не грязно и мерзко, не по-скотски, как в двадцатом веке, а благородно и красиво. Наверное, Франция уже не такая, но что-то наверняка сохранилось. Вот бы где жить, вот бы каким воздухом дышать…

На четвертый день утром в камеру постучали. Вошел майор Гончаренко. Вид мрачный.

— Неужто Старосад наврал? — дрогнул голосом Токарчук, садясь на койке (читать он любил лежа). — Не мог он меня обмануть, я почувствовал бы!

— Нет, адрес правильный.

— Так вы взяли эрцгерцога?

— Ни хрена. Фазангассе в третьем бецирке, это британский сектор. Я посадил на улице перед домом группу захвата в штатском. Думали цап-царап, и потом ищи нас свищи. Но чертов Габсбург не высовывает носа из квартиры. Почуял что-то, боится. Еду ему привозит один и тот же человек. Работник его фирмы. У Габсбурженки этого в собственности лакокрасочная компания. Он там не появляется, только купоны стрижет.

А я-то здесь при чем, захотелось спросить Степану. Я свою работу исполнил.

Но майор объяснил сам. Сел рядом, задушевно молвил:

— Степа, дорогой ты мой помощник. Хочу дать тебе новое задание, огромной государственной важности. Надо выманить пана Вышиванного из его берлоги, да не просто на улицу, а в советский сектор. Иначе будут какие-нибудь свидетели, шум-гам, и провалим всю операцию. Хотел я на это дело Старосада подрядить, но он ни в какую. «Краще я здохну, а Василя не зраджу», говорит. На высшую меру будем оформлять, нет нам больше от него пользы.

Эх, все-таки завалил Мирон экзамен, мысленно пригорюнился Степан. Но сейчас было не до сантиментов.

— Да как же я его выманю? — удивился он. — Запиской? Но ее может написать кто угодно.

— Нет, Степа, не запиской. Ты отправишься на Фазангассе собственной персоной. Как связной французской разведки. С предупреждением об опасности и с билетом на страсбургский поезд, который отходит сегодня вечером. Проводишь принца до Южного вокзала. Который находится в десятом бецирке, а это уже советская зона. И поедет его австрийское высочество не на поезде во Францию, а к нам сюда, с колокольчиками-бубенчиками. Вот такое тебе, Токарчук, от советского командования задание. Выполнишь — награда будет не как за мелкие услуги, а капитальная. Дело против тебя закроем. Выпустим на свободу. Дадим советский паспорт. И оформим в штат вольнонаемным сотрудником. Будешь делать ту же работу за зарплату и премиальные. Не как моська камерная, а как наш полноправный товарищ. Так что ты уж расстарайся.

Степан обмер. Они его выпустят?! Дадут выбраться из советской зоны?! Боже мiй, mon Dieu, my God, mein Gott, это чудо Господне! Наглухо закрывшаяся дверь распахнется! К черту их поганый паспорт! К черту товарищей майоров! К черту Степу Токарчукá! Long live канадец Стивен Тóкар! Как только попаду в британский сектор, сразу в комендатуру, с сообщением об операции гэбэ! Уж тогда-то обратно не выдадут! Или податься к французам? Это ведь их разведка находится под советским прицелом. Стану Стефáн Токáр, буду жить, quelle bonheur incroyable³⁸, в Париже! И никогда, никогда больше не запачкаюсь никакой грязью! Только Аполлинер, только sous le pont Mirabeau coule la Seine!³⁹

Следя за выражением лица (никакой радости, только сомнение и тревога), он неуверенно проговорил:

— Да я не справлюсь… Я и Вены-то не знаю. Меня же сюда в Баден в закрытом фургоне привезли… Потом, я с принцами и разговаривать не умею. Вдруг он мне не поверит? Очень боюсь вас подвести. Не оправдать доверие.

— Ты справишься, — по-отечески сказал майор Гончаренко. — Я в тебе не сомневаюсь. Я же слушал, как ты к Мирону Старосаду подкатывался. Как настраивался на его волну. Восхищался твоим талантом. А Вену мы тебе покажем. Лично проведу экскурсию. Но сначала мы тебя приоденем. Все-таки к августейшей особе явишься, и не из тюряги, а прямиком из бель Франс. Это ничего, если ты по-французски с акцентом говоришь. По легенде ты из украинских эмигрантов, бывший резистант. Нюансы мы еще обсудим. Прислушаюсь к твоим пожеланиям. Сошьем тебе легенду, как костюмчик по фигуре, чтоб нигде не жало, не сковывало.

Дальше всё происходило очень быстро. Час спустя свежевыбритый, стриженный гебешным гримером по картинке из западного журнала «Кольерс», Степан уже сидел на заднем сиденье черного «опель-капитана», рядом с переодевшимся в штатское майором. Сзади следовал еще один автомобиль, точно такой же.

— Сначала — в магазин УСИА, — говорил Гончаренко. — УСИА — это «Управление советским имуществом в Австрии». Концерн, управляющий конфискованными предприятиями нашей зоны. Имеет свои торговые точки — дефицитные товары по дешевым ценам. Пускают, конечно, не всех… Пока едем, расскажу тебе про удивительный город Вену. Другого такого нет. Берлин тоже разделен на четыре сектора, но там всё по-другому. Логово германского фашизма, отношение к местным жителям соответствующее. А по Австрии принято решение считать страну жертвой гитлеровской агрессии, насильственно присоединенной к Рейху, так что с остеррайхерами, по правде говоря такими же гнидами как германские немцы, мы проводим политику приручения. Получить работу в УСИА у местных считается большой удачей. У нас хорошая зарплата, допобеспечение по карточкам, детские сады, для передовиков — боны в закрытый магазин. Сажаем мы мало, только затаившихся врагов вроде Старосада. За два с лишним года произведено всего две тысячи арестов — считай, ничего. Граница между зонами в Вене не охраняется, а центральный сектор вообще интернациональный.

Проехали по мосту через широкую реку, наверное, Дунай. Миновали несколько разбомбленных кварталов, потом потянулись относительно целые, но стены были в выщербинах от пуль.

— Это мы с востока въезжаем, как наши в апреле сорок пятого шли — объяснил майор. — Дрались чуть не за каждый дом. Но дальше, за каналом, город почти целехонький. Капитулировали фрицы… Внимание, Степа. Пересекаем границу нашего второго бецирка и международного сектора.

С бьющимся сердцем Токарчук прочел на щите надпись на двух языках: «Выход из советской зоны. Ausgang aus der Russischen Zone». И первое что увидел за перекрестком — открытый джип. Там сидели четверо военных: один в плоской британской каске, другой в сетчатой американской, третий в высоком французском кепи, четвертый в советской фуражке.

— Союзный патруль. Военная полиция. Так и называют «Четверо в джипе». Но хоть центр под международным управлением, мы не даем союзничкам забыть, что Вену взяла Красная Армия. Гляди, — Гончаренко показал на дворец, украшенный двумя огромными портретами, Ленина и Сталина. — Тут наша штаб-квартира, пусть капиталисты любуются. А сейчас я тебе покажу главную достопримечательность. Вася, — тронул он за плечо водителя, — сделай крюк через Шварценберг-плац.

Над широкой площадью возвышался высоченный обелиск, увенчанный огромной фигурой советского солдата и полуокруженный колоннадой. Перед постаментом грозно выпячивала длинный ствол массивная самоходка.

— Возвели за три месяца, ударными темпами. Перед тем, как сделать центр интернациональным. Сразу видно, кто из союзников внес главный вклад в победу.

Токарчук почтительно кивал, а сам прикидывал, что в международном секторе, пожалуй, смываться нельзя.

Он ужасно нервничал — вдруг в последний момент операцию отменят. Не терпелось поскорей вырваться на волю. Пока рано. Много людей в советской форме. И по всему видно, что советские здесь первые среди равных. Stay cool, Steve. Sois patient, Stéphane⁴⁰.

Перед входом в универмаг стояло две очереди: в одной советские офицеры, в другой — гражданские. Красный транспарант «Каждому — по труду», на русском и немецком. Вход был по пропускам. Но майор Гончаренко провел Степана к служебному входу, показал дежурному бордовую книжечку.

— Вот она, пещера Али-Бабы. — Обвел широким жестом торговый зал. — Выбери себе костюм, ботинки, рубашку, шляпу. Чтоб объект поверил в твою французскость.

Степан шел вдоль прилавков разочарованный. Товар был так себе, выбор скудный, и потом, кто продает костюмы на прилавках, а не на вешалках? Вспомнил, что примерно так же стали выглядеть магазины Львова уже на второй месяц советской власти. А потом прилавки вообще опустели.

В конце концов выбрал твидовую тройку, шляпу «федора», полосатый галстук, двухцветные штиблеты. Посмотрел в зеркало — коммивояжер средней руки. Или страховой агент. Принцу этакий плебей не понравится. Но являться на глаза герру эрцгерцогу Токарчук и не собирался. Пусть выпустят в британский сектор — только они его и видели. А одежда добротная, ноская, для новой жизни в самый раз.

— Прямо сиятельный граф. И даже маркиз, — одобрил его выбор Гончаренко. — Нá тебе для пущего шика швейцарские часы. После вернешь, вещь казенная. Ну, француз, пора на аудиенцию к его высочеству.

В машине майор передал набор документов: Identitätsausweis (удостоверение личности), Allierte Reise-Erlaubnis (пропуск во все оккупированные зоны Австрии), Laissez-passer по французской зоне Германии, билет до Страсбурга. Всё в двух экземплярах — на имя Вильгельма Габсбург-Лотрингена и на Василя Вышиванного.

— Скажешь ему, пусть решает сам, какими воспользоваться. Фотокарточка старая, другой у нас нет, но, допустим, у французов тоже не было. Вряд ли они его на явке фотографировали. Вот пачка шиллингов. Обязательно возьми расписку, для правдоподобия. Ты человек казенный, тебе отчитываться.

Пятьсот шиллингов — отлично, думал Степа. Документы на украинское имя тоже хорошо. На Габсбурга-Лотрингена я не потяну. Оглянулся в заднее окно. Второй автомобиль исчез. Скоро, скоро всё грязное, страшное канет в прошлое, навсегда!

А вот и вывеска: Welcome to the British Zone.

— Вуаля! Фазанья улица, где обитает фазан, которого надо спугнуть, — сладко проговорил-пропел Гончаренко. — Сейчас спущу тебя с поводка. — И шоферу: — Не прямо напротив 49-го, Вася! Тормози, тормози.

«Опель» встал у тротуара.

Улица была обычная, ничем не примечательная, доходные дома конца прошлого века.

— Номер 49 — вон тот. Верхний этаж, четыре окна, видишь? Топаешь через арку во двор, направо будет подъезд. Поднимаешься на пятый. Квартира 32. И сразу, с порога, включай панику. Чтоб не мог опомниться, собраться с мыслями. Ни минуты, мол, терять нельзя, поезд отходит через час, Советы уже знают адрес. Ладно. Не буду учить ученого. Выводишь объект на улицу. Потом главное — чтоб он пересек границу нашей зоны. Карту ты изучил, маршрут знаешь. Мы будем тихонько вас сопровождать, но брать его на этой стороне нельзя.

— Да я всё усвоил, гражданин майор. Вы объясняли уже.

— Я тебе, Степа, теперь не «гражданин», а товарищ. Надеюсь на тебя.

— Я не подведу. Ну, я пошел.

Токарчук взялся за ручку дверцы.

— Погоди. Еще одно. Рукав засучи.

Гончаренко шарил в портфеле, звякнул чем-то металлическим.

— Зачем?

— Укол сыворотки тебе сделаю. Это у нас называется «посадить на поводок». Изобретение наших чудо-ученых. Засучивай, засучивай.

В руке у майора блестел шприц.

— Если в течение двух часов не вколоть антидот, умрешь от разрыва сердца. Тромб разорвет аорту. Поскольку ты пока еще подследственный, не имею права выпускать тебя на чужую территорию без гарантии… Да ты не волнуйся, — улыбнулся Гончаренко остолбеневшему Степану. — Антидот вот он, у меня в портфеле. А двух часов тебе с запасом хватит. Лично я, Токарчук, тебе стопроцентно доверяю, но инструкция есть инструкция. Ну-ка, сейчас немножко больно будет…

Поршень давил из стеклянной трубочки розоватую жидкость, а Степану казалось, что это сама смерть пускает свой яд в его жилы.

Не будет никакого Парижа. Никакого моста Мирабо…

— А если эрцгерцог не согласится срываться с места? — тихо спросил Степан. — Мало ли что…

— На этот случай у нас есть план-два. — Гончаренко спрятал шприц. — Через два часа ты потеряешь сознание. Он вызовет «скорую», и она моментально приедет. Уже за углом стоит.

Он больше не улыбался. Смотрел прямо в глаза бесстрастным тяжелым взглядом.

— Так что ты уж постарайся, Токарчук… Всё, пошел. Поезд отходит в семь сорок пять.

Токарчук вскинул руку, с ужасом взглянул на циферблат казенного «Тиссо». Было без пяти семь.

Пулей выскочил из машины, перебежал на другую сторону улицы, влетел в узкую подворотню.

Длинный, похожий на щель двор, зажатый между корпусами. Направо ступеньки, дверь подъезда. Кажется, есть лифт, но Степан ринулся вверх по лестнице. Сердце, и так барабанившее быструю дробь, чуть не выпрыгивало, дыхание сбилось, скакали и мысли.

Все прежние экзамены были пустяковыми по сравнению с этим. Жизнь шуршала песчинками секунд, они сыпались вниз, скоро закончатся. Почему «1 этаж», в панике подумал он, ведь я должен быть уже на третьем? Может быть, всё это кошмарный сон и мне только снится, будто я бегу по каменным ступеням, хватаясь за перила? Потом вспомнил: у немцев сначала идет Erdgeschoss, за ним Obergeschoss и только после этого начинается отсчет этажей.

Подъем на пятый показался ему вечностью, но взглянул на часы — без трех минут семь.

Коридор раздваивался. Где 32-я, налево или направо? Пришло в голову: угадаю — выживу, не угадаю — каюк. Уставился на кокетливый, в черно-белую шашечку пол. Я пешка на шахматном поле. Или выйду в ферзи, или сожрут…

Повернул направо — в той стороне было несколько квартир, слева только одна. И чуть не взвыл от ужаса. Тридцать третья, тридцать четвертая, тридцать пятая, тридцать шестая… Ошибся!

Повернул обратно.

Белая, высокая, двухстворчатая дверь с табличкой «32». За порогом — или жизнь, или смерть.

Одной рукой стал лихорадочно жать на звонок (три звонка, потом два), кулаком другой стучать.

— Wer ist da? — раздался с той стороны высокий, надтреснутый голос.

К разговору Степан не подготовился, в роль не вжился. Он ведь не собирался являться сюда, планировал, что уйдет через двор — наверняка есть какой-то сквозной выход, так положено по немецким правилам пожарной безопасности. Майор Гончаренко что-то втолковывал, называл имена, но Степан инструктаж слушал невнимательно, был уверен — не понадобится. Как зовут капитана из французской разведки?

— Ouvrez vite! Pour l'amour de Dieu, dépêchez-vous!⁴¹— закричал он. — Я от капитана Пелиссье! Дорога каждая минута! Вам надо немедленно уходить!

Дверь отворилась.

Это был он, Вильгельм-Франц Габсбург-Лотарингский. Постаревший, без усиков. В домашней куртке. Но сразу, с первого взгляда видно — принц. Лицо, похожее на морду левретки: длинное и узкое, породистое до степени вырождения. Габсбургский вытянутый лоб, чуть вдавленные виски, тонкогубый рот.

— Боже, на вас нет лица. Кто вы? Что случилось? — пробормотал эрцгерцог тоже на французском. Выговор у него был, как у короля Людовика из фильма «La Marseillaise».

— Потом. По дороге! У нас не больше пяти минут! Сюда уже едут!

— Почему пять минут? Кто едет? Кто вы? Вы не француз.

— Боже ж ти мій! — простонал Степан. — Les Russes ont découvert votre adresse. Nous avons notre agent à Graues Нaus!⁴².

Ему не надо было изображать панику, она захлестывала его так, что слова застревали в горле. И принц ею заразился.

— Mais comment… où?!⁴³ — Он попятился, беспомощно озираясь. — Стривайте, ви українець?

А вот по-украински Вильгельм говорил с акцентом. Глядя на испуганное, слабовольное лицо аристократа-дегенерата, Токарчук вдруг успокоился. Он понял: всё получится.

И перешел с панического тона на деловитый. Говорил на украинском. Чтоб иметь психологическое преимущество.

— Быстро одевайтесь. Вещи собирать некогда. Давайте-давайте!

Даже подтолкнул его — и ничего, эрцгерцог послушался. На ходу снял куртку, бросил на пол.

Квартира обычная буржуазная, ничего августейшего. Впрочем рассматривать ее было некогда.

В гардеробной комнате — ого, одних пиджаков штук тридцать — объект замешкался.

— Неприметное что-нибудь. Вот это.

Токарчук сорвал с вешалки серый костюм. Взял с полки первые попавшиеся ботинки. Пока его высочество качался, натягивая штанину — ноги бледные, безволосые — Степан частил:

— В семь сорок с Зюдбанхоф отходит поезд. Через Мюнхен в Страсбург. Господин капитан лично вас встретит. Вот билет, деньги, документы на ваше имя: Вильгельм Габсбург-Лотринген. Въедете на французскую территорию совершенно легально.

Эрцгерцог, протянувший руку за бумагами, отдернул ее, словно коснулся раскаленных угольев.

— Нет! Мое имя Василь Вышиванный! Никакого Вильгельма Габсбурга больше не существует! Я отказываюсь въезжать во Францию австрийцем! Я украинец! Никуда не поеду. Пусть будет, что будет.

Да он действительно дегенерат, подумал Степан, изумленно глядя на принца. А майор хоть и гадина, но гений.

— Капитан Пелиссье предполагал, что вы так скажете. И подготовил документы на ваше новое имя. Вот, прошу.

— Оно не новое. Я уже двадцать семь лет украинец, — шмыгнул носом кретин, смотря в laissez-passer. Разнюнился. Даже поцеловал картонку. — Я готов. Идемте. Но кто вы, мой спаситель?

— Меня зовут Стецко, а больше вам знать не нужно. На случай, если нас схватят. Говорю же, они уже едут.

— Вы рискуете из-за меня жизнью, — остановился эрцгерцог. — Я этого допустить не могу. Бегите. Я дойду до вокзала сам. И благодарю вас, мой дорогой Стецко.

— Да черт бы вас побрал, идемте же! Мне поручено посадить вас на поезд, и я свое задание выполню!

Всё еще могло сорваться. Клиент был дурной, непредсказуемый. Поэтому роль связного Токарчук вел высокохудожественно. Сначала высунулся из подъезда, повертел головой. Подал знак: за мной, но на расстоянии.

Точно так же выглянул из подворотни на улицу.

— Вроде бы чисто… Следуйте за мной, отстав на десять шагов. Если я вот так рукой коснусь шляпы, бегите и не оборачивайтесь. У меня пистолет. Я их задержу.

Идти рядом было рискованно. Вдруг начнет задавать вопросы про капитана Пелиссье или еще про кого-нибудь, и поплывешь.

Черный «опель» тихонько тронулся. Пристроился сзади. Но лопух-эрцгерцог не оборачивался, он напряженно смотрел на Степана.

Широкая улица впереди — это проспект Гюртель. Там повернуть направо. Ограда парка Бельведер. Сразу за ним начинается советский сектор. И всё, дело сделано.

Вот и щит: «Вы покидаете британскую зону».

Черт, военный патруль! Стоят, проверяют бумаги. Кажется, не у всех, а выборочно. Но вдруг остановят? У Степана-то документов нет!

Оглянулся. Эрцгерцог уже вынимал аусвайс. Дать ему пройти одному?

Мимо прошелестел на тихом ходу «опель». Остановился около британцев. Те подошли, козырнули.

Проходя, Степан услышал, как майор на корявом немецком спрашивает дорогу до какого-то дворца Шёнбрунн.

Уф, Рубикон перейден. Экзамен сдан. Пусть всё скорее закончится.

Принц уже на этой стороне, но брать его на глазах у патруля майор не будет. Нет, экзамен продолжается!

Отчего сердце колотится так неровно? Наверно, от сыворотки уже густеет кровь. Что если тромб образуется раньше? Уже семь двадцать пять!

Степан ускорил шаг, чтоб быстрее увести объект подальше от британского патруля. На ту сторону проспекта — и за угол. Судя по карте, там уже привокзальный сквер.

Перебежал Гюртель, по которому ехали машины, почти сплошь военные — немногочисленные, но на высокой скорости. Чертов Габсбург отстал. Попятился от автофургона с белой американской звездой на борту — чуть не угодил под колеса советского грузовика.

Из-за того, что у Степана нервно дергалась голова, шляпа сползла набок, и он чуть было не совершил кошмарную ошибку. Хотел поправить, да вовремя спохватился. Объект принял бы это за условный жест и бросился бы назад, в британскую зону. Всё бы пропало…

Слава богу, повернули. Тихая улица. Уже можно брать. Что они тянут?

Вышел на зеленую площадь со сквером посередине. За деревьями и кустами показалось массивное здание классической архитектуры — Зюдбанхоф.

Степан шел по алее, сзади скрипел гравием эрцгерцог. Где же группа захвата? Никого. Только на скамейках пассажиры, сидят с сумками и чемоданами, дожидаются своего поезда.

Двое молодых парней, похохатывая, перебрасывались теннисным мячиком. Один размахнулся и вдруг со всей мочи швырнул белый шарик прямо в лицо Степану. От удара в нос он ослеп, хлынула кровь. В следующую секунду его сбили с ног, повалили ничком, закрутили руки. Вывернув голову, Токарчук увидел, как с двух скамеек к Габсбургу кидаются люди, мужчины и женщины, а лопух растерянно вертит башкой.

Потом тяжелое колено вдавило Степана лицом в щебенку, и больше он ничего не видел.

Третье задание

И опять, как вчера, он вскинулся от стука в железную дверь. Только было рано, Степан еще спал.

Вошел Гончаренко, махнул рукой: лежи-лежи. Сел на кровать. Физиономия мятая, глаза красные, под ними мешки.

— Дрыхнешь? Завидую. А я всю ночь работал, башка чугунная… Ты чего? Дуешься? Зря. Я же тебе всё объяснил.

Вчера, после завершения операции, когда Габсбурга посадили в машину и увезли, а Степану помогли подняться, он, еще оглушенный, хлюпающий расквашенным носом, кинулся к майору, чтоб тот скорее сделал спасительный укол. А Гончаренко ему: «Не бойся, Степа, не вкалывал я тебе никакой дряни, это была подкрашенная водичка. На всякий случай. Парень ты себе на уме, поди знай, какой фокус выкинешь». А потом, по дороге в Баден, еще огорошил тем, что пожить пока придется в камере. Надо чтоб освободилась комната в общежитии «спецгородка». Это еще ладно бы. Но потом выяснилось, что свобода у Токарчука будет только в пределах «спецгородка» — огороженного высоким забором и охраняемого по всему периметру комплекса зданий, где находятся службы МГБ и военной контрразведки. Без пропуска не выйдешь.

— Для вашей же, спецсотрудников, безопасности, — сказал майор. — Потому что ценим каждого из вас на вес золота, пылинки сдуваем. Ты не переживай, там у нас есть всё. Клуб, где кино показывают, спортплощадка, отличная столовка, даже биллиардная. А какая библиотека! Тебе понравится.

Никуда мне от них не уйти, уныло подумал Степан. Не сорваться с ихнего «поводка». Буду, как пес, на цепи по двору бродить.

Перед тем как уснуть, даже поплакал.

— Не сильно тебя вчера мои волкодавы помяли? — участливо спросил Гончаренко.

— Сильно, — мрачно ответил Степан, осторожно трогая распухший нос. — Главное зачем? Почему просто было не арестовать объекта? Никуда бы он уже не делся.

— Я приказал ребятам брать тебя жестко, правдоподобно. Потому что имел опасение. Которое, увы подтвердилось. — Майор вздохнул. — Ты тут сибаритствовал, а я работал с арестованным. Всю ночь. Пока он в обморок не свалился.

Представив, как мордуют злосчастного вырожденца, похожего на хрупкую фарфоровую статуэтку, Степан поморщился.

— Нет-нет, мы его пальцем не тронули. Не из почтительности к голубой крови, а потому что перед допросом, как положено, провели медосмотр. У высочества туберкулез и больное сердце. Методы физвоздействия не рекомендованы. В обморок он бухнулся от усталости. Врач говорит, что долгие допросы и лишение сна ему тоже противопоказаны. Может окочуриться. А этого не надо. Он нам нужен живой. По крайней мере до тех пор, пока мы не получим от него показаний по двурушнической деятельности наших дорогих французских союзников. Точных, исчерпывающих показаний, с именами и фактами. Это свидетельство, по всей форме задокументированное, наше правительство предъявит французскому с соответствующей нотой. И тогда тайная деятельность «Бассейна» по поддержке бандеровского подполья будет свернута. Но сучий эрцгерцог про французов говорить не хочет. Про гражданскую войну соловьем разливается, вспоминает с удовольствием, а начну выпытывать про капитана Пелиссье — молчок. «Нічого не знаю. Нічого не було». Мне было бы проще по-немецки, но Габсбург, зараза, твердит, что он украинец. Отказался протокол подписывать, потому что в шапке значится: «Вильгельм Стефанович Габсбург-Лотринген». Пришлось менять на «Василя Вышиванного». Вот полюбуйся.

Майор вынул из папки первый лист протокола, мелко исписанный. Степан прочел первый абзац: «Следствием установлено, что ГАБСБУРГ-ЛОТРИНГЕН ВАСИЛЬ ВЫШИВАННЫЙ является выходцем из бывшего царствовавшего дома австро-венгерской династии ГАБСБУРГОВ. Разрабатывая планы завоевания Украины во время первой мировой войны, австро-венгерские правящие круги готовили ГАБСБУРГА-ЛОТРИНГЕНА ВАСИЛЯ ВЫШИВАННОГО на украинский престол…»

— В общем, дорогой товарищ Токарчук, у нас большущая проблема. — Майор забрал листок. — И помочь можешь только ты. Я приказал тебя брать жестко, поскольку не исключал трудностей с получением показаний. Придется их добывать тебе. Сядешь к принцу. Вы же с ним подельники, по одному производству проходите, он ничего не заподозрит. Он вообще, как ты наверняка заметил, малость не от мира сего. Принц из сказки. Вытяни из него про французов всё до донышка. Не спеша, обстоятельно. Как ты умеешь. Понадобится месяц, два — неважно. Считай это первым поручением не в качестве «подсадной утки», а в качестве нашего оперсотрудника.

Лицо у Степана сделалось несчастным. Месяц-два? В камере, безвыходно, без книг?

— Я не выдержу… — всхлипнул он. — Я не могу больше в тюрьме… Вы же обещали!

— Надо, Токарчук. Дело большое, государственное.

Майор приобнял его.

— И награда тоже будет большая, если справишься. Такая, о какой ты и не мечтаешь. То есть мечтаешь, но думаешь, что мечта несбыточная. — Он подмигнул. — Я ведь, Степа, всё про тебя знаю. Мысли твои читаю, такая у меня работа. Помоги мне операцию «Эрцгерцог» довести до конца, и даю тебе слово чекиста. Отпущу тебя, как сокола, из клетки в небо. Ни «спецгородка», ни новых «подсадок». Весь мир будет твой. Ты ведь этого хочешь?

Степан задохнулся. Кивнуть не посмел, но стиснул кулаки. Неужели?! Ради этого — что угодно.

— Жалко мне будет расставаться с таким способным хлопцем, но слово я сдержу. Клянусь партбилетом. — Гончаренко хлопнул себя по нагрудному карману. — Договорились?

— Да!

Они встали. Крепко пожали руки.

— Отступи-ка на шажок.

Майор зачем-то мял запястье правой руки.

— Для убедительности придется тебя немного обработать, одного расквашенного носа мало. Пусть объект видит, что тебя тоже всю ночь допрашивали, да не так, как его, без цирлихов.

От удара в скулу у Токарчука мотнулась голова. Тут же последовал второй, прямо в зубы. Рот наполнился кровью.

— Не волнуйся, зубы не сломал, — сказал Гончаренко. — Повернись-ка, уши подгримирую.

Степан оглох сначала на левое ухо, потом на правое. Всё поплыло, закачалось.

Майор смотрел взглядом художника, чуть наклонив голову.

— Еще в глаз и, пожалуй, хватит. Я придержу, чтоб ты не упал, затылок не ушиб.

Взял за локоть, коротко и сильно двинул в глаз — брызнули искры.

Теперь Гончаренко остался доволен.

— Красавец. Полистай папку с делом. Там все оперативные данные по объекту. Будешь готов — кликни конвойного. Отведет тебя к нему в камеру 16. Давай, Токарчук. Не подведи.

В неволі самотний

Зажав меж ладоней саднящую голову, Степан читал сборник стихов Василя Вышиванного, изданный в 1921 году в Вене. Остальные материалы были уже изучены. Подхода к объекту в них не обнаружилось, только биографические сведения. Но стихи для опытного поэтического переводчика — это ключ, отпирающий дверцу в душу их автора.

Дверь в душу вышиванного эрцгерцога открылась просто. Ничего особенно интересного там не нашлось. Ни ума, ни сложных извивов, ни таланта. Вирши слабенькие, не в склад, не в лад. Набор сентиментальных банальностей, сплошные «мрії-надії»⁴⁴, скучные рифмы, расхожие метафоры.

Вывод: мудрить не нужно, этот клиент попроще Мирона Старосада. Впечатлительный, женственный, сентиментальный — значит, тянется к людям решительным и мужественным.

Выглянул в коридор.

— Сержант, я готов. Давай, веди. Затолкнешь меня так, чтоб я на пол грохнулся.

Сложил руки за спиной. Ну, допомагай мені боже.

В шестнадцатую камеру Токарчук заселился эффектно. С грохотом бухнулся мордой о бетон. Эрцгерцог пронзительно, испуганно вскрикнул.

Дверь захлопнулась. Степан, простонав, приподнялся, оперся на локоть.

Объект боязливо над ним склонился.

— Боже, що вони з вами зробили, Стецко!

Токарчук яростно мотнул головой, оскалил зубы. От падения во рту снова стало солоно. Приложил палец к окровавленным губам.

Принц притих. Светло-голубые глаза непонимающе моргали.

— Помогите подняться. Осторожней! — процедил Степан по-французски. Когда Габсбург наклонился, прошептал:

— Они посадили меня к вам не просто так. Во-первых, хотят запугать. Смотри, мол, как мы допрашиваем упрямых. А во-вторых, наверняка прослушивают. В голос говорим только о том, что можно. Но не молчим, иначе они меня снова уведут мордовать… Вы не волнуйтесь, вотр алтесс, вас они бить не станут. Я сказал, что вы после инфаркта и от пыток умрете. Этого им не нужно…

У дурачка выступили слезы. Глядел с восхищением, словно влюбленная гимназистка.

С кряхтением, опираясь на плечо сокамерника, Степан поднялся. Доковылял до единственного табурета. Сел.

— Ради бога, не молчите, — прошептал он. — Надо разговаривать…

— О чем? — пролепетал потомок императоров.

С таким пластилином мудрить незачем. Всё как обычно. Говори с человеком о том, что ему дороже всего, и он сам перед тобой раскроется.

— Как же я люблю ваши стихи. С детства, — громко сказал Токарчук по-украински. — Особенно стихотворение «Надежда».

Продекламировал:

— Я даже перевел на французский, но получилось хуже: «Tout seul en captivitè» звучит не так пронзительно, как наше «В неволі самотний»⁴⁵. Поразительно, как тонко вы, австриец, чувствуете наш язык. Ведь он вам не родной.

— Есть то, чем ты рождаешься на свет. Над этим человек не властен. И есть то, чем ты становишься по собственному выбору, — сказал Вильгельм-Василь. — Второе важнее и драгоценнее первого.

Не только выговор, но и сама манера изъясняться у него были какие-то неестественные, будто слова произносились со сцены, и пьеса старинная, из другой жизни. Членам царствующих домов с детства ставят голос и обучают произносить все звуки очень отчетливо — готовят к тому, что будущие подданные или подчиненные станут благоговейно внимать каждой фразе. Осанка у эрцгерцога, даже в несвежей рубашке с отстегнутым воротником и в мятых, свисающих без ремня брюках, тоже была какая-то балетная: спина прямая, плечи развернуты, голова картинно наклонена. Он не смотрел сверху вниз, а опускал очи долу.

— Но ведь вы не сами решили стать украинцем? Я читал, такова была воля вашего отца, одобренная императором Францем-Иосифом?

— Нет, милый Стецко, было наоборот. Девиз нашей семьи: «Сердце и верность». Это значит, что свое назначение в жизни следует выбирать сердцем и потом хранить этому пути верность. Сначала я полюбил Украину, а потом отец и его величество государь император утвердили выбор моего сердца.

Фотографии из дела з/к В. Габсбург-Лотрингена

— Но почему Украину? Как это случилось? И когда?

Степану действительно стало интересно. Понятно, почему раз за разом менял себя он сам — так требовала жизнь: стань поляком, снова будь украинцем, превратись в русского. Но чем приманила этого барчука Украина, глухая провинция блистательной империи?

— Еще в раннем детстве. Мы жили в Галиции, в отцовском поместье. Вся прислуга там была украинская. Я существовал словно в двух мирах. Один немецкий — холодный, чопорный, где полагалось быть выдержанным, не выказывать чувств, соблюдать тысячу правил, всё время ощущать на себе строгий и обычно неодобрительный взгляд родителей. И второй — мир, в котором меня любили, баловали, тайком угощали всякими вкусными, запретными лакомствами, где со мной играли, где мне пели. И все говорили на мягком, ласковом наречии. Я воспринимал его как язык любви… В детстве мне ужасно хотелось переселиться в этот мир целиком. И когда в семнадцать лет отец спросил меня, какую дорогу я хочу выбрать, кем я желаю стать — кавалеристом, моряком, пехотинцем или артиллеристом, я ответил: «Хочу стать украинцем». Он сначала удивился. Потом вообразил, будто понял меня. «Что ж, говорит, молодец, Вилли. Это разумно. Твой старший брат готовится занять польский престол, а ты выбрал украинский. Доложу императору. У нас как раз был с его величеством разговор о том, что украинские земли тоже следовало бы сделать автономией». А мне был не нужен украинский престол. Мне была нужна Украина!

Ишь увлекся, глаза загорелись, подумал Степан. Он не перебивал, вопросов больше не задавал, лишь прочувствованно кивал. Всё шло по плану.

— Самая лучшая, самая счастливая пора моей жизни была, когда я жил в Запорожской Сечи! Восемнадцатый год! Украина возрождается! Каждый день ко мне являлись делегации. Какие я произносил речи! Как на меня смотрели, как слушали! А как мы ехали эшелоном на подмогу Киеву! На каждой станции митинги, песни! Торжественная замена русских вывесок на украинские! Крики толпы «Ва-силь! Ва-силь!» Хлеб-соль, рушники… — Эрцгерцог смахнул слезу. — Правда, мы опоздали, и Киев пал, но mon Dieu, как же это было прекрасно…

Пора было переключить внимание объекта на героического связного.

— Мне неловко сидеть перед вашим высочеством. Прошу вас! — попытался встать Степан. Покачнулся, подавил стон.

— Что вы, друг мой! — всполошился принц. — Вам бы лечь, но грубый человек в коридоре сказал, что днем это запрещено. Я не представляю, как вы выдержали эти чудовищные истязания…

— Думал об Украине. Она помогла. — Токарчук потупился. — Что я буду такое, если ее предам? Мешок с костями. Мешок не жалко…

— Ах, как верно вы это сказали! — вскричал малахольный Габсбург. — Это в точности то, что со мной произошло, когда я потерял Украину! Я словно потерял самого себя. Я превратился именно что в мешок с костями, бессмысленный и жалкий! Я бесцельно болтался из города в город, из страны в страну. Меня окружали мелкие, вертлявые люди, и я тоже стал мелким, вертлявым. Всё сделалось зыбким, неверным, фальшивым! Я сам себя чувствовал фальшивым червонцем, сверкающим, но легковесным! Вот что происходит с человеком, который предал свой выбор! И это длилось долго, больше двадцати лет! Пока я не вернулся к моей Украине. Пока не вспомнил, что я украинец!

Клиент созрел, сказал себе Степан. Работаем!

Он начал заваливаться набок, тяжело рухнул на пол. Эрцгерцог заохал, заметался. Обхватил за плечи.

— Я прикидываюсь. Тащите меня на кровать, — шепнул Степан.

Кое-как, подхваченный за талию, доковылял до нар. Рухнул.

Глазок в двери потемнел. Снаружи подглядывал надзиратель. Рявкнул:

— Ложиться запрещено!

— Усадите меня, — прохрипел Токарчук. — И держите, не то сползу.

Они сидели вплотную, принц крепко обнимал товарища за плечо.

Тихо спросил:

— Зачем это?

— Чтоб мы могли поговорить, не вызывая подозрений, — почти не двигая губами, прошептал Степан. — Кто-то в нашей цепочке советский агент. Кто-то вас выдал. Нужно установить кто. Чтобы не было сюрпризов на очной ставке.

— Мой адрес знал Мирон Старосад. Но он меня не выдавал, я в нем уверен.

— Мы в Старосаде тоже не сомневаемся. К тому же его взяли два месяца назад. Вас давно бы уже арестовали. Нет, это не он. Давайте сделаем вот как. Переберем всех, кто входил с вами в контакт. С самого начала.

— С Поля Мааса?

— Да, с него. — Степан мысленно повторил имя, чтобы получше запомнить. Поль Маас. — Тут важно ваше первое впечатление. У поэтов сильно развита интуиция, она не ошибается.

— Первое впечатление? Поль… Он мне очень понравился. Когда он сказал, что представляет Францию и что я могу помочь моей родной Украине, я ни секунды не колебался. Я был счастлив. Будто очнулся после долгого мучительного сна.

— Что именно он вам сказал? Вспомните, это очень важно. Я знаю, в чем состояли инструкции Мааса, и если он их нарушил, значит, он и есть вражеский агент.

— Он сказал, что сведет меня с настоящими украинцами, которые борются за независимость родины. И познакомил меня сначала с Мироном, а потом…

Объект старательно, обстоятельно выложил всё, что требовалось. Даже жалко его, идиота, стало. Наговорил на две высших меры. К обеденному времени Степан выдоил клиента досуха.

Поэтому когда распахнулось окошко и надзиратель бухнул на полку баланду, Степан подал условный знак, что его можно забирать: уронил алюминиевую миску. Она со звоном ударилась о пол, похлебка разлилась.

— Ешьте мою порцию, — сказал принц. — Вам нужны силы…

А десять минут спустя Степана увели на допрос.

— Бережи вас Боже. Більше не побачимось, — сказал он на прощанье.

Принц перекрестил его по-униатски, справа налево, по длинной габсбургской физиономии стекали слезы.

И всё, последняя «подсадка» закончилась. Свободен!

На следующий день Гончаренко принимал Степана у себя в кабинете. Уже не зека — свободного человека. Обстановка была торжественная. На столе чай, порезанный кусками вафельный торт. Одет Степан был в купленный позавчера костюм.

— Вот тебе первая награда. Носи, заслужил!

Товарищ майор вручил ему и часы «Тиссо».

— Вся сеть раскрыта, все связи установлены. Остался пустяк: получить от Габсбурга-Лотрингена формальные показания. Но этим займутся уже киевские товарищи. Отправляем им наш королевский подарок самолетом. Спасибо тебе, Степа. Отработал на все сто. Прямо жалко расставаться с таким сотрудником. Но партийное слово есть партийное слово, и я его выполню. Лети на волю, исполняй свою мечту!

Видно было, что чекист, хоть и суровый человек, потеплел душой. До слез взволновался и Степан.

Вот уж воистину, les voies du Seigneur sont impénétrables!⁴⁶ Кто бы мог подумать, что из затхлой гебешной камеры, из беспросветной дыры откроется дверь в мир, где светло, ясно и солнечно! Боже! После всех мытарств и вынужденных перевоплощений наконец стать тем, о чем мечтал! После всех мучительных метаморфоз! Склизкое яйцо, мерзкая гусеница, скованная куколка — и наконец прекрасная свободная бабочка! Во Францию после истории с эрцгерцогом, конечно, лучше не соваться. Мало ли, вдруг узнают. Но мир большой. Есть Канада. Есть в конце концов США, великая страна великих возможностей. Быть Стивом Тóкаром не хуже, чем Стефáном Токáром, а Бруклин-бридж еще красивей, чем мост Мирабо.

— … и полетишь как фон-барон, — говорил майор (начало фразы захваченный вихрем мыслей Степан прослушал). — На мягком кресле, с коньячком.

Удивился:

— Куда полечу?

— В Киев. Я ж говорю, еще пустяк остался. Коварную деятельность французской разведки нужно зафиксировать на судебном процессе. Ты там можешь понадобиться в качестве свидетеля обвинения. Особенно, если Лотринген заартачится. Всё будет честь по чести, с присутствием прессы и дипломатического корпуса. А потом — всё. Ты вольная птица, полноправный гражданин СССР. Получаешь от органов путевку в новую светлую жизнь. Я же знаю, чего ты больше всего хочешь — заниматься литературой. Переводить стихи. Место в аспирантуре тебе гарантировано. Институт Тараса Шевченко, высокая марка! А хочешь — в Москву поедешь, в Институт Горького. Квартиру из нашего лимита получишь. Организуем тебе и публикации, и членство в Союзе Писателей. Со временем будешь книги выпускать. Свой проверенный кадр в литературной среде нам ого-го как пригодится. В следующий раз встретимся — буду у тебя автограф просить.

Майор встал. Протянул онемевшему Степану руку.

— Скачи, козаченько! Лети, сокіл! Високо та далеко!

И запел приятным, свежим тенорком: