Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Сегодня на ожирение смотрят совершенно иначе: болезнь приобретает эпидемический характер, делается обычной, весьма распространенной и общепризнанной проблемой. Это ползучее наступление, с которым трудно совладать, приписывается перееданию и образу жизни: в центре внимания оказывается страдающий ожирением человек, чья болезнь способна «всколыхнуть» общество. Болезнь воспринимается как социальная проблема, дорогостоящая напасть или безволие конкретного пациента. К этому следует добавить неоднозначность лечения, которое интуитивно воспринимается несложным, несмотря на то что все говорит об обратном.

Изменился и взгляд больного на самого себя. В современном обществе индивид все чаще идентифицирует себя с собственным телом, что подчеркивает у толстяка непреодолимый глубинный диссонанс: ему приходится жить с «разбитой вдребезги» идентичностью, сознавая всю невозможность справиться с этим. Более того, он живет в теле, в котором чувствует себя преданным, в теле, одновременно чужом и его собственном. Возникает новая трудность: такому человеку приходится отказываться от того, что все же является его идентичностью. В конечном счете невероятно обостряется современная проблема телесного состояния: возникает отношение к своей идентичности как к абсолюту и, следовательно, чувство дискомфорта, возникающее при непонимании со стороны окружающих. В отношении к ожирению произошли изменения: критика со стороны окружающих превратилась в самообвинение, а стигматизация — в виктимизацию.

Констатация эпидемии[1195]

Неоспоримым инструментом оценки стали цифры. Мера ожирения, которая долго определялась субъективно и приблизительно, сегодня стандартизирована: теперь точно известно, какими должны быть вес и объемы, нормы стали «универсальными». Из цифр Кетле, к которым вновь и вновь возвращались, был выведен единственный и простой показатель — индекс массы тела, представляющий собой отношение веса (в килограммах) к квадрату роста (в квадратных метрах). Установлены диапазоны: показатели «лишнего веса» находятся в пределах 25–29,9, затем, начиная с показателя 30, следуют три степени «ожирения»: «умеренное», «значительное» (начиная с 35), «очень сильное» (более 40)[1196].

Эта шкала — итог прежней статистики. Она подробно описывает пороги, сокращает горизонтальные отрезки на графике веса, создает свой собственный лексикон, куда входит термин «избыточный вес», ставший сегодня тривиальностью и выражающийся исключительно при помощи цифр. Неудивительно, что на первой же странице своей книги «Толстая и тонкая», написанной в 1994 году, Кристиан Колланж и Клер Галлуа жонглируют понятиями «толстый» и «тонкий», созданными на основе их собственных измерений[1197].

Однако оригинальность расчета заключается в другом и связана с новой статистикой, которая оценивает наличие «болезни». Опросы подтверждают усугубление проблемы: в 2005 году в мире 1,2 миллиарда человек имеют избыточный вес, 400 миллионов страдают ожирением[1198], и ожидается, что к 2015 году их количество достигнет 700 миллионов[1199],[1200]. Распространенность данного явления нарастает: если в 1992 году во Франции это касалось 5,5 % населения, то в 2006-м — 12,4 %, а в 2009-м — 14,4 %[1201]. При этом в 1980–1990-х годах этот показатель был стабильным. Еще острее проблема ожирения стоит в США: за 20 лет, с 1980-х по 2000-е годы, количество страдающих им удвоилось, и в 2000-х годах две трети взрослых американцев имеют либо ожирение, либо избыточный вес[1202].

В результате в одном из последних опросов настойчиво звучит утверждение:

Еще один ныне банальный факт: распространенность заболевания обратно пропорциональна уровню дохода семьи[1204]. Это ломает «буржуазную» схему: якобы ожирение свойственно богатым, меняется и возникший позднее образ социально обусловенного ожирения, наконец, это отсылает к бесконечным вопросам о новых «недостатках» и «нехватке» продуктов для бедных: вредны калории, получаемые «без труда», дешевая еда способствует ожирению. Столь беспрецедентный парадокс обусловлен экспоненциальным ростом лишнего веса, «настигающего» бедных: избыточный вес — проблема общая, но распределяется она очень по-разному[1205]. Это наводит и на важные размышления о том, как замедлить рост распространения ожирения, о необходимости контроля торговли и доступности информации о продуктах питания.

Уделяется большее внимание вопросу социального неравенства. Более тщательно изучается бесконечное количество влияющих на проблему факторов, таких как отсутствие у представителей простого народа информации о пищевой ценности продуктов, меньшее внимание, уделяемое приготовлению пищи в этих кругах, недоступность «изысканных» или «престижных» продуктов, что компенсируется заметным перееданием. Эти различия можно выразить в цифрах: в среднем представители простого народа ежедневно потребляют на 200 килокалорий в день больше, чем люди среднего и высшего классов[1206].

Как бы то ни было, ползучая эпидемия ожирения, это скрытое бедствие планетарного масштаба, наступает и становится «санитарной угрозой». Люди с ожирением или избыточным весом в три-четыре раза чаще страдают гипертонией, диабет у них встречается в четыре — девять раз чаще[1207], мы видим «почти линейную» зависимость между смертностью и индексом массы тела[1208]. К тому же это повышает расходы на здравоохранение: если на «нормального» человека тратится 1263 евро в год, то на человека с ожирением вдвое больше — 2500 евро[1209], что в целом составляет 5,7–7 % общих расходов на здравоохранение в США и 2–3,5 % в Европе[1210]; все это дает основания предполагать, что к 2020 году во Франции расходы, связанные лишь с патологией ожирения, составят 14 миллиардов евро[1211],[1212]. В результате появляется тема «новой французской болезни»[1213].

Принимаются ли меры?

Эти зловещие цифры свидетельствуют о проблеме для здоровья населения. Появляются два устойчивых выражения: «социальное бедствие»[1214] и «дело общества»[1215]. Начинается мобилизация сил: «призывы к принятию срочных мер»[1216], «политизированные» дебаты[1217].

Подчеркнем: эти опасения впервые демонстрируют главную цель — создание мер коллективной безопасности против ожирения. Они выявляют и иное восприятие избыточного веса[1218]: проводятся совершенно новые опросы по поводу изобилия и конкуренции, о рекламе и промышленном распространении, о том, что к еде перестали относиться как к ритуалу, о малоподвижном образе жизни… Появляется и новое отношение к стратегиям брендов. Например, наблюдается отказ от дальнейшего увеличения количества сахара и жиров в порциях еды и напитков, сокращается количество мест, где стоят торговые автоматы, созданные специально для привлечения и удержания большего количества потребителей[1219], что подтверждается цифрами. Например, в США с 1977 по 1996 год из-за снеков количество потребляемых мужчинами калорий увеличилось на 90 %, а для женщин этот показатель вырос на 112 %[1220].

Подростки во Франции в среднем выпивают по 200 мл сладких напитков в день, взрослые — по-прежнему вдвое меньше[1221]. Жир называют главной проблемой для здоровья, чего не было раньше: один сладкий напиток, ежедневно выпиваемый школьником, может увеличить риск ожирения на 60 %[1222], а ограничение жиров сопровождается «скромной, но значимой потерей веса»[1223].

В качестве ответной меры появляется законодательная стратегия. Впервые против ожирения выступает закон. 25 января 2005 года Апелляционный суд Нью-Йорка отменяет решение первой судебной инстанции, приняв жалобу двух подростков, обвиняющих «Макдоналдс» в их ожирении[1224]. 27 февраля 2007 года во Франции принят закон, принуждающий любую рекламу продуктов питания «сопровождать сообщением о необходимости избегать распространения ожирения»[1225]. 18 сентября 2008 года Ассоциация французских потребителей Que choisir требует от парламентариев проголосовать за «закон, запрещающий распространение рекламы продуктов, содержащих повышенное содержание сахара и жиров, во время детских телепередач»[1226], а в 2007–2008 годах в сенат Франции был представлен проект более общего «закона о предупреждении ожирения и борьбе с ним»[1227].

Существуют также превентивные инициативы — например, Национальная программа здорового питания (PNNS), начатая в 2001 году, и ее продолжение — PNNS-2 и PNNS-3, в которых содержатся рекомендации и советы. Конечно, они сразу подверглись критике и обвинениям в несовершенстве: «Важны не рекомендации, а их выполнение»[1228], «Мало внимания уделяется недостатку физической активности»[1229].

Тема ожирения с нормами и ограничениями отныне занимает важное место в здоровье населения. Борьба с ожирением ведется во имя всех: оно больше не является «частной» бедой.

Динамика худобы, динамика ожирения

Сегодня можно разделить две проблемы, которые долгое время переходили одна в другую, а именно настоятельное требование быть стройным и нарастающее отрицание полноты. Первое говорит о том, что стройность остается социальной нормой, второе — о том, что ожирение несет угрозу для здоровья. У этих проблем разные источники: если первая связана с культурным кодом, требующим стройного силуэта и осанки, то вторая — с экономикой, поскольку представляет собой коллективный риск. Причины вызываемого ими беспокойства различны, как и последствия возможных провалов. Конечно, не приходится сомневаться в том, что из-за требования быть стройным «излишняя полнота» бросается в глаза. Тенденция замечать «лишнее» говорит о том, что это «лишнее» встречается часто и что оно очевидно. Жесткость стандартов фигуры делает отклонения от нормы явными и подчеркивает все недостатки внешнего облика. При этом неоспорим тот факт, что избыточная полнота множества людей в нашем обществе заметна не на фоне стройных фигур, а бросается в глаза из-за образа жизни, способствующего ожирению. Требование быть стройным вызвано в первую очередь изменением поведения, а не внешностью. Центральный момент — священная война с лишним жиром и сахаром. Возросшая обеспокоенность рисками и затратами вызвана не стремлением к стройности как таковой, но страхом новой напасти специфически органического происхождения, опасности для здоровья, переходящей в социальную проблему. Иначе говоря, пугает не внешняя стройность, а неполадки в организме и нарушения его функций.

На протяжении веков тщательнее и тщательнее изучалась полнота, ее типы и степени, но не это сейчас ставится на карту. Теперь в центре внимания — беспрецедентное наступление ожирения, его распространение в разных слоях населения, ущерб, наносимый обществу. Благодаря этому взгляду появляется возможность понять новизну «эпидемии». Именно благодаря новому пониманию проблемы идет исследование факторов риска, в обществе повышается бдительность.

Последствия стремления к стройности

Новый взгляд на худобу и ожирение заставляет признать, что некоторые точки соприкосновения между ними могут усложнить и запутать проблему. Воображение также создает свои критерии. Часто превалирует субъективность. Сосредоточенность на стройности глубже, чем может показаться, и порой становится «навязчивой идеей» со всеми вытекающими психологическими и органическими последствиями. Это демонстрируют многие свидетельства, для авторов которых не существует нюансов, порой они считают ожирением самую незначительную пухлость. Это свойственно многим, кто проявляет внимание к внутренним ощущениям, прислушивается к своему телу, внимательно изучает индекс массы тела, кто самые незначительные изменения в фигуре считает признаком ожирения:

Требование новой стройности, тонуса, даже напряженности, возникшее в 1920-х годах на Западе, становится общепринятым. Таков мужчина, о котором пишет Кристин Дюриф-Брюкер: если он набирает 1–2 кг, то считает это значительным излишком: «Критерий один — либо все в порядке, либо нет»[1231]. Или молодая женщина, которая полагает «невыносимой» малейшую прибавку веса: «Мне очень мало надо, чтобы почувствовать, что я пропадаю, и ощутить — я нелюбима. Потом — все, пиши пропало»[1232]. Граница становится четче: «Тело либо тонкое, либо нет»[1233]. Не существует никаких нюансов. Обычным делом практически для всех становится «нарушение», все пытаются избежать риска «излишков»: «Для женщины теперь нормально быть на диете»[1234]. Этот «излишек» — вес и плотность тела — стал повседневностью.

На этой стадии, однако, нет ничего, что заставляет «бить тревогу». Ощущение полноты может быть индивидуальным, внутренним. Возможен дискомфорт: человеку не нравится его фигура, и все же она «нормальна», он не воспринимает реально существующее положение вещей, при этом окружающие не видят ничего такого, за что его можно было бы упрекнуть. Это не что иное, как обостренное внимание к себе: углубление самопознания, лежащего в основе культуры наших индивидуалистических обществ. Даже если подобным чувством тревоги не следует пренебрегать, с объективной точки зрения речь в таких случаях не идет ни об ожирении, ни о явной полноте.

«Многофакторный» мир

Диеты меняются, что порой влечет за собой булимию или тревожные расстройства. Новые болезни и органические уязвимости также все меняют. Стремление к худобе парадоксальным образом может стать причиной нарушения пищевого поведения, кризисов, эксцессов и, как следствие, вызвать набор веса. «Взаимосвязь психологии и питания»[1235] важна при любом подходе к ожирению.

Тут, кстати, возникает совершенно новый феномен — лишний вес, появляющийся из желания похудеть, на что обратили внимание лишь в наши дни. Это случается с теми, кто разочаровался в диете, кто получил результат, противоположный обещанному, — появляется «незаконный» жир, от которого они пытались избавиться, привычно соблюдая диету. Отсюда и тревожные наблюдения: «Сижу на диете годами, но ничего не получается»[1236]; «Ситуация была стабильной только две недели. Очень быстро у меня началась булимия, с чем я никогда не сталкивался…»[1237]. К этому надо добавить, что постоянные диеты и зацикленность на похудении усиливают самокопание и обостряют осознание ситуации. Такие случаи многократно описаны современными диетологами:

В 11–12 лет, как раз перед тем, как у меня начались месячные, я располнела. Сейчас-то я знаю, что это нормально, но для моей матери это была драма. <…> Она посадила меня на диету, я умирала с голоду, хоть и перекусывала украдкой <…>. У меня началась булимия. Очень быстро мой вес перевалил за 60 кг, это было чудовищно[1238].

Замкнулся «порочный круг»[1239]: «Чем сильнее человек стремится не есть, тем больше он ест»[1240]. Появляются новые препятствия. Может наступить «голодный синдром»[1241] и его хаотические последствия: проблемы самоконтроля, несвоевременные перекусы, фазы ожирения. Ситуация может осложниться, если есть генетическая предрасположенность к ожирению: классический пример — ребенок, который, «как и его родители, обречен быть более полным, чем другие»[1242]; как только он начинает полнеть, это вызывает беспокойство. Принимаются превентивные меры, начинаются диеты и ограничения, за которыми следуют трудности и кризисы. Наконец наступает разочарование, вызванное неудачей. Дело в том, что организм может сопротивляться, следуя своей «логике», поддерживая свое собственное функционирование. Он может «не слушаться», и психологические последствия еще тяжелее: «Человек стал пленником своего веса, и его протест полон отчаяния»[1243]. Пропасть между желаемым и действительным становится непреодолимой.

Помимо психологии, стоит обратить внимание и на генетику. Открытие генов произвело переворот в представлениях об ожирении, подтвердило его границы и осложнило ситуацию: стало ясно, что наследственность может помешать лечению. Показательны уже первые исследования 1960-х годов: так, мышь, лишенная гена лептина, ела сверх нормы, она была не способна оценить порог «лишнего»[1244]. Подопытная мышь теряла чувство насыщения, была нечувствительна к количеству, поэтому жрала как на убой. В отличие от лептина «нейропептид Y» стимулирует потребление пищи; его отсутствие способствует ограничению питания[1245]. При этом целый ряд различных генов опять-таки воздействует на лептин, изменяя его пороговые значения[1246].

Множество генов регулирует энергию: не поступление питания, а физиологическое функционирование, окисление, а не накопление. Гены передают информацию об «излишках» в организме. Вот тут мы и видим разницу между теми, чьи организмы «способны справиться с лишними калориями»[1247], и всеми остальными. У одних на фоне излишнего поступления калорий процесс «сжигания» усиливается, у других нет; по правде говоря, это различие было замечено давно[1248] и оставалось неясным и малоизученным, но теперь его стали объяснять механизмом передачи информации генами.

Органическая модель акцентирует образ «внутренней регуляции» организма, укрепляя связь энергетического и регулирующего принципов. Нельзя сказать, что идея регуляции внутренних органов была изобретена недавно[1249]. Гипотезы о ней существуют с конца XIX века, а открытие эндокринных желез стимулировало развитие этой идеи. В результате положение о системе регуляции внутренних органов стало основным, в нем соединилось уже известное с малоизученным. Гены-«информаторы» бесконечно разнообразны: «сенсорные сигналы о насыщении»[1250], «сигналы-блокаторы желудочной секреции»[1251], «гормональные метаболические сигналы»[1252], «сигналы паренхиматозных органов»[1253], «сигнал рецептора лептина»…[1254] Представление о теле, в котором энергетический механизм подчиняется информационному, обновляется, как и представление о «сигналах», подаваемых организмом для оптимизации процесса сжигания[1255]. «Возросшее количество жира» — это действительно сбой в «системе регуляции»[1256].

Генов очень много, они переплетаются и сталкиваются, и осознание сложности причин полноты неизбежно возрастает. Наряду с этим множатся комбинации генов: «Ожирение в большинстве случаев связано с взаимодействием генов и окружающей среды»[1257]. Количество возможных определяющих факторов становится огромным: «Ожирение — это многофакторное явление»[1258]. Наконец, неизбежно расширяется область неизведанного. Прежде всего, речь идет непосредственно о лечении, о препятствиях и трудностях, возникающих в его ходе. Некоторые гены все еще малоизученны, несмотря на то что четко установлена связь между примерно семьюдесятью генами и ожирением[1259]. Факторов, которые следует принимать во внимание[1260], очень много, и они весьма разнообразны, велико количество механизмов, которые еще предстоит прояснить[1261], поэтому остаются «неопределенности»[1262] и помехи.

В результате порой доминирует общая риторика знания, основанного скорее на ожиданиях, чем на наблюдениях:

Одной из задач будущего станет определение комбинаций генов и мутаций, предрасполагающих к ожирению в том или ином типе среды обитания[1263].

Очевидно, нельзя утверждать, что знание «невозможно». Оно всего лишь труднодостижимо, смутно, неоднородно, иногда «недоступно»; тут важна тактичность врача:

Клиническая задача состоит в том, чтобы в каждом случае попытаться распознать преобладающие факторы и механизмы и определить те из них, которые можно исправить[1264].

Заключим: лечение не всегда оказывается успешным, и его результатом могут стать лишь новые страдания.

Собственное «я», испытание, идентичность

Внутреннее сопротивление лежит в основе механизма ожирения. С ним прямо связана специфика страданий толстяка в 1922 году: несчастный человек жалуется на свою внешность и не может ее изменить. Сегодня, вероятно, это сопротивление угнетает сильнее в связи с новыми ожиданиями: изменился взгляд тучных людей на себя, их преследует мысль о наплевательском отношении к себе, они проклинают себя за собственную запущенность, за безразличие к себе и другим. В прежние времена критике подвергались недостатки и слабости, вызывающие ожирение. Теперь же в большей мере критикуются недостаток внимания к себе и беспечность, препятствующие похудению. Толстяк как бы ни на что «не способен».

Разница очевидна. Прежние критики утверждали: он слишком много ест, он «злоупотребляет» едой. Нынешние полагают: он не умеет худеть, не контролирует себя, не исправляет свое поведение. Важнее всего стройная фигура, именно к ней все непременно стремятся. Дело также в том, что тело почему-то стало считаться более податливым, гибким, отвечающим миру современных технологий: приборы проникают в него, хирурги при помощи компьютеров создают его новые контуры[1265]. Усиливается неясное ощущение того, что тело может быть улучшено. Необходимость работы над собой становится очевидной, тренировки — обычным делом, изменения заметны и ценятся. В то же время с точки зрения окружающих тучный человек подобную работу не проводит, и его клеймят позором: «У него нет воли»[1266]. Это же подтверждают «герои» сатирических изданий: например, толстяк, изображенный Дюпюи и Берберяном, персонаж без взгляда, опустившийся, не замечающий «грязи» и беспорядка, любой деятельности предпочитающий компьютерные игры[1267]. Все сходится: изоляция и потеря себя.

В нашем обществе в последнее время произошло еще одно изменение, увеличившее эту пропасть, а именно обновление взгляда на тело. Речь идет не о его важности, конечно, ни даже об уходе за ним, но о новом статусе: тело теперь играет ведущую роль в идентичности. Это важнейшее изменение характерно для индивидуалистических обществ[1268], в которых «субъект», зависящий только от самого себя, идентифицирует себя с тем, что выражает его физическая суть, очертания тела и черты внешности. Мы наблюдаем обоснование себя через внешность и чувствительность.

Это изменение связано с постепенным исчезновением институтов, для которых традиционно существовали нормы и имели значение нравы. «Великосветского общества»[1269] с его старой школой, военной или религиозной педагогикой больше нет, некому говорить человеку, каким ему следует быть. Манеры, силуэты, осанка все меньше и меньше указывают на социальную принадлежность и происхождение, зато все больше говорят об индивидуальности и особенностях. Индивиду больше не надо представлять группу или среду. Его уникальность обусловлена только им самим, о нем говорит то, как он себя проявляет. Следовательно, его внешность — это он и есть[1270]. Более того, суть собственной идентичности он находит именно в своем теле, в своей уникальной истории, своих травмах, своих периодах жизни.

Отсюда эти поиски, превращающие организм в место «объяснения», вопросы о физическом прошлом каждого, размышления о внутреннем мире тела, который может поведать об ином, совершенно интимном, психологизированном внутреннем мире: «У тела есть память»[1271], «Болтливое тело»[1272], «У тела свои резоны», «Тело говорит»[1273]. Появляется совершенно новое исследование, в котором субъект утверждает, что обнаруживает себя в своих физических ощущениях и чувствах: «На наших глазах возникает то, что можно было бы назвать „разумом тела“, заменяющим сентенцию „я мыслю, следовательно, я существую“ на „я есть мое тело“»[1274].

Таким образом, тело становится важнейшим основанием идентичности. Пьер Палларди резюмирует тему в книге с просто-таки карикатурным названием, представляющим собой ложное утверждение, к которому нас подводит общество: «А вдруг все из-за живота? Усталость, увеличение веса, целлюлит, сексуальные расстройства, недостатки внешности, депрессия, бессонница, боли в спине?»[1275] Это способ «опознать» человека, его историю, его проблемы, его трудности в управлении телом.

Последствия оказываются решающими для самого толстяка: он склонен отказаться от выдающего его облика, хотя, если копнуть глубже, можно обнаружить, что этот облик именно тот, с которым толстяк себя идентифицирует. «Страдания» могут усложниться, их уровни можно четко определить, даже если они не свойственны любому ожирению.

Первое ощущение предательства тела возникает уже оттого, что человека назвали толстым: «Сам факт того, что у кого-то обнаружился лишний вес, усиливает депрессию и снижает самооценку»[1276]. Толстяк, как показал Беро, сталкивается с невозможностью «жить» в своем теле. Это ведет к самоуничижению, если не сказать — к отречению от себя. Он «вытесняет» самого себя. Если бы ему удалось похудеть, он бы смог адаптироваться, преодолеть социальные испытания, «самореализоваться». Реклама выражает это очень просто: «Пусть вес больше не тяготит вас и ваши отношения»[1277]. Толстый человек «лишается уважения».

Второе ощущение измены вызвано сопротивлением организма: несмотря на все усилия, предпринимаемые для похудения, никаких изменений не происходит. История знакома многим и предельно ясна: «Я дважды худела на 20 кг и очень быстро возвращалась к 120 кг, этот вес у меня сохраняется…»[1278] Столь печальную ситуацию усугубляет мысль о том, что «любой несет ответственность за свое состояние»[1279]. Стигматизируется «нехватка силы воли», «слабый самоконтроль»[1280]. Человек, страдающий ожирением, не в состоянии измениться, и его страдания усиливаются оттого, что эта его слабость всем заметна.

Наконец, третье ощущение предательства, более сложное, если не более глубокое, связано с тем, что, несмотря на желание перемен, толстяк отождествляет себя именно со своим ожиревшим телом. Противоречивые попытки личности «расстаться» с телом сопровождаются душевной болью, «несправедливость» вызывает протесты, страдалец может взбунтоваться. В свое время Франсуа Купри смог «воздать должное полноте в неустойчивом мире»[1281], дистанцируясь от «взгляда другого», а также ценя стремление не подчиняться «его критериям»[1282]. Для «борьбы с дискриминацией» были созданы специальные учреждения[1283]. С 1989 года ассоциация Allegro Fortissimo[1284] начала помогать «людям с лишним весом вновь обрести чувство собственного достоинства и уверенности в себе», проводила форумы и совместные акции, способствовавшие «повышению терпимости к непохожим людям»[1285].

Любой человек неумолимо сталкивается с социальным испытанием: он вынужден выстоять и соответствовать «навязанным» нормам. Новое отношение между телом и идентичностью в первую очередь вызывает важнейший вопрос, говорящий о «тайном» отождествлении толстяка со своей полнотой, причем подчеркивается, что ему трудно измениться именно по этой причине. Есть много парадоксальных свидетельств того, что человек искренне желает измениться и в то же время непонятным образом сопротивляется этому: «Положа руку на сердце, должен сказать, что это пухленькое тело доставляет мне некоторое удовольствие»[1286]. В разных опросах часто можно встретить противоречивые признания: «Я научился любить свое тело» — и тут же: «Ожирение приносит мне страдания»[1287]. Жоэль Буше — одна из тех, кто настаивает, что похудеть и «стать другой»[1288] ей «страшно», притом что она этого желает. В ее исповеди присутствуют те же аргументы, что и в книге «Страдания толстяка», написанной в 1922 году, а также беспрецедентное психологическое наблюдение: «Ожирение стало моей визитной карточкой»[1289]. Случается, что человек утверждает, будто он «добился успеха» или что даже его жизнь была насыщенной… И здесь возникает совершенно особая проблема: упорное желание изменить свое тело и в то же время стойкое желание ничего в нем не менять. Жоэль Буше упоминает это загадочное сопротивление, труднообъяснимый отказ избавиться от ожирения, ставшего образом жизни. Она говорит о трудной и медленной адаптации к новому состоянию, о неустойчивом равновесии, а иногда даже решительно заявляет: «Худеющий толстяк боится изменений в себе»[1290]. Здесь смешиваются принятие и отторжение: с одной стороны, «горе», вызванное осознанием никчемности своего тела, с другой — очевидное требование быть собой.

В ситуации ожирения главный парадокс современной идентичности доводится до крайности: тучным людям приходится отождествлять себя с собственным телом, которое является одновременно и своим, и чужим. Этому парадоксу сопутствует и новый способ существования — обсуждение если не своего несчастья, то, по крайней мере, страданий.