Мир растений: Рассказы о саксауле, селитрянке, баобабе, березах, кактусах, капусте, банксиях, молочаях и многих других широко известных и редких цветковых растениях

Гвоздикоцветные — жители суровых областей Земли: жарких или холодных пустынь, засоленных почв. Деревьев среди них мало: все больше травы.

Семейство маревых (1400 видов) типично пустынное. Цветки невзрачные, собраны в густые колосья или соцветия-клубочки. В пустынях образуют редкие леса. Часто разрастаются на брошенных землях. Конкуренции боятся, поэтому и нашли убежище в самых тяжелых условиях. Многие накапливают столько соли, что из них ее добывали промышленным способом. Другие сбрасывают излишек солей через листья.

Кактусовые, 1500 видов. Стволы мясистые, толстые, с большим запасом воды. Тратят запас медленно, экономно, зато и растут еле-еле. Настоящие листья только у одного кактуса-перескии. У остальных шипы. Все кактусы из Америки. Лишь в Африке каким-то чудом оказался один род. Внешне похожи на молочаи, но не родня им.

Айзовые. У них мясистые листья. Нередко для страховки еще и в землю погружены. Сами невелики, иной раз едва видны. Зато цветки огромные, бывают больше самого растения.

Гвоздичные — самое крупное семейство, 2000 видов. Преобладают в северном полушарии, но дальше всех двудольных идут в южном. Найдены там возле Антарктиды. В горах встречаются выше других двудольных.

Гречишные, 800 видов. Тоже преобладают в северном полушарии. Деревья среди них есть, но только в тропиках. Брошенные земли и сыпучие пески занимают одними из первых.

Лебеда

Уж если есть на свете растение, полностью противоположное диптерокарпусам по своему поведению, то это белая марь — огородная лебеда. Чуть зазевался, не прополол вовремя картошку, сизые кустики мари уже теснятся вокруг. На листьях мучнистый налет. На вершине стеблей сизые клубочки: соцветия из невзрачных цветков. Вся сила мари в этих клубочках. Там зреют черные блестящие семена.

На каждом кустике 70 тысяч семян. Их любят все: птицы, муравьи, лошади, овцы. В кишечнике некоторые не перевариваются, остаются живыми. Выбрасываются. Прорастают. С попутным транспортом марь заезжает порою очень далеко. С поля на поле. Из страны в страну. С континента на континент. Завоевала и Америку, и Африку, и Австралию. Нет ее пока в Антарктиде. Да еще во влажных тропиках.

Свидетельство о дальних перелетах мари белой получили в 1888 году. Огромные стаи полевого рябчика-саджи нахлынули тогда в Европу из киргизских степей. В середине мая несколько рябчиков подстрелили в Эссексе на Британских островах. Нашли в них семена мари. Местными, английскими, они быть не могли. В такое раннее время марь в Великобритании еще не плодоносила.

Семена этого сорнячка могут храниться долго, чуть ли не до бесконечности. Так же, как священный лотос в Маньчжурии. А может быть, и еще дольше. Не годы, а тысячелетия. Археологи обнаружили в древних постройках слои с залежами лебедовых семян. Решили, что лебеда у древних была заменителем хлеба. Возможен и другой вариант: семена лебеды — остатки от скотского навоза. Навоз разложился, исчез. Семена лебеды остались. Дошли до наших дней.

Прорастают семена не все сразу. Одни сейчас, другие потом. Если из 70 тысяч, которые дает один кустик, прорастет десятая часть, то почти на каждом метре поля появится новое растение. И если на всех созреют семена? Из почвы белая марь вытягивает вдвое больше фосфора и азота, чем зерновые, и вчетверо больше калия. Недаром американские фермеры считают ее в числе главных десяти сорных растений мира. Борьба с нею вроде бы нетрудна, но полностью искоренить сорняк не удается. Семена прорастают в разные сроки. Стоит раз прополоть поле, появится новое поколение мари. Еще раз прополют — вырастет еще. Так и возятся целое лето. А марь все не убывает.

В 20-х годах в Татарии профессор М. Марков подсчитал, как часто встречаются сорняки на местных полях. Через 50 лет учет повторили. Выяснилось: одни сорняки стали реже, другие еще реже. Третьи вообще исчезли с полей. И только белая марь как была, так и осталась. Во ржи и пшенице, правда, ее стало чуточку меньше. Зато в овсе и гречихе больше.

Такая устойчивость белой мари наводит на размышления. Не стоит ли обратить внимание на этот сорняк как на будущий источник белка? Сейчас уже совершенно серьезно собираются выжимать из люцерны белок и, минуя корову, использовать в пищу. Может быть, когда-нибудь пригодится и лебеда?

Из 250 видов лебеды меньше всего известны древесные. На островах Хуан-Фернандес есть марь — кустарник трехметровой высоты. На Гавайских островах марь сандвичевая. Это уже дерево метров пяти. Ствол производит впечатление настоящего древесного. Он крепок и толст. Но внутри построен по типу… корнеплода свеклы (кстати, свекла из того же семейства лебедовых!). У обычных деревьев кольцо особой ткани — камбия — образует к центру слои древесины, к периферии слои луба. Древесины больше. Луба и коры меньше. Камбий сохраняется живым, пока живет дерево.

У Сандвичевой мари камбиальное кольцо быстро отмирает и древесины успевает создать совсем немного. Но, как и у свеклы, у мари образуется новое камбиальное кольцо. И тоже создает немного древесины. Потом третье, четвертое и так далее.

Тень саксаула

Академик И. Фальк, проезжая двести лет назад по пустыням Казахстана, узнал от местных жителей, что растет в тех местах «восточная сосна», которая ведет себя совсем по-иному. Цветет не весной, а осенью. Плоды созревают не осенью, а летом. Хвоя опадает вся целиком, и зимой дерево стоит голым, как лиственница. То ли недосуг было академику, то ли поленился съездить и проверить, но так и уехал. Рассказал другим. Позднее разобрались.

Восточная сосна оказалась саксаулом. Цветки — плодами с яркими летучками. То, что считали хвоей, — зелеными молодыми веточками, потому что ни хвои, ни листьев у саксаула нет. Если говорить строго научно, то листья есть, но такие мелкие, что не выполняют роли, которая в природе возложена на лист. За них и работают годичные окрашенные в зеленый цвет веточки. И вместо листопада осенью веткопад.

Не будем слишком строги к академику Фальку. Ведь и после него было достаточно недоразумений с саксаулом, а некоторые странности не выяснены до сих пор.

Недоразумение первое: тень саксаула. Еще совсем недавно считалось, что саксауловые леса тени не дают. Даже в учебниках писали. Знаток саксаула В. Леонтьев как-то попал в заросли этого дерева с одним из авторов учебника. Стоял жаркий полдень. Сели передохнуть. Леонтьев выбрал место под кроной саксаула. Спутника усадил рядом на солнцепеке. Когда тот пожелал под дерево, Леонтьев возразил: «Для вас же саксаул тени не дает». И добавил, что каждая туркменская овчарка и любое животное в пустыне знают, что лучшее спасение от зноя — тень саксаула.

Недоразумение второе: возраст. Считали, что саксаул необычайно долговечен. Об этом говорил и сам облик дерева. Толстый, в полметра, корявый, кряжистый ствол. Узловатые, скрюченные ветви, какие бывают у очень старых дубов и сосен. Тонкие побеги висят, как ветви плакучей ивы, тяжело и печально, словно говоря о подступающей старости, о веках, прошумевших над деревом. Вдобавок в саксауловом лесу много мертвых, сухих стволов. Тоску и тревогу навевали эти древние леса на путешественников. Подсчитывали годичные кольца, набиралось 300–400 лет.

А на самом деле все «кольца» оказались витками единой спирали. Конструкция ствола у саксаула нестандартная, как и у гавайской Сандвичевой мари. Только здесь камбий расположен не кольцами, а собран в пучки. Они-то и образуют спирали. Подсчитали от центра к периферии число мнимых годичных колец. Цифры получились самые различные. Выяснили, что в один год может образоваться до 8 мнимых колец — витков спирали. Если 400 поделить на 8, то в среднем возраст саксаула уместится в 40–50 лет. Так оно на самом деле и есть.

Дерево, конечно, могло бы жить и дольше, если бы не одно обстоятельство. И за эту короткую жизнь его ждут всевозможные беды. Чуть саксаул проклюнулся из семечка и немного подрос, в тени его поселяются, спасаясь от жары, осоки, злаки и пустынный мох тортуля.

Саксаул отбивается от них содой, которую всасывает с водой из почвы. Излишки сбрасывает через листья. Год за годом посыпается почва под деревом содовым порошком. Накапливаются такие залежи, что вся почва пропитывается содой. Превращается в жесткую, прочную корку в палец толщиною. Чем дальше, тем больше.

Тут и приходит конец травам, спрятавшимся в тени от солнца. Их словно метлой выметает из-под кроны. Теперь растут бордюром по самому ее краю, там, где уже нет содовой корки, но еще есть саксауловая тень.

А содовый панцирь — это первый знак будущей гибели дерева. Под ним лучше сохраняется влага и не так жарко летом. В такое удобное место стекаются, как в дом отдыха, насекомые. В первых рядах саксауловый жук-усач туркменигена. Его личинки пробуравливают ствол саксаула возле корневой шейки, где колебания температур не так резки. С годами ряды личинок множатся. По их туннелям разрастается домовой гриб — пория пустынная. И железная древесина, которую не берет ни пила, ни топор, становится рыхлой и сыпучей. И наступает момент, когда сильный порыв ветра рушит дерево в самом расцвете сил. На изломе древесина напоминает пчелиные соты.

Ветер тотчас начинает разметать бугор земли, который скопился под деревом за 50 лет. И вскоре уже ничего не напоминает о том, что здесь росло крепчайшее дерево с печально поникшими ветвями.

Не только усачи губят саксаул. Грызуны, большие песчанки, так густо перерывают почву под деревьями, что от корней саксаула почти ничего не остается. И на колониях-городках больших песчанок саксаул сохраняется очень редко. Однако грызуны не ограничиваются земляными работами. Они с удовольствием поедают красно-бурые плодики саксаула с пятью крылышками. Те, что академик Фальк принял за цветки. Ветви гнутся под тяжестью плодиков. И хоть висят они высоко, метра три-четыре над землей, песчанки свободно взбираются туда. Срезают их не хуже садовников. Иногда почти весь урожай соберут.

Режут и зеленые веточки. Они сочные, и, поедая их, песчанки утоляют жажду. На месте среза вырастают мутовки свежих побегов, более сочные, более нежные; В урочный час зверьки срезают их. Так повторяется много раз. И с каждым разом новый урожай зелени все больше содержит воды. Это позволяет зверькам обходиться без водопоя. Они облюбовывают себе несколько деревьев и кормятся только на них. В конце концов силы саксаула истощаются, и он засыхает.

А теперь реабилитируем грызунов, насколько это возможно. В пределах их городков живых деревьев не остается. Зато какие рослые и здоровые экземпляры окружают колонию песчанок! Эти деревья выстраиваются почти правильными полукругами, как бы обходя невидимую преграду. Своим цветущим видом обязаны тем же грызунам. Корни проникают далеко в сторону подземного городка, в слои, насыщенные удобрениями. Поэтому и растет саксаул на границах песчаночьих городков гораздо пышнее своих собратьев, которые живут там, где колоний песчанок нет.

Известный ботаник В. Дробов, который много путешествовал по Каракумам и наблюдал саксаульники в самых разных местах, пришел к неутешительным выводам: саксаульники обречены и рано или поздно исчезнут с лица земли.

Гонит ветер песок по Каракумам, сгребает в барханы. На барханах поселяются травы и начинают притормаживать летящие песчинки. Под защитой трав вырастают кустарники. Песок начинает успокаиваться. Под защитой кустарников появляется саксаул. Как только он укрепится, песок больше не летит. Но кустарники начинают выпадать. Их молодняк на спокойных песках не появляется. А песок все больше зарастает травами. Или мхом. Тут уж и саксаулу приходится худо. Его молодняк тоже не может вырасти, если нет чистой от трав площади. Старые деревья саксаула доживают свой век, разрушаются, падают. Лесное кладбище постепенно превращается в песчаную степь.

Вся эта картина, нарисованная Дробовым, была бы абсолютно правильной, если бы не одно обстоятельство. Он забыл упомянуть о животных, которые не дают саксаулу двигаться столь закономерно и неуклонно к трагическому концу. Будь все так, как поведал нам Дробов, саксаульники давно бы вымерли и перестали существовать.

Песчанки роют свои норы с той же неумолимой неизбежностью, с какой саксаул идет к своему концу. На холмиках выброшенной земли скапливается незакрепленный песок. Ветер может его подхватывать и нести дальше. На песке снова селятся кустарники, которые ушли, когда пришел саксаул. А там, где выросли кустарники, вскоре появляется саксаул. Эти события повторяются и раз, и два, и бессчетное количество раз. Не только песчанки, но и другие животные и даже наши домашние овцы принимают участие в саксауловой эпопее.

И пока существуют животные в пустыне, до тех пор будут голубеть сизой дымкой редкие, как сад, насаждения белого саксаула по песчаным холмам, и темнеть, как большие копны сена, особи его более рослого собрата — черного саксаула. Будут весной одеваться желтыми плащами из мелких цветков, пережидать длинное испепеляющее лето, а осенью расцветать обманчивыми красно-коричневыми лепестками созревающих плодов.

Анабазис-итсигек

В прошлые годы, когда гоняли скот из Семиречья в Ташкент через хребет Каратау, чабанов предупреждали об опасности, которая ожидает в пути. По дороге встречались заросли ядовитого анабазиса-итсигека. Они вставали на пути темными густыми снопами, располагались в шахматном порядке. Миновать заросли было очень трудно.

Итсигек — родич саксаула. Он похож на него и непохож: саксаул — дерево, итсигек — кустарничек. От силы полметра в высоту. Зато в стороны разрастается свободно, как широкая чаша. У саксаула толстый ствол, у итсигека — жидкие веточки. Но по конструкции как саксауловые: членистые и зеленые. И без листьев, отчего итсигек зовут анабазисом безлистным. На ветвях нанизаны, как шашлык на шампуре, легкие плодики с бледно-розовыми летучками. Они тоже похожи на цветки.

Осенью с первыми морозами концы веточек опадают и скапливаются под кустами, как рассыпанная лапша. Когда веточки еще не опали, они зеленые, мясистые и очень сочные. Скотина, проходя мимо, соблазняется. Не знает, что в них яд, которым травят насекомых. Овцы дохнут от него в несколько минут. Чтобы сделать дорогу безопасной, прежде некоторые семьи казахов специально селились возле самых непроходимых зарослей. За небольшую плату овечьи лоцманы благополучно проводили отары сквозь безлистное препятствие. Хозяева, которые жалели денег и гнали скот сами, расплачивались потом сотнями овечьих трупов.

Однако итсигековые заросли стали непроходимыми по вине скотоводов. Местный скот хорошо знает итсигек и к нему не притрагивается. Зато выедает все травы вокруг. Анабазис и разрастается. Прежде казахи выбирали места для аулов возле крупных итсигековых кустов. Местные жители давно заметили, что самый здоровый вид у итсигека там, где близко грунтовые воды. В таких кущах можно смело копать колодец. Позднее специалисты подтвердили эту особенность безлистного анабазиса и причислили его к «колодезным» растениям — фреатофитам. Когда же вокруг колодца вырастал поселок и жители рубили кусты на топливо, итсигек, казалось, не страдал от этого. Он только сильнее разрастался. На месте обломанной ветки быстро появлялись заменяющие побеги.

В пустыне на глинистых равнинах анабазис ведет себя не так, как все другие растения. Весной, когда на краткий миг пустыня превращается в цветной ковер, итсигек не думает зеленеть. Он по-зимнему серый, точно умерший. Но вот уходит весенняя влага, наступает великая сушь, и все цветочное убранство пустыни, все тюльпаны и маки исчезают до следующей весны. Только тут наш кустарник начинает зеленеть. На старых побегах появляются мясистые веточки, полные сока. Был итсигек серым на зеленом фоне, стал зеленым — на сером, на фоне засохших трав. Спокойно черпает влагу из глубины и не зависит от дождей, которые даруют жизнь мелким травкам.

В самую жару, в июле, когда все в пустыне спит, итсигек зацветает. Все вокруг становится желтым от пыльцы. Дунет ветер, желтая пыль летит как песок. Как маленький самум. Ветроопыление? Очень похоже. Все признаки: обилие летучей пыльцы, невзрачные мелкие цветки. К тому же семейство лебедовых, к которому принадлежит итсигек, всегда считалось ветроопыляемым. Не верил в это только ботаник М. Ильин.

В зарослях цветущего итсигека путешественника окутывает пряный аромат. Он кажется липким, как мед. Для чего итсигеку такой запах, если он обходится без насекомых? Для чего ему запах вообще? Если же насекомые нужны, то к чему такие тучи пыльцы? Для насекомых хватило бы и сотой доли.

Ильин тряхнул один из кустов. Неожиданно тысячи мотыльков и мух взвились в воздух. Это насторожило. Что делают мотыльки и мухи на цветках, созданных для ветра? Вынул лупу. Забрался под куст. Просидел там несколько часов, но убедился: кормятся нектаром. Значит, двойная гарантия опыления? Ветер плюс насекомые? Но зачем? Кажется, хватило бы и ветра?

Сейчас, когда итсигек растет густо, хватило бы. Но расти густо ему помог человек. А раньше? Итсигек — дитя каменистой пустыни. Там все растения растут редко. Рассчитывать только на один ветер рискованно, двойная гарантия надежнее. Недаром каждый куст несет восемь тысяч плодиков. А потомства итсигеку нужно много. Жизнь в пустыне трудна, и малым количеством не обойдешься.

У предела жизни

Воспетый альпинистами Памир — это не только ледяные пики и жаркие долины у их подножия. Это еще и холодное, сухое нагорье, как бы парящее на четырехкилометровой высоте. Тепла здесь немногим больше, чем на соседних ледниках. Зато влаги дефицит. Из той малости осадков, которая выпадает в нагорье, девять десятых сыплется снежной крупой. Ее быстро сметает ветер.

Сухая, беззащитная почва растрескалась на многоугольники. Редкие растения нигде не создают сплошного ковра. Нет ни саксаула, ни итсигека. Тут у предела жизни растет только их собрат — серый терескен. Голубовато-серые кучки его кустиков разбросаны по голой почве.

От своих упомянутых родичей терескен отличается уже тем, что у него есть листья. И довольно заметные. От лишнего испарения защищены густым войлоком разнообразных волосков. Кажутся серо-голубыми, пушистыми. Вся памирская живность их очень любит: зайцы, киики и горные козлы-архары. Не прочь полакомиться и домашние козы, овцы и верблюды.

Правда, часто они чересчур назойливы. Тогда терескен исчезает. Сохраняется в глухих скалах, куда не могут проникнуть четвероногие.

Высотой терескен может быть по пояс и даже в рост человека. Но только не на Памире. Здесь он ниже итсегека. От почвы поднимается сантиметров на двадцать. Ботаники шутят: терескен растет не ввысь, а вбок. Отчасти это верно. Кустик со множеством веточек с годами ширится. Под землей соответственно утолщается каудекс — стеблекорень. Он деревянистый и у старых кустов в виде короткой доски. Размером с книгу средней величины.

Из-за каудекса кое-где на Памире весь терескен извели на топливо. Пришлось запретить и завозить уголь со стороны. По этому поводу профессор О. Агаханянц поведал забавную историю. Памирцы однажды запросили в центре леса для строительства. Им ответили: чем топите? Терескеном? Ну так и стройте из него! Невдомек тем хозяйственникам, что каудекс терескена не больше той доски, на которой хозяйки в кухне режут мясо и крошат овощи. Они представляли себе терескен деревом с толстым стволом.

Если бы они видели терескен в пустыне: маленький, жалкий. Всходы появляются редко, лишь во влажные и теплые годы. Погибают массами. Выживают те, что оказываются под взрослыми кустами терескена. Когда подрастут, под их защитой появится новый молодняк. Большой куст кажется единым растением, а на самом деле это целое сообщество, где и стар и млад. Бывает и так, что всход терескена находит пристанище в рыхлой и теплой подушке акантолимона из семейства свинчатковых. Удачное соседство спасает ему жизнь. Так и растут вместе до старости: акантолимон и терескен.

Итак, в холодной пустыне Памира терескен выглядит не блестяще. Плодоносит редко. Растет медленно. Однако если разобраться в его образе жизни, окажется, что этот кустарничек чуть ли не процветает в холодных горах. Что ему там гораздо лучше, чем в умеренном или жарком климате. Поставили опыт Высадили терескен в Ташкенте и в Москве. И тот самый терескен, который на Памире начинает цвести лишь в 25 лет, в Москве зацвел на третий год. А в Ташкенте — в первый! За длинное ташкентское лето цвел трижды.

Однако такое благоденствие не прошло даром. Жизнь сократилась. Всего семь лет живет терескен в Ташкенте. Растет как простая трава. А в голоде и холоде на Памире больше ста лет. Иногда даже пятьсот, а то и семьсот. Но если в тех же холодных равнинах Памира дают терескену вдоволь воды, переводят его на полив, он старится уже в двадцать лет!

Терескен не единственный из лебедовых, растущих у предела жизни. Не уступит ему в выносливости сарсазан. Только стоек он не к холоду, а к соли. К поваренной, к соде, к гипсу. Там, где на многие километры тянутся белые, слепящие глаз пухлые солончаки, где ничто не растет, поселяется сарсазан. Невысок, как терескен. Безлистный, как итсигек. Сочные узловатые веточки сплетаются в лепешку. Лепешка разрастается в стороны. Веточки укореняются, начинают жить самостоятельно. Середина куста разрушается. Образуется «ведьмино кольцо», как у грибов. А если во время дождей солончак заливает водой, куртинки сарсазана кажутся кочками на болоте.

Они напоминают грызунов…

Сагуаро в опасности! Тревожный сигнал этот прозвучал в 30-х годах в Северной Америке. Самый крупный из кактусов, гигантский цереус, по-местному «сагуаро», перестал давать молодняк. Старые его стволы засыхали один за другим. В прошлом веке ничего подобного не наблюдалось.

Портрет сагуаро можно представить себе примерно так. Прямое, как колонна, бревно толщиной в полметра. Зеленое. Гофрированное. Телеграфным столбом возвышается над мелкими кустарниками пустыни. От ствола отходит несколько таких же толстых сучьев. Они устремляются сначала под прямым углом вбок, а потом делают поворот на 90 градусов и тянутся вверх. Цветки огромные, больше тарелки. Тычинок тысячи. Плоды сочные и сладкие, как ягоды. Их собирают, как у нас в лесах дикие яблочки.

Причину гибели старых сагуаро нашли быстро. Гусеницы буравят ствол и заносят бациллу. Развивается некроз — омертвение тканей. Но почему нет молодняка, который раньше рос в изобилии?

Начали с цветков. Может быть, стали плохо опыляться и не дают годных семян? Возник вопрос: кто опыляет? Пчелы? Для пчел у сагуаро неисчерпаемый источник нектара. В каждом цветке 4 грамма. Это 120 пчелиных порций. Над одним цветком пчела трудится целый день. 120 раз летает в улей и обратно. Летать-то летает. И нектар таскает. А опыляет ли? Есть ли польза дикому кактусу от домашней пчелы?

Пчела трудится над одним и тем же цветком. Даже на соседние не садится. Сагуаро же нужно перекрестное опыление. Чтобы пыльца обязательно с другого цветка, да не с соседнего, а с другой ветки. А еще лучше с другого дерева. Научные сотрудники из Аризоны С. Мак-Грегор и С. Алкорн проверили полезность пчел опытным путем. Соорудили вольеру. Поместили в нее пчел и обрубки кактусов, поваленных ветром (растущие рубить запрещено). Кактус остается живым и цветет, даже если разрубить его на «поленья» длиной в полметра, за счет больших запасов воды и пищи. После пчелиной обработки половина цветков дала плоды (а половина не дала!). В природе как раз так и бывает.

Но рассчитывала ли природа на пчел? Разве пчелам предназначены такие разливанные моря нектара? К тому же в кактусовых пустынях пчелы появились совсем недавно. Их завезли в 1872 году. Кто-то же опылял кактусы до той поры. Подозрение пало на белокрылых голубей. Эти птицы прилетают в пустыню с юга, когда зацветает сагуаро. И владения их в точности совпадают с кактусовыми зарослями. Не раз видели, как голуби пили нектар из цветков. Они глотали его с жадностью, как воду из обычной лужицы.

Мак-Грегор выгнал из вольеры пчел и заменил голубями. После голубиной обработки каждый второй цветок дал плоды. Результат оказался тем же, что и с пчелами. Казалось бы, задача решена. Опылители найдены. Но это не совсем так. Цветки цереусов устроены так, что лучше опыляются ночью. И вообще кактусы чутко реагируют на чередование дня и ночи. Днем они выше и толще, ночью худеют и становятся ниже. Происходит это по той причине, что устьица на листьях — поры, через которые испаряется вода, открываются только ночью. Днем бы они растратили слишком много воды. В этом отношении кактусы напоминают грызунов в пустыне. Чтобы не терять влагу, жарким днем грызуны отсыпаются в норах, зато ночью развивают бурную деятельность.

Но вернемся к голубям. Голуби — птицы дневные и в ночную смену не работают. Ночью трудятся летучие мыши. Правда, среди них вегетарианцев мало. Но все же нашлись длинноносые мыши-вегетарианцы, у которых обслуживаемая территория совпадает с границами кактусовых лесов. Тогда поместили в вольеры летучих мышей, предоставив им возможность опылять кактусы. На этот раз результат был иным. Не половина, а две трети цветков дали плоды. Так нашли наконец основных опылителей сагуаро.

Голуби оказались на втором месте. Но зато они распространяли семена. Питаются голуби плодами. Гнезда вьют в кустах мескита или другого кустарника. Там же сыплется на землю их помет с цереусовыми семенами. Под сенью мескита вырастают молодые цереусы. Его тень крайне нужна нежным всходам кактусов.

Кустарники отлично защищают от солнца. Но не от всех бед, которые ожидают молодое поколение цереусов: не могут оградить от грызунов. Возле Таксона проверили, насколько опасны грызуны. Посадили 1,5 тысячи молодых цереусов. Одну партию — под защитой проволочных сеток, вторую — открыто. Те, что росли открыто, были съедены очень быстро. Но и те, что в клетках, не уцелели. Грызуны сделали подкопы под проволокой. Уничтожили и эти кактусы. За два года уцелело всего 30 штук.

Конечно, жизнь цереусов достаточно длинна, лет двести. И если на каждом гектаре ежегодно будет появляться один-единственный экземпляр, этого за глаза довольно. За двести лет вырастет двести деревьев, а столько и не нужно. Ведь кактусовый лес редкий. Густому не прожить. Однако, подсчитав в начале нашего века в Аризоне число молодых цереусов, ужаснулись. Их почти не было. Старый лес доживал свои дни. Зеленые бревна продолжали цвести и давать плоды, но все это было зря.

Поиски причины увели к 1876 году, ко времени окончания войны между Севером и Югом. В этом году Аризону наводнили скотоводы. Их привлекли сюда травы, которые росли между кактусами и кустами мескита. На вольных пастбищах животные быстро нагуливали жир, а травы становилось все меньше. Наконец через 15 лет съели всю. В это время грянула трехлетняя засуха. Почва, которую больше не сдерживали корни трав, стала быстро разрушаться.

На голых местах появились другие кактусы — опунции — низкие, с лепешковидными листьями и колючими плодами. Раньше они не могли поселиться, мешали высокие травы. Плоды опунций привлекли древесных крыс. Крысы ели и молодняк цереусов, уничтожали его без остатка.

Может быть, ничего бы этого не случилось, если бы не койоты. Эти четвероногие жили в сагуаровых лесах всегда. Они охотились на древесных крыс и держали их численность под контролем. Когда же нахлынули стада скота, койоты повели себя не совсем по-джентльменски. Иной раз они отваживались укусить скотину, за что приобрели себе многочисленных врагов в лице фермеров-скотоводов.

С того дня, когда первый койот укусил первую корову, ружье у фермера было всегда начеку. Лишь только тень бедняги мелькала в полупустыне, вслед гремел выстрел. Фермеры поклялись уничтожить четвероногих противников и свою клятву выполнили доблестно. Правда, они не подумали о том, как это мероприятие скажется на гигантских сагуаро. Но обвинить их особенно не приходится. Экологию фермеры не изучали. Если бы изучали, поняли: меньше койотов — больше грызунов, больше грызунов — меньше сагуаро.

Много лет прошло, пока наконец спохватились и сумели ограничить пастьбу. Кое-где. И цереусы начали возобновляться. Хотя и очень медленно. А в других местах скот продолжает пастись… Там пытаются сажать цереусы искусственно. Но без койотов сохранить эти посадки — дело весьма проблематичное. Не придется ли теперь разводить койотов?

Гибель сагуаро — настоящая катастрофа для четвероногих и пернатых нахлебников гиганта. В его бревноподобном теле они прогрызают дупла и устраивают настоящую гостиницу. То сова выглядывает, то летучая мышь вылетит. Древесные крысы проедают длинные тоннели чуть не до макушки ствола. В дуплах после дождей скапливается вода. Она сбегает по гофрированным стенкам ствола. Хранится долго: месяц, два. Дятлы это хорошо знают и при нужде наведываются на водопой.

Цереусы, однако, не всегда огромные, как бревна. Не всегда высокие, как телеграфный столб. Есть махеро-цереус — «гусеничный дьявол», он не стоит, а стелется по земле, то прижимаясь к ней, то приподнимаясь наподобие гусеницы-пяденицы. Год за годом нарастает с одного конца, продвигается вперед. Задний конец постепенно отмирает, новый укореняется. Пользуясь таким способом передвижения, махеро-цереус, как трактор, может въехать постепенно в такую сухую пустыню, где семенные всходы его никак не смогли бы закрепиться. Шипы у махеро-цереуса громадные. Там, где ветви его лежат на земле сплошным ковром, передвигаться по пустыне совершенно невозможно.

Колючие груши

Теперь о колючих грушах, которые помогли изгонять сагуаро из его владений. Ростом колючие груши метр-полтора. Ветви в виде зеленых лепешек, толстых и крепких. На них желтые шипы. Плодов много. Плоды тоже с шипами. Без шипов редко. Разве что «индейская фига», которая дает вкусные фиолетовые плоды. Л. Бербанк в свое время попытался вывести опунции без шипов, чтобы скот можно было кормить. Скотина кормится, конечно, и так, но приходит с пастбища, все губы изранены. Шестнадцать лет трудился Бербанк. Цели своей достиг. Однако в дело эти сорта продвинуть так и не удалось.

Между тем опунции победно шествуют по земному шару, завоевывая все новые площади. Особенно быстро расселились по Австралии. Начало этому положил А. Филлип, один из австралийских губернаторов. Он завез из Бразилии опунцию, чтобы разводить на ней кошениль — эта тля давала красную краску. Ею красили солдатские штаны. Потом несколько опунций завезли садоводы из Аргентины. Опунции ускользнули с плантаций и расселились по фермерским землям. В 1920 году они контролировали уже 60 миллионов акров, образуя непроходимые барьеры в 1,5 метра высотой.

Встревоженное правительство создало совет по делам опунций, которому дали предписание пресечь дальнейшее продвижение кактусов. Перепробовали разное: химию, огонь, плуги, бороны. Бесполезно. Тогда завезли из Нового Света 150 видов листогрызущих насекомых. 149 из них нашли более вкусной пищей фермерские овощи. И лишь мотылек кактобластус из Аргентины оправдал ожидания. Гусеницы его вскоре очистили большую часть фермерских полей. Не тронули только опунции губернатора Филлипа. Они были завезены не из Аргентины, а из Бразилии, и аргентинский мотылек к ним не был приспособлен.

Перед второй мировой войной опунции начали разрастаться на фермерских полях в Техасе. На этот раз виновником была неколючая груша — опунция крупнокорневая. Она стелется по лугам, подобно «гусеничному дьяволу», лишь немного приподнимаясь над почвой. Семена прорастают трудно. Всходы развиваются медленно. Боятся конкуренции луговых трав и еще больше пасущегося скота. И все же на лугах кактус разрастался быстро и неудержимо. Фермеры немедленно создали боевую группу, чтобы изучить образ жизни неколючей груши. В первую очередь группа взялась за семена. Кто и как их разносит?

Вспомнили про индейцев. Те, питаясь плодами опунции, больше всего боялись, чтобы семена не попали на огороды. Поэтому удобрение из своих туалетов на огороды не вывозили. Осторожность была не лишней.

Фермеры, правда, плоды опунций не ели. Но у них были кролики. Те плоды обожали. Пришлось фермерам заняться не очень приятным делом. Собирали кроличий помет, разминали в руках и тщательно промывали вонючие круглые катышки. Считали семена. В катышках нашли массу хорошо разжеванных семян, а между ними и несколько целых. Эти семена всходили гораздо лучше, чем обычные, взятые из плодов.

Кролики начинали питаться опунциями в августе. И ели до самых морозов, до ноября. А поскольку семена опунций в помете находили круглый год, догадались, что кролики подбирают опавшие плоды, и посев кактусов продолжают и зимой. И хотя кролики были, конечно, не единственными сеятелями, с ними начали борьбу.

Оставалось решить вторую часть задачи. Почему опунции так хорошо укрепляются на пастбищах, если всходы их чувствительны ко всяким невзгодам и медленно растут? Выяснили, что перед войной четыре года длилась сильная засуха. Она задержала рост трав. Трав выросло меньше. Скота паслось тоже меньше. Опунции, отлично приспособленные к засухе, росли не хуже, чем раньше. Выстояли и победили. На каждом гектаре насчитывалось теперь по 300–400 кустов. Много это или мало? Сравните: в обычном лесу полторы-две сотни деревьев.

Кто-то завез опунции и на Мадагаскар. Они расселились по полям. И там их начали искоренять. Но некоторые мадагаскарцы уже задумались: стоит ли? Ведь опунции — это корм. И неплохой. И никакой заботы не требуют. Эти растения точно созданы для нашей эпохи, когда все больше накапливается в мире бедлендов — всевозможных пустошей, смытых и разрушенных почв. На таких землях у опунции нет конкурентов. Ведь и в природе они растут там, где меньше конкуренция.

Спасаясь от конкуренции, опунции нашли убежище не только в пустыне, но и на берегах океана. Наше представление о кактусах как о детях сухих, выжженных солнцем равнин не совсем точно. Опунции столь же хорошо уживаются в мангровых зарослях так близко к воде, что дважды в день волны прилива перекатываются через них. Несмотря на водные процедуры, цветут, как обычно, и дают плоды. И облик их не меняется. Только в самой гуще мангровых зарослей они становятся менее толстыми и более долговязыми. Опунции идут дальше других кактусов и на север, добираясь до самой Канады.

Чойи

В Мексике каждый может рассказать о «прыгающем» кактусе. Он тоже из опунций, но особых, мексиканцы их называют чойя. От колючих груш отличаются с первого взгляда. Побеги не в виде лепешек, не плоские, а похожи на связки сосисок или на якорные цепи: звено к звену. Колючек на них масса. Стоит задеть за «сосиску», как она отскакивает и впивается в одежду, в тело, в ботинки. Если мимо пронесется всадник и не заденет, а только воздух шелохнется, все равно звено отскочит и упадет на землю. Там пустит корни и станет новым кустом или деревцем.

Путешественники, отправляясь в пустыню, где растет чойя, в первую очередь кладут в карман плоскогубцы, чтобы вытаскивать колючки из ботинок и из собственного тела. Выдергивать руками — пустое занятие: на концах колючек щетинки, как на рыболовном крючке. Ковбои, прежде чем вскочить в седло, не забывают надеть противокактусовые штаны — кожаные чапсы, открытые сзади, но закрытые спереди.

Прыгающие кактусы породили миф о кактусовом коте. Многие пытались увидеть его в зарослях чойи. По рассказам, у кота шерсть наподобие кактусовых колючек. На ушах тоже колючки. И на хвосте. На самом деле никто колючего кота не видел. Зато хорошо известна связь чойи с другими обитателями колючих джунглей.

Древесные крысы используют его «сосиски» для защиты своих нор. Нагораживают возле нор в два ряда баррикады. Образуется узкий коридор. По нему можно прошмыгнуть в случае опасности. Вряд ли кто из хищников рискнет нападать: слишком много острых пик торчит из баррикады. Неясно только, как крысы не накалывают лапки, когда таскают такой неудобный груз к своей норе. Наверное, накалывают, да молчат. Другого выхода нет. Заметили, что если крысы ходят по колючему стволу взад и вперед каждый день, то обгрызают острия шипов.

Птицы используют как убежище сам куст чойи. Маленький кактусовый крапивник вьет гнезда в гуще ветвей. Гнездо строит из тех же колючих «сосисок», только внутри выстилает толстым слоем сухой травы. Бывает, что, возвращаясь на базу, птичка, не рассчитав, напарывается на шип и гибнет. Однако обычно все кончается благополучно. А зайцы часто едят сами «сосиски». Едят спокойно, как морковку. Мексиканцы по этому поводу шутят: «Шипы не острее, чем голод грызуна».

Зато плоды чойи никто не ест, хоть они мясистые и мягкие. Висят на ветвях и год, и два, и три. На прошлогодних плодах вырастают новые плодовые почки и зреет новый урожай. На следующий год история повторяется. Так продолжается лет шесть, восемь или еще больше. В итоге ветки увешаны плодами, как виноградными гроздьями. У некоторых плоды ярко окрашены и очень эффектны. У опунции карибской из Доминиканской Республики плоды ярко-красные. Ее зовут пустынным рождественским кактусом. Самые старые плоды крупные, как яблоки, самые молодые мелкие, как вишни.

Семян в плодах обычно не бывает, однако это не мешает им, опадая, укореняться и давать новые растения. Они могут прорастать и на ветвях, тогда корней не дают, а становятся обычными побегами-звеньями. Если же все-таки внутри окажутся семена (ведь первый-то плод должен возникнуть из цветка!), их вытащат муравьи. Прогрызут незаметно дырочку и унесут. Сам плод будет висеть как бутафория.

Благодаря опавшим «сосискам» и бессемянным плодам заросли чойи успешно пополняются и, хоть живет этот кактус немногим больше колючих груш, лет сорок, никогда не редеют. Напротив, они достигают неимоверной густоты.

Кактусы-«бочки»

Они коренастые, приземистые. Выше трех метров в высоту не растут, зато в толщину бывают до метра и более. Стенки их, как мехи гармони, ребристые. По ребрам рядами сидят шипы, длинные, крепкие, красные или белые. Живут дольше всех кактусов, лет шестьсот. Весят несколько тонн. Цветки распускаются сверху оранжевым венком. Плоды тоже венком — желтые, как ананасы.

В воде жадны. Меры не знают. После долгой засухи быстро поглощают воду. Прямо на глазах толстеют. Иногда делаются такими тяжелыми, что корни не выдерживают, обрываются, и «бочка» падает на бок. Так и лежит всю остальную часть жизни. Корни вырастают новые.

Опрокидываются не куда попало, а в одну строго определенную сторону. Они всегда немного наклонены на юго-запад: одни меньше, другие больше. Виною тому солнце. Бок, который больше прогревается солнечными лучами, подсыхает и чуточку съеживается. На противоположной, затененной стороне этого не происходит. В утренние часы, когда солнце двигается с востока, воздух еще свеж и прохладен, зато после полудня, когда наше светило оказывается на юго-западе, наступает настоящее пекло. Поэтому больше нагревается не юго-восточная и не южная, а юго-западная сторона. Некоторые «бочки» еще более чутко реагируют на солнце. От весны до осени немного меняют свой наклон, так же как изменяет свой путь по небу солнце. Другие на сезонные явления не реагируют.

Наклоняясь в сторону источника жары, «бочки» вынуждены защищаться от избытка тепла. Это удается им с помощью многочисленных шипов. Большая ли тень от одного шипа? Но когда шипов миллионы, они уже что-то значат. По крайней мере, четвертую часть растения затеняют, как своеобразные жалюзи. И ветер шипы немного тормозят, и испарение уменьшают.

Чтобы ощутить эту работу, стоит лечь под крупным кактусом и закрыть глаза. Ветер будет то тихонько напевать, проскальзывая между шипами, то яростно гудеть, как в печной трубе, то свистеть, как в проводах. По шипам непрерывно стекают электрические разряды, накопившиеся в стволе и ветвях. Некоторые ботаники думают, что это помогает растению подавать воду от корней к вершине. А ведь совсем недавно шипы считались только средством защиты от животных.

Рипсалис

А у рипсалиса шипов вообще нет. Зачем они ему? Он особый кактус. Живет не в пустыне, а во влажном лесу. Не на почве, а на деревьях. Если шипы нужны для защиты от грызунов, то много ли их на ветвях в поднебесье? Если чтобы меньше испарять, то в кронах влажного леса нужно бояться обратного: как бы не отсыреть во влажно-банной атмосфере. Только герметичная кожица спасает рипсалис. Правда, в лесах, где обитает наш верхолаз, дожди не так уж часты и есть сухие периоды. Да и вершины крон проветриваются ветром. Недаром рипсалис забрался наверх. Внизу бы ему не выжить.

Разрастается в вышине крупными кустами. Стебли слабые, собственной тяжести выдержать не могут. Свисают вниз двухметровыми лентами или тонкими шнурами, прямыми, волнистыми, зигзагообразными. На них множество мелких, как пуговки, белых или красных цветков.

Во влажное время года рипсалис плохо заметен в кронах в гуще разнообразной зелени, но во время засухи, когда все вокруг облетает и остаются голые колонны стволов, рипсалис становится единственным украшением леса. Его плоды — белые, розовые, золотисто-желтые ягоды — гирляндами свисают с ветвей. Ягоды липкие. Птицы кормятся ими и разносят по лесу. Иначе как бы попал рипсалис на деревья? Клейкие плодики обеспечили этому кактусу и более дальние странствия. Он единственный из кактусов, который оказался в Старом Свете. Живет в Африке и на острове Шри Ланка. Думают, что его туда занесли птицы. Может быть, трансконтинентальные перелеты рипсалиса совершались в два этапа: сначала Бразилия — Шри Ланка, а потом Шри Ланка — Африка.

Еще на деревьях живут кактусы эпифиллюмы с красными душистыми цветками, плоскими побегами. И тоже без шипов. Но в Старый Свет они не проникли.

В горы кактусы могут тоже забираться высоко. В Андах их встречают на высоте в 4 тысячи метров. Растут там подушками, прижимаясь к почве. Некоторые защищаются от холода и солнца густым войлоком из белых волосков. В пуне — горной пустыне Перу стелется по земле нежный тефрокактус. Его часто принимают за пятна нерастаявшего снега, который тут нередок.

Хрустальные травы и цветущие камни

В сентябре 1811 года У. Бурчелл шел за своей повозкой по пустыне Карру в Южной Африке. Колеса грохотали по гальке. Бурчелл нагнулся, чтобы поднять круглый, отшлифованный камень. Тот не поддавался. Наконец выдернул. Но в руке оказался не камень, а растение, очень похожее на рыжую гальку пустыни. Подобных редкостей Бурчеллу видеть не приходилось. Даже бушмены — природные художники, изображавшие на скалах всевозможные травы, видимо, прошли мимо галькоподобного чудища, приняв его за обычный камень.

Бурчелл зарисовал растение. По иронии судьбы рисунок затерялся, и вторично мир узнал о растениях-камнях из пустыни Карру через сто лет. В 1918 году их нашли и назвали литопсами — каменными лицами. Спасаясь от испепеляющего зноя и сухости, литопсы ушли в землю, выставив на поверхности лишь самую верхнюю, плоскую часть толстых булавовидных листьев — свое «лицо». Собственно говоря, эти листья — основа растений. Стебель почти не развит.

Цветки крупные и яркие, но появляются на краткий миг. Обычно после дождей. Тогда, словно по команде, по всей пустыне Карру раскрываются миллионы цветков, и она внезапно превращается в гигантский цветник. Так же быстро цветки угасают, и снова остаются одни замаскированные под камни листья. При известной доле воображения листья литопсов можно сравнить со стеклянной трубкой телевизора, стоящей экраном вверх. Этот-то «экран» и похож на гальку. Он очень точно копирует и форму и окраску пустынных камней.

Литопсы бывают похожи на коричневый песчаник или на серый известняк, на зеленоватый гранит и даже на сверкающий белый кварц, если рядом лежит кварцевая галька. Цветоводы быстро сообразили, что открыто нечто совершенно потрясающее. Каменные лица сразу стали модными, и в Южную Африку устремились толпы охотников за редкостями.

Особенно удивляла фенестрария — растение-окно. Даже погрузившись в землю, фенестрария оказывается не в полной безопасности. Слишком яростен солнечный свет в пустыне Карру. Чтобы не пострадал зеленый хлорофилл, улавливающий лучи солнца, он упрятан далеко в глубь листа, в самый низ. А над ним все заполнено водянистой тканью. Через нее свет фильтруется. Становится не таким ярким. Если смотреть сверху, лист кажется не зеленым, а, как окно, прозрачным, бесцветным.

Часто пыльная буря заметает окно, и тогда найти фенестрарию почти невозможно. Коллекционеры ползают по земле со щетками, наугад разметая нанесенный песок. Но много не проползешь. Приходится ждать, когда пустыня зацветет. Тогда фенестрарию видно издали. Цветок пробивается между двумя листьями. Его бутон бывает похож на язык поросенка, высунутый из пятачка. Поэтому фенестрарию зовут еще свиным рылом.

Но самое замечательное не листья и не цветки, а семенные коробочки. Конструкция сложней, чем у любых других земных растений. Состоит из множества кармашков. Каждый со своей крышечкой. Крышки чувствительны к дождям, к сырости. Когда семена созрели, первый же дождь приводит в движение скрытый механизм, и крышечки открываются. Ветер и дождь выплескивают семена. Но не все. Часть остается на случай, если первая партия погибнет. После дождя крышечки закрываются снова. Храниться семена могут долго, лет четырнадцать.

Цветущие камни не избалованы природой. Воду получают редко. Дождей не бывает годами. Тогда утилизируют капли тумана. Расходуют экономно. Один грамм за три месяца. Рассказывают, что одна дама решила развести их у себя дома. Садовод, снабжавший ее посадочным материалом, дал подробную инструкцию, как сажать и как ухаживать. По рассеянности дама сделала все наоборот. Однако литопсы удались на славу. Одного не выносят цветущие камни — слабого освещения. В особенности растения-окна. Пытались выращивать их в Европе. Но в туманной Европе водянистый светофильтр оказался помехой. «Окна» погибали от светового голода.

Великолепный камуфляж, который продемонстрировали цветущие камни, не спасает, однако, их от животных пустыни Карру. Если не зрение, то обоняние помогает им находить еду, упрятанную в землю. Неизвестно, какими органами чувств руководствуется пернатые, но и они безошибочно отличают цветущие камни от булыжников и выклевывают их из тощей, растрескавшейся почвы.

Однако пристрастие пустынных животных к цветущим камням не очень вредит растениям. Может быть, животные принимают участие в их расселении по пустыне. По крайней мере, домашние овцы успешно рассеивают в пустыне Калахари родичей цветущих камней — мезембриантемумов. Когда южноафриканские поселенцы — буры обнаружили, что травы на пастбищах съедены овцами подчистую, они привезли несколько повозок семян меземсов (так зовут их для краткости) и высыпали на землю возле кошар. Овцы ели семена и сеяли их по пастбищам. Вместо обычных трав выросли сочные, мясистые меземсы.

Внешний вид меземсов своеобразен. Самая известная среди них — однолетняя хрустальная травка. Это небольшой кустик с толстоватыми листочками. Все тело ее покрыто волосками, наполненными водой. Если смотреть против солнца, кажется, что травка сделана из хрусталя или изо льда. Когда плохо с водой, хрустальная травка начинает расходовать влагу, запасенную в волосках.

Больше всего воды может запасти гидродея. Она стелется по земле зелеными куртинками. Каждая не больше диванной подушки. Воды запасает ведро. Столько и дождя на куртинку не выпадает. Остальное выцеживает из туманов. Напитавшись водой до крайности, гидродея становится такой хрупкой, что, чуть задень, веточки отламываются и падают. Лежат под солнцем. Сохнут. Вянут. Но не так, как наши растения. Вянуть начинают с обломанного конца. Цветки на обломанных веточках продолжают цвести. Плоды наливаться. Вся вода, которой располагает веточка, перекачивается из листьев в одном направлении: туда, где цветут цветки и зреют семена. Отдав влагу, листья вянут и засыхают один за другим. От них остаются тонкие, сухие пленки. Ветер отламывает и уносит их. Но к тому времени, когда завянет и упадет последний лист, плоды успевают созреть.

Примерно так же ведут себя и веточки, которые связаны с растением. На них листья тоже засыхают поочередно. Корни в это время уже выключены. Если они еще и нужны, то только как якоря, чтобы держать растение на месте. Воды они не подают. Если бы и могли, все равно в почве ее нет. Где-то в глубине она, может быть, и есть, да корешок у ме-земсов с палец длиной. В середине июля где-нибудь под Александрией все поля переполнены скелетами хрустальных трав, где остались только спелые плоды. Зато как красиво гидродея цветет! Крупные белые цветки так густо облепляют куртинки, что напоминают белье, разостланное для просушки на желтой высохшей земле.

Не всегда, конечно, так обильно цветет. Редко. Даже очень редко. В 1933 году, например, когда дождей выпало в десять раз больше обычного, гидродея расцвела совершенно неожиданно там, где ее никогда не видели. Даже старики старожилы. Появилась из семян, которые хранились в почве. Сколько лет хранились, если даже старики не помнят? Двадцать, тридцать, а может быть, пятьдесят?

Меземсы используют для самозащиты в пустыне малейшую возможность. Даже сухие листья. Отмирая, листья у них не сгнивают, как у наших растений. Возьмите нашу осину. Лист упадет, полежит два года на земле, и останется от него только сеть жилок. Все сгнило. Дырки. У меземсов лист не сгнивает, а высыхает. Становится хрустящим, как пергамент. Этими сухими листьями растение окутывается и не так нагревается в жару.

Неистребимый омбу

Никто не знает, кто и когда посадил омбу в пампе. Пампа — травяная равнина. Нечто вроде степи. Только не обычной, а субтропической. Пампа занимает пятую часть Аргентины. Здесь нет деревьев. Было бы очень неуютно в пампе без омбу. Аргентинцам он заменяет дуб. Внешне очень похож. Та же пышная крона. Отличная тень. Тяжеловесный, корявый ствол. Узловатые ветви. Конечно, если подходить строго научно, омбу далек от дуба. Он из семейства фитолакковых. Фитолакка двудомная. Родич маревым, гвоздичным, кактусам.

Скорее всего омбу посадили скотоводы. Слишком хороша тень. Просторная. Под ней и пастуху места хватит, и небольшое стадо укроется. Недаром испанцы зовут омбу белла сомбра — прекрасная тень. Очень удобны у омбу и корни. Они выпирают из земли на такую высоту, что образуют как бы скамейки для сидения. В кроне пастух найдет и ягоды, похожие на малину. Только более водянистые. Правда, омбу — дерево двудомное. На одном плоды, на другом пусто.

Омбу растет и в городах. В Аргентине без прекрасной тени и парк не парк. Но в вечерние часы дерево начинает испускать такой противный запах, что отдыхающие стараются не подходить близко. Даже насекомые близко не подлетают. Расчет на опылителей — летучих мышей. Однако скотоводы, сажая омбу в пампе, не подумали: кто и как будет опылять его, и посадили редко, иной раз дерево от дерева за несколько миль. Глазом не видно. Где тут долететь летучим мышам. Но, может быть, долетают? Или опыляет ветер? Ведь ягоды-то завязываются.

Однако омбу не может похвалиться густым молодняком. Обычно его просто нет. Может быть, в ягодах неполноценные семена? Если даже семена в порядке, то земля под деревьями всегда слишком суха. Может и заморозок ударить и погубить всходы. Да и тень от кроны уж очень густа.

Впрочем, дерево живет долго. Так долго, что некоторым кажется — бесконечно. Безусловно, это не так. Но доказать смертность омбу еще никому не удалось. Никто не обнаружил ни одного экземпляра, умершего по старости. Или от болезни. Лет 80 назад аргентинское общество лесоводов изучило одно крупное дерево на окраине Буэнос-Айреса. Оказалось, что дереву около 500 лет. Выглядело оно вполне здоровым и жизнеспособным. Правда, точно определить возраст омбу трудно. Не легче, чем у баобаба. Ткани древесины водянистые. Годичные кольца видны плохо. Да и годичными их назвать трудно. Подобно саксаулу, омбу может дать за год одно кольцо, а может и десяток.

Омбу ничего не боится: ни ветра, ни огня, ни засухи. Волокнистая древесина ствола выдерживает любой ураган. Корни глубоко заякорены в плодородной почве пампы. Они напитаны водой. Какая бы засуха ни случилась, дереву всегда хватит запаса воды. Да и ствол у него водянистый. По этой причине степной пожар не выжигает ствол у комля, как у наших сосен, и, уж конечно, не сжигает все дерево целиком. В крайнем случае ствол только закоптится. Если пампа желтеет от летней сухости или чернеет от пожара, омбу всегда остается зеленым.

Но и это не все. Древесина ствола хоть и выдерживает ураганы, но волокнистые слои ее податливы. Досок из нее не выпилишь. И вообще никуда не годится. Даже на дрова: сырая совсем не горит, а сухая вспыхивает, как старая газета, но не дает жара. Поэтому омбу никогда не грозит участь быть срубленным рукой человека. Дико оно растет в провинции Кордова близ красивого озера Ибера.

Если бы не гуано…

На маленьких уединенных тропических островках, куда только птицы залетают для отдыха и выведения птенцов, растет пизония — невысокое дерево с белой, мягкой и сочной древесиной и такой же белой корой. Ботаники называют пизонию свеклоподобным деревом за то, что иногда ствол ее короток и толст и напоминает огромную, торчащую из земли свеклу. Обхватить ствол в нижней части с трудом могут два человека. Как черешки листьев у свеклы, от ствола пизонии отходят несколько более тонких стволиков. У основания ствол имеет углубления, в которых скапливается вода. Ее пьют животные и люди. Даже в жару она сохраняет прохладу.

Плоды пизонии в несколько сантиметров длиной, торчат на ветвях, как растопыренные перчатки. Они довольно вкусны и привлекают пернатых, но отличаются одной особенностью, гибельной для многих посетителей. Плоды покрыты клейким веществом. Стоит птичке задеть перышками за клейкую поверхность, как крылья склеиваются и несчастное животное падает вниз, на землю. И чем старательнее птичка пытается освободиться от клейких уз, тем больший вред себе наносит. Под деревьями нередко находят по десятку и больше погибших птиц.

В Новой Зеландии, где пизония тоже растет и где великое множество одичавших котов, промышляющих в лесах на свой страх и риск, скопления упавших птиц представляют неожиданную добычу. Коты отлично изучили местонахождение пизоний и наведываются к ним всякий раз, когда нуждаются в пище. Правда, по неосмотрительности они и сами пачкают шерсть в клее и долго возятся, очищая ее. Ботаники уже давно окрестили пизонию деревом-птицеубийцей, а К. Линней постарался найти для нее скверное имя — нарек в честь своего недруга — несправедливого и злого критика Пизона.

Склады птичьих костей под деревьями-птицеубийцами дали пищу поверьям о том, что спать под манящей тенью этих стволов небезопасно. Можно и не проснуться. Может быть, легенда об анчаре отчасти обязана пизониям? Конечно, не всех птиц ждет такая печальная участь. Жертвами пизоний становятся чаще всего мелкие пташки, в особенности не местные, а завезенные из дальних стран. Те, у которых не выработался инстинкт страха перед липкими плодами. Но иной раз гибнут и крупные птицы, даже цапли.

Есть и птицы, которые липких плодов не боятся. Бакланы вьют гнезда в кронах пизоний. А если плоды к перьям и приклеиваются, то для жизни птиц угрозы не создают. Летят вместе с ними в дальние страны. Именно на крупных птиц рассчитывала природа, вырабатывая тип клейких плодов. И вырастают пизонии на одиноких и необитаемых островках: Птичьих, Голубиных. Эти островки разбросаны от архипелага Туамоту в Тихом океане до Маскаренских островов в Индийском. Большинство скалисты и невелики по размерам. Почти у всех фундамент из известняка. Чаще всего из кораллов. Но главное условие процветания пизонии не скалы и не известняк, а гуано — птичий помет. Островки должны быть покрыты толстым слоем гуано. На такой почве пизония находит обилие необходимых ей фосфата кальция и солей азота.

Гуано скапливается там, где птичьи базары. Если птицы дезертируют по какой-то причине с островка, то со временем истощаются запасы гуано, а с ним приходит конец и пизониям. Это заметил еще в 1891 году натуралист С. Коордерс на южном побережье центральной Явы. Он взобрался на одну из коралловых скал, которая на несколько метров возвышалась над бушующими волнами. На скале ничего не росло, кроме трех деревьев-птицеубийц. Два из них оказались засохшими. В третьем еще теплилась жизнь. Гуано вокруг не было. Проводник, сопровождавший Коодерса, сообщил, что лет 50 назад здесь росло 50 деревьев, которые почитались священными. Теперь от них остались лишь куски гнилых сучьев и корней, покрытых плесенью.

Севернее Коордерс заметил еще один островок, где тоже росли пизонии. В бинокль насчитал 15 штук. Все в полном цвету. Но ни плодов, ни молодняка рядом. Очевидно, и эти 15 ожидала участь 50. Ведь над ними не видно было ни одной парящей птицы, а в кронах — ни одного гнезда.

«Теория гуано» нашла многочисленных сторонников. Но были и оппоненты. Один из них старался доказать, что гуано ни при чем. Он ссылался на капустное дерево — садовую пизонию, которую издавна выращивают в своих садах малайцы. Капустное дерево очень похоже на островную пизонию, только листья желтее и более съедобные. Их едят сырыми вместо салата. Выращивают капустное дерево без гуано. Может быть, плодородная почва садов заменила потребность в птичьем навозе? А может быть, произошло садовое дерево от другого дикого вида, который в гуано не нуждался?

Скитальцы земных окраин

В 1909 году во время одной из антарктических экспедиций нашли на южных Шетландских островах колобант толстолистный, растение из семейства гвоздичных. 64-й градус южной широты. Рядом Антарктида. В таких высоких широтах в южном полушарии никто и никогда двудольных не встречал. Находили только мхи, водоросли, некоторые злаки. В том же году колобант увидели еще южнее. И уже не на острове, а на самой Антарктиде. На ее полуострове, выдвинутом в сторону моря. На 68-м градусе южной широты.

Растет там неподалеку от воды в расщелинах скал небольшими подушечками. Над уровнем почвы поднимается едва на 3–4 сантиметра. Зато подушечки плотные, стебельки густо переплетены. Цветки невзрачные. Яркие здесь не нужны. Опылителей все равно нет. Опыляются ветром. Ветровое опыление ненадежно, потому и подушечек так мало…

Непонятно, как попал колобант в Антарктиду. Ведь во время ледникового периода он не должен был уцелеть. Мог сохраниться севернее: в Южном Чили, в Западной Патагонии, где процветает и сейчас. Но как вернулся в Антарктиду? Ведь для этого нужно пересечь широчайший пролив Дрейка — тысячекилометровый водный барьер! Даже если двигаться с Огненной Земли.

Форма подушки не привилегия колобанта. У гвоздичных она частый стратегический маневр. Жить им приходится обычно в тяжелых условиях: то в Арктике, то в Антарктике, то в ледяных высокогорьях, то по берегам океанов. На крайнем севере и крайнем юге некоторые защищают почки специальными чешуями, но таких немного. Чешуи — приспособление невыгодное. Пока они опадут, много времени уйдет, а лето и так коротко. Большинство обходится без чешуй. Выручает форма подушки. Молодые, растущие части в ней скрыты под защитой старых, сухих стеблей и листьев. Они защищают не только от холода. И от снежной абразии, засекания снежной крупой. Больше того, сухие стебельки выполняют роль снегосборных щитов. Летящие снежинки приземляются, и вырастает над каждой подушкой снежный сугроб.

Следующий стратегический ход — привлечение насекомых-опылителей. Колобант обходится без них, но из-за этого так и редок. Другие гвоздичные имеют цветки покрупнее и поярче. Чаще белые. Чтобы лучше были заметны, растут кучно. Сама подушка к этому располагает. Здесь множество стеблей, а на них немало и цветков.

В нашу, эпоху гвоздичным повезло, и число опылителей у них неожиданно возросло. Стали расти заполярные города. Рядом с городами не обойтись без свалок. Где свалки, там мухи. Раньше заполярные гвоздичные опылялись шмелями. Шмели весной начинают работать поздно. Мухи — раньше. Цветки гвоздичных полюбились мухам. Растениям от этой любви только польза.

Есть у гвоздичных и нежелательные опылители. Те, что не летают, а ползают. Ползающие невыгодны тем, что не попадают с одного растения на другое и не обеспечивают перекрестного опыления. Чтобы не допустить ползающих к цветкам, чуть ниже соцветия устраивается липкая защита.

Надежнее всего липкая защита у смолевки поникшей. Смолевка — травка с одиночными стеблями. Листья, как и у других гвоздичных, прикреплены супротивно. По два друг против друга, узкие, вытянутые. Цветки длинные, как трубочки, и только на конце разворачиваются белым веером. В рыхлом соцветии несколько цветков. Муравьи штурмуют липкое кольцо. Ведь до соцветия рукой подать. Вот оно, рядом. Но преодолеть клеевой барьер невозможно. Одни прилипают и остаются здесь же, другие ретируются без успеха. Такие же липкие барьеры есть и у других гвоздичных: у смолки и белой дремы.

Зато для летающих опылителей преград нет. Смолевку опыляют ночные бабочки. Поэтому и цветки белые. И запах у них ночью сильный, приятный. Днем цветки закрываются и становятся невзрачными, потому что изнанка у них зеленоватая.

Семена гвоздичных созревают в сухих коробочках. Ни птиц, ни зверьков не привлекают. Нет у них ни крылышек, ни парашютиков. Расчет другой. Коробочки вытянуты вверх и на самом верху имеют отверстие. Отверстие меньше диаметра самой коробочки. Можно догадаться, для чего отверстие уже, если вспомнить, с какой силой выплевывается изо рта косточка вишни, когда мы сужаем губы.

Но каким способом выдуваются семена из коробочки гвоздичных? Они не выдуваются. Они вышвыриваются. Стебельки высокие. Когда высохнут, хорошо пружинят. Стоит подуть ветру, начинают качаться. Но пока ветерок слабый, семена лишь перекатываются внутри. Наконец сильный рывок ветра, стебелек отклоняется в одну сторону, затем резко обратно, и как пуля вылетает семечко. Маленькое отверстие в коробочке для семечка, как дульный тормоз в пушке, который сообщает снаряду добавочную скорость.

Еще лучше, если не ветер качнет, а заденет животное. У одной из песчанок, ситниковой, установилась тесная связь с домашними лошадьми. Это приземистая травка. Растет дернинками. Листья больше на щетину похожи, чем на листья. Торчат вверх от корешка толстыми пучками. На голых стебельках по десятку крупных цветков. Но лошадей интересуют не вершки, а корешки. В особенности когда в степях, где растет песчанка, снег.

В степи слой снега тонок, местами проглядывает голая дернина. Лошади песчанку находят быстро. Долбят копытами мерзлую землю, добывая корешки. Пока долбят, стебельки с коробочками не раз тряхнут так, что семена метра за три улетают. Потом в труху все превратят. Она разлетится по снежным пятнам. По насту еще дальше улетит.

В прибрежной части канадского арктического архипелага ботаник Д. Савиль заметил еще более любопытное явление. В мае, когда снег был еще крепким и гладким, как асфальт, он шел с собакой по побережью. Местами на бугорках снег был снесен ветром, и там топорщились щетки песчанки. Когда собака задевала сухие былинки, от них отламывались коробочки, и ветер, даже не очень сильный, подхватывал их и гнал далеко. Савиль вооружился полевым биноклем. Ему удалось проследить, как коробочки преодолели расстояние в несколько сот метров. Он считает, что подобный вид транспорта может увлечь коробочки и семена в такую даль, что они переедут с одного острова архипелага на другой.

Наверное, такой способ распространения случается и в горах. В высокогорьях могут передвигаться и живые растения гвоздичных. Правда, медленнее и не везде, а в тех местах, где по склонам ползут каменные осыпи. Высокогорья тоже земная окраина. Выше 6 тысяч метров цветковые растения уже не растут. Рекорд высоты здесь, так же как и у полюса, за гвоздичными. Именно они очень часто первыми поселяются на таком неустойчивом грунте, как осыпь. Вместе с нею сползают вниз.

В Тянь-Шане и в Саянах на осыпях ослепительно сверкают крупные, как у ветренницы, цветки ясколки вербейниковой. Само растеньице между камнями еле заметно, если бы не цветки. Стебельки тонкие, мохнатые от утепляющих волосков. Одному стебельку между камнями не выдержать. Поэтому растет ясколка кучно, веником. Один стебелек камни прижмут, срежут. Пучок уцелеет. Под камнями стелются ползучие корневища. Направлены все больше вверх по склону. Сначала не могли понять: почему именно вверх? Почему не во все стороны одинаково? Причем у других растений на осыпях корни направлены вверх.

Расти вверх корни особенно не стремятся. Но осыпь, сползая вниз, увлекает за собой на ней кустики. Корешки этих кустиков прочно заякорены в слое грунта, по которому ползет осыпь. Под грузом навалившихся камней корни оттягиваются вниз, живые части засыпаются щебнем. От корней отходят новые побеги, и ниже по склону на них вырастают новые кустики. Так шаг за шагом кустики возникают все ниже и ниже по склону. А старые корни оказываются по отношению к ним все выше и выше. Так создается иллюзия роста корней вверх.

В конце концов, когда кустиков на осыпи появится много, они начнут притормаживать каменный поток. И тогда на чуть успокоившейся осыпи поселяются другие травы. Среди них тоже есть и гвоздичные. Чаще песчанки. Они еще больше тормозят движение щебня. И наконец, под их защитой поселяются так называемые плотинные растения, которые окончательно пришпиливают осыпь к тому грунту, по которому она едет.

А теперь попытаемся взглянуть на связь гвоздичных с камнями с другой стороны. Проживая на камнях, растение вынуждено питаться тем, что камень дает. И поневоле запасать, накапливать в себе то, чем он богат. Некоторые гвоздичные накапливают так много олова, меди, селена, что по ним стали искать рудные месторождения. Геологи, проводившие разведку в Рудном Алтае, заметили, что на местах старых демидовских разработок медной руды постоянно встречаются кусты качима Патрэна. Качим виден издалека: полуметровой высоты, как воткнутый в землю букет сияющих розовых цветков. Стебель спирально перекручен и уходит по трещинам далеко в глубь горной породы. Листья сизые, узкие, как у всех гвоздичных, сидят супротивно.

Попробовали выяснить, как привязан качим Патрэна к медной руде. Нанесли на карту очертания рудных залежей. Потом пометили точками кусты качима. Все точки совпали с рудными телами. Теперь качим стал надежным индикатором медных руд.

Птичья гречишка

Сто лет назад преподаватель Казанского университета Н. Леваковский обратил внимание на птичью гречишку — травку, заполонившую университетский двор. Он хорошо знал это растение. Гречишка застилала своим густым ковром городские площади и сельские улицы. Даже на проезжих дорогах ухитрялась разрастаться между колеями от колес и тропинкой, протоптанной лошадиными копытами.

И всегда удивляла своей стойкостью. Там, где толклось очень много народа, иной раз ей уступал даже такой признанный спутник человека, как подорожник. А ведь если сравнить эти две травки, то у подорожника много таких качеств, которых нет у гречишки. Он точно специально сконструирован для топтания. Листья у подорожника розеткой распластаны по земле. Пластинка листа как резиновая. Наступишь, ничего ей не сделается. Стебель, правда, торчком, но если сломается, тоже не очень страшно. Наши обычные подорожники: большой и средний — многолетники, проживут год-другой и без семян.

Гречишка однолетник. Каждый год ей приходится начинать сначала. Стойкость гречишки в множестве стеблей. И в их конструкции. Стебли у нее полулежачие. Они как пружины. Надавил — прижмутся к почве, прошел — и тотчас приподнялись. Листочки хоть и нежные, но, попадая между гущей стеблей, они не страдают, как ни наступай. Мелкие, зеленоватые, с розовым краем цветки надежно упрятаны в раструбы листьев. Их сразу и не заметишь, пока не станешь на колени и не приглядишься.

Все это Леваковский знал. Его удивило другое. В университетском дворе была клумба, где ежегодно высаживали цветы. Однажды не посадили. Немедленно на клумбе поселился сорнячок клоповник и на следующий год заполонил ее. Гречишка появилась на клумбе только на третий год и то отдельными былинками. Видимо, соседство клоповника ей мешало.

Чтобы проверить, так ли это, Леваковский взял два цветочных горшка, набил землей и посеял семена гречишки и других растений с университетского двора. В одном горшке землю утрамбовал, в другом оставил рыхлой. На уплотненной почве гречишка обогнала все другие травки и вскоре осталась одна, пышно цвела и плодоносила. В другом горшке разрослись злаки и одуванчики, а гречишка исчезла. Тогда он посеял только гречишку и клоповник. Состязание между сорнячками на рыхлой почве закончилось победой клоповника, на уплотненной — превосходством гречишки. Какие только варианты сражений между гречишной и клоповником не изобретал преподаватель! На уплотненных почвах поле битвы всегда оставалось за гречишкой.

Прошло сто лет, а гречишка все еще хранит множество нераскрытых тайн. Что смогли выяснить? Что удачливость гречишки зависит еще и от обилия семян. Цветет и плодоносит она все лето, пока не засохнут ее листья и стебли. Правда, и потребителей много. Одни только мыши запасают на семью по 2 килограмма гречишной крупы. В трудное время мышиные норы разрывали и пользовались запасами. Каша получалась не хуже, чем из ядрицы.

Мелкие цветки гречишки устроены неодинаково. Те, что распускаются в начале лета, самоопыляются. У более поздних цветное вырастают такие длинные пестики, что свои тычинки их опылить не могут. Требуется перекрестное опыление. Оно идет плохо, и плодиков во вторую половину лета вырастает мало. Возникает вопрос: чем выгодно гречишке самоопыление, если оно дает менее жизнестойкое потомство?

Другая неясность — с плодами. Плоды тоже разные. Одни короткие и широкие, другие длинные. Короткие вырастают из короткотычиночных цветков, длинные — из длиннотычиночных. В чем причина разноплодности, еще неясно. Заметили, что длинные прорастают быстрей, чем короткие. Может быть, это способ растянуть период прорастания? А может быть, нужно для чего-то еще?

Кустарник на перепутье

Джузгун — дитя пустыни. И, как всякое дитя, он разборчивый и привередливый. Я встретил его в Каракумах. Искал на сыпучих барханах, на подвижных песках не нашел. Искал на закрепленных, тоже не обнаружил. Джузгуну нужно, чтобы песок был только чуточку закреплен, так, самую малость. Лучше всего, если вначале поселится на песке тощий злак селин. Редкие кустики селина дернины не дают, но песок немного укрощают. Это и нужно джузгуну.

Но вначале о самом кустарнике. Невысокий, в рост человека или пониже. У некоторых видов есть листья, другие совсем безлистны. Тогда их роль выполняют зеленые веточки, как у саксаула. Зрелые деревянистые ветви, которые не опадают, покрыты блестящей красноватой корой, за что кустарник получил имя прекрасно-ветвистого, по-латыни каллигонум. Корни одеты в прочные пробковые чехлы. Иначе в Каракумах нельзя: ветер может выдуть песок, и тогда солнце сожжет нежный корешок. Пробка — надежная защита, и на любом солнцепеке корешки в безопасности.

Плодики у джузгунов — верх совершенства. В особенности у каракумского джузгуна — голова медузы. Сам плодик невелик, с горошину, но весь ощетинился ветвистыми рыжими щетинками. И в таком виде все сооружение величиной с грецкий орех оказывается ажурным, как перекати-поле. Некоторые считают его похожим на медузу, другие на мочалку, которой моются в бане.

Во всяком случае, джузгунов плодик — создание весьма эфемерное, воздушное, невесомое. Дунь — и исчезнет. И действительно, дунет ветер в конце октября, и сотни рыжих плодиков мчатся по пескам Каракумов, как крохотные перекати-поле. И если на пути не возникнет преграда в виде селина, неизвестно, как далеко проследуют. Если же местность зарастет травами, плодики никуда не умчатся, останутся под родительскими кустами, что для вида тоже невыгодно. Так что привередливость джузгунов имеет некоторые основания.

Происхождение ажурного плодика долгое время было загадкой, пока профессор М. Попов не обратил внимание на то, что не у всех видов этого рода плоды одинаковы. Такие, как у головы медузы, только у тех, что обитают на песках. По ветвистости щетинок оказалось возможным даже определять заочно, на каких песках растут джузгуны. Чем ветвистее щетинки, тем подвижнее пески! Если живут не на песках, то щетинки превращаются в крылышки.

Но вот однажды М. Попов обратил внимание на особый вид джузгуна — каллифизу, который растет в каменистой пустыне — гаммаде. Плодики у каллифизы, как и у головы медузы, только вдобавок обтянуты сверху тонкой пленкой. Образуется легкий, невесомый баллончик. Ветвистые щетинки поддерживают упругую пленку, а в центре, как обычно, лежит плодик. Здесь же, в гаммаде, Попов обнаружил еще одно уникальное растение — селитрянку, у которой вместо обычных сочных ягод были почти такие же сухие баллончики, обтянутые пленкой. Внутри находилось семя. Видимо, уход селитрянки с влажных морских берегов в каменистую пустыню вызвал такие пертурбации в плодах.

Мелькнула соблазнительная мысль: уж не считать ли джузгуны с баллончиками родоначальниками всех этих видов этого рода? Если расставить в единый ряд все виды джузгунов, то получится очень стройная система. Первым в ней будет джузгун с плодами-баллончиками, затем пойдет голова медузы с ажурным плодиком без пленчатой оболочки. В процессе эволюции щетинки теряли ветвистость, срастались друг с другом и превращались в крылышки. Так возникли крылатые плодики.

По аналогии с селитрянкой можно предположить, что и у джузгунов плоды тоже когда-то были ягодами, сочными и сладкими. Потом стали сухими, но от ягод остались жилки — связки сосудов. Точно так же в тыкве люффе съедобная ткань, очень вкусная, постепенно по мере созревания высыхает. Потом разрушается, и остаются одни ниточки проводящих сосудистых пучков. Получается мочалка, которой мы моемся в бане.

Но вернемся к плодикам головы медузы. Когда они останавливаются возле кустика селина, то прорастают. Число всходов у джузгуна не очень велико. Но это к лучшему. В пустыне иметь густые щетки всходов — вещь опасная. Чем гуще возобновление, тем больше надо всходам воды. У черного саксаула так и бывает. И у черкеза рихтера. Но густой молодняк их уже в начале мая почти нацело погибает. Редкие всходы головы медузы сохраняются.

Со временем под защитой джузгунов вырастает саксаул. Тогда джузгун начинает хиреть и засыхает, чтобы вновь появиться там, где на песке закрепились тощие кустики селина. Джузгун выглядит в пустыне этаким временным жителем, кустарником на перепутье между голыми подвижными песками с селимом и закрепленными с саксаулом. Но за свою короткую жизнь джузгун выполняет еще одно доброе дело — улучшает почву. Его веточки, как и у многих других гречишных, содержат кислый сок. Кислые растворы, опадая, промывают почву и освобождают ее от избытка щелочей.

Морской виноград

Когда Колумб после блужданий по океану добрался наконец до берега Нового Света; первым растением, которое он увидел, было небольшое деревце с крупными, толстыми голубоватыми листьями, росшее на соленом песке возле воды. С ветвей свешивались тяжелые и длинные гроздья пурпурных ягод. Колумб сорвал гроздь и съел. Ягоды были кисло-сладкие. Внутри каждой крупное семечко. После долгой безвитаминной диеты они показались Колумбу необыкновенно вкусными.

Так ли было на самом деле, утверждать нельзя, но специалисты считают, что должен был Колумб увидеть морской виноград кокколобу на морском берегу. Основания для такого утверждения весьма солидные. Во-первых, кокколоба постоянный житель морских побережий тропической Америки. Он растет на Бермудских островах и по всей Вест-Индии. На континенте от северной Мексики до Колумбии и Венесуэлы. Куда бы ни причалил Колумб, он везде мог его встретить. Во-вторых, кокколоба растет у самой кромки воды. Не только красные ягоды бросаются в глаза, но и торчащие, как у живокости, длинные узкие кисти белых цветков, запах которых разносится далеко вокруг. В-третьих, кокколоба цветет и плодоносит круглый год, так что, когда бы ни пришвартовался открыватель Америки, в любое время года его ждали и плоды и цветки. Пройти мимо них он просто не мог!

И сейчас морской виноград в ходу среди жителей жаркой Вест-Индии. На рынках красные ягоды продают в конических пакетах, свернутых из больших округлых листьев кокколобы, у которых ширина больше длины.

А теперь вдумайтесь, не напоминает ли вам кокколоба сладкие плоды современной селитрянки Шобера, растущей на соленом песке по каспийским берегам? Есть нечто общее, правда?