Мир растений: Рассказы о саксауле, селитрянке, баобабе, березах, кактусах, капусте, банксиях, молочаях и многих других широко известных и редких цветковых растениях

Ведущее семейство — миртовые: 3500 видов. Возглавляют его эвкалипты 600 видов. Почти все выходцы из Австралии. Другие члены семейства расселились по тропикам и субтропикам разных частей света.

Эвкалипты создают особый ландшафт в Австралии и растут в разных условиях: в полупустынях и во влажных дождевых лесах то многоствольными кустами, то гигантскими деревьями. Душистые листья содержат эфирные масла. Загораются легко. Эвкалиптовые леса выгорают иногда миллионами гектаров. Восстанавливаются после пожара быстро. Гари и вырубки способны захватывать и некоторые другие миртовые.

Семейство ризофоровых. Его представители живут в приливно-отливной полосе. Спасаются там от конкуренции других растений. Способность жить лицом к лицу с морем обеспечивается рядом специальных приспособлений: ходульными корнями, выделением солей через листья, живорождением.

В связи с застройкой тропических побережий существование ризофоровых вызывает тревогу.

Семейство лецитидиевых — тропические гиганты. Образуют леса внушительного вида. У деревьев и плоды (орехи) гигантские. В потребителях орехов недостатка нет. А возобновление у лецитидиевых слабое. Обитают в Южной Америке. 450 видов.

Семейство онагриковых (500 видов) расселилось по всему земному шару, в умеренном поясе обоих полушарий. Есть очень агрессивные виды, молниеносно, хотя и ненадолго, захватывающие гари и вырубки. Другие виды легкоранимые. Исчезают из нарушенных лесов незаметно и быстро. Онагриковые — чаще травы, но есть и небольшие деревья.

Ни на суше, ни на море

На берегах тропических морей, там, где отлив обнажает илистое дно, растут мангры — леса, не похожие ни на какие другие древесные насаждения мира. Во время прилива мангры стоят в воде по самые кроны. Кажется, будто произошло великое наводнение и затопило тропический лес. Когда, повинуясь лунным силам, океан отхлынет, видно, что все кроны начинаются как раз там, куда может дойти вода. Как парикмахер, вода подстригает деревья на одном уровне.

В мангровых зарослях множество разных пород деревьев. У каждого свои приспособления к необычной жизни на зыбком, илистом дне. Все они боятся прибоя и поселяются только в защищенных от сильных волн устьях рек и заливах. Одни боятся больше, другие — меньше. В передовых рядах, лицом к лицу с морем, обычно растет ризофора, «красный мангр» — самое известное из мангровых деревьев.

Во время отлива кажется, что деревья ризофоры стоят на ходулях. Будто волнами вымыло всю почву из-под корней, и ствол парит в воздухе на высоте нескольких метров от земли. Ствол редко стоит прямо, чаще наклонен или вообще балансирует на ходульных корнях почти горизонтально. Создается иллюзия огромного насекомого, топающего множеством тонких ног по илистому дну.

Ходульные корни, однако, крайне необходимы, и без них не обойтись. Это надежные подпорки в трудной приливно-отливной ситуации. Листья, пучками растущие на концах ветвей, как бы уменьшенные копии листьев нашего домашнего фикуса: кожистые, толстые, вечнозеленые. Словно растут в местах, где мало влаги и ее нужно беречь. Но ризофора и в самом деле вынуждена экономить влагу. Причину найти нетрудно. Вода соленая, и чем больше поглощают ее корни, тем больше солей потребляет дерево. Даже при строжайшей экономии воды избыток солей приходится удалять. Для этого на нижней поверхности листьев есть железки, которые выводят соли. А дождь смывает соль в море.

Самое замечательное у ризофоры — плоды. Прорастают на ветвях. Всходы несколько месяцев висят на дереве, раскачиваясь под порывами ветра. Корешок вместе с частью стебля тяжелый, длинный, в четверть метра длиной и больше. Если ветер сбросит вниз незрелый плод, который не пророс, он утонет и пропадет. Проросший плод-сеянец, падая в грязь во время отлива, втыкается острым корнем и заякоривается прочно, волна его не смоет. Если же упадет во время прилива в воду, будет плавать, пока не уйдет вода. Если вода унесет с собою — будет плавать день, неделю, месяц. Может и три месяца плавать и останется живым. Только на четвертый месяц потонет.

От того, как и в каком положении плавает сеянец, зависит его дальнейшее благополучие. Если стоя, корнем вниз, солнце опаляет нежную почку стебелька, и сеянец гибнет. Если малютка дрейфует, «лежа на боку», почка охлаждается водой, и катастрофы не происходит. В таком положении сеянец мог бы уплыть далеко и даже переплыть океан. Но это займет слишком много времени, по крайней мере больше трех месяцев. Поэтому ризофора не может перебраться по воде ни из Азии в Америку, ни из Америки в Азию. И хоть на обоих континентах есть своя ризофора, они непохожи друг на друга. Американскую называют ризофора мангле, азиатскую — ризофора мукроната. Только в одном месте две ризофоры встретились — на островах Фиджи.

Заметив азиатский и американский виды вместе на островах Фиджи, X. Гаппи обнаружил, что они растут не вперемежку, а обособленно друг от друга. Мангле куртинами сама по себе, мукроната группами, тоже отдельно. Фиджийцы рассказали ботанику, что, кроме этих двух, на островах встречается еще и третий вид ризофоры, который они называли «селала», что по-фиджийски означает «дерево пустых цветков».

Гаппи тотчас же помчался разыскивать селалу. Найти ее оказалось нетрудно. Деревья нового вида выделялись своим несравненно более крупным ростом. Американская ризофора в высоту достигала 3–4 метров, азиатская 7–8, а селала возвышалась на 10 и даже 12 метров. Листья селалы были гораздо темнее, выглядели более здоровыми и крепкими. Словно росла она на особенной, плодороднейшей почве. Замечательно, что и селала встречалась тоже группами, как ее сородичи, и с ними не смешивалась.

Но самое непонятное было то, что под деревьями селалы совершенно нет молодых сеянцев, тогда как под другими видами ризофоры их сколько угодно. Не видно и плодов на ветвях. У ризофоры всегда плодов что елочных игрушек. У селалы ни одного. Цветов, однако, множество. Пыльца в них есть и завязь. Все как полагается. Тут Гаппи вспомнил, что селала — значит «пустые цветки». Видимо, опыления не происходит, и цветки пропадают зря. Гаппи попытался опылить цветки принудительно. Но без успеха. Тогда он взял пыльцу с американской ризофоры и нанес на пестик селалы. Но и в этом случае плод не завязался.

Как же размножается селала, откуда она берется, если не может обеспечить себя потомством? И как ей удается образовать такие густые куртины, что иной раз сквозь них и продраться нельзя? Что касается второго вопроса, то его удалось разрешить сравнительно быстро. Деревья селалы размножаются вегетативно. От ветвей отходят воздушные корни, спускаются в ил, укрепляются там и превращаются в ходульные. Постепенно связь с материнским деревом прерывается, старый ствол сгнивает, а молодой продолжает расти самостоятельно, со временем давая жизнь новому экземпляру селалы.

Но откуда взялся первый экземпляр? Он должен был вырасти из семени, а откуда взялось семя, если на деревьях не созревает ни одного плода? Гаппи предложил денежную награду тому, кто принесет хоть один плод селалы. Фиджийцы обещали поискать, но никому это не удалось. Тогда Гаппи вместе с фиджийцами начал внимательно изучать молодняк под деревьями азиатской и американской ризофор. Что касается последней, то сеянцы ее были точной копией материнских деревьев. А под азиатской — двух сортов. Одни напоминали материнское растение, другие — селалу! Вытащив из грязи несколько сеянцев селалы, обнаружили, что корни у них были красными, как у мукронаты. Значит, сеянцы селалы возникали из плодов азиатской ризофоры.

Молодые сеянцы ризофор очень нравятся крабам, которые с удовольствием закусывают ими, проводя естественное изреживание природных плантаций. В естественных загущенных зарослях эта мера хороша и полезна. Но на плантациях, где ризофору выращивают искусственно, крабы производят настоящий разгром. На Филиппинах догадались, как избавиться от нежелательных посетителей. Перед посадкой сеянцы слегка подсушивают в тени. Такие сеянцы крабы бракуют, и посадки удаются лучше.

Жизненный путь ризофоры сложен и труден. Новые территории она захватывает с помощью сеянцев, которые плавают «на боку». Они укрепляются где-то далеко от родительского дерева и образуют новую заросль на океанском берегу. Со временем заросль становится гуще; из сеянцев, которые падают с плодоносящих деревьев, вырастают новые экземпляры. На деревьях образуется все больше ходульных корней. Они переплетаются так густо, что пробраться через заросль можно, лишь выполняя акробатические трюки. Между ходульными корнями набиваются остатки растений и животных и разный хлам, который приносит море. Волны переслаивают это илом, и год за годом слой земли становится выше, пока не поднимется настолько, что ризофора окажется на суше.

Тогда это дерево начинает расти хуже. Да и сеянцы, падая на твердую землю, уже не находят там условий для жизни и гибнут. Оставшись без потомства, ризофора постепенно исчезает. Но она выполнила свою роль, отвоевала у моря часть его территории, которую теперь можно использовать для посевов риса или занять лугом.

Но в природе место отмирающей ризофоры занимает другое дерево — белый мангр авиценния. Ризофора растет там, где дважды в день приходит прилив. Авиценния — только там, куда достигают сизигийные приливы: приливы самых высоких уровней, которые бывают редко, только когда Солнце, Земля и Луна выстраиваются на одной линии. Грунт здесь уже не такой зыбкий. Тут ходульные корни-подпорки дереву не нужны. Но почва все же очень сырая, в ней мало воздуха. Корням в почве воздух нужен. Авиценния выходит из затруднительного положения, высылая от этих корней вверх особые отростки — пневматофоры. Они кажутся кольями, перевернутыми вверх ногами. Их так много, что двигаться по такой утыканной кольями земле еще труднее, чем продираться сквозь решетку ходульных корней ризофоры. Нет у авиценнии и живородящих плодов. Они ей и не нужны.

Высочайшие из цветковых

Мы не знаем, кто первый измерил эвкалипты, поразившись их фантастической высоте. Но почти каждому известно: эвкалипт — высочайшее из деревьев. Его сравнивают с пирамидой Хеопса, со Страсбургским собором, с мамонтовыми деревьями Северной Америки. Если цифра верна, то эвкалипт выше этих памятников, выше всех растений мира. Только никто не может сказать, где найти такой эвкалипт.

Подозревают, что во всем виноват знаток австралийской растительности Ф. Мюллер. Сто лет назад он поведал миру о рекордистах среди эвкалиптов и дал их точный адрес. Первый, 147-метровый гигант обнаружили у подножия горы Боу-Боу в 91 миле от Мельбурна, второй — 152-метровый — в истоках рек Ярры и Литробы. Впоследствии Мюллера часто осуждали за то, что он сам туда не съездил и не измерил высочайшие деревья Земли, хотя написал солидный труд «Эвкалиптография» в 10 частях, которую печатали целых пять лет. Правда, Мюллер назвал точные фамилии своих корреспондентов и считал, что их профессиональный опыт и рассудительность дают гарантию от ошибок. Но вторично найти эти деревья не удалось, хотя их искали сто лет.

Чтобы выяснить истину, в 1888 году объявили конкурс. Денежная награда в 120 фунтов стерлингов была обещана тому, кто найдет 120-метровый эвкалипт (150-метровый уже не надеялись отыскать!). К желанной цели ближе всех оказался австралийский ботаник А. Ховитт. Он отправился в урочище Джипсленд в штате Виктория, которое славилось высокими эвкалиптами, и обнаружил дерево высотой 106 метров. Через сорок лет конкурс повторили. На этот раз требования снизили до 100 метров. Но уже и такого дерева не нашли. Правда, вспомнили, что в 1918 году сотрудник лесного департамента штата Виктория А. Харди называл цифру 114 метров, но оговаривался, что записал ее по памяти.

Споры вокруг эвкалиптов и разнобой цифр в свое время так смутили Жюля Верна, что он из осторожности преуменьшил высоту эвкалипта до 60 метров, что, конечно, явно ниже возможностей этой древесной породы. Совершенно неожиданно в 1950 году встретили и сфотографировали (жаль, что Мюллер этого не сделал!) эвкалипт высотой 97,8 метра. Знаменательно, что нашли его на той же горе Боу-Боу, у подножия которой измерял 150-метровый великан корреспондент Мюллера землемер Д. Робинзон сто лет назад.

Итак, подведем первый итог. Сегодня известные австралийцам эвкалипты немного не дотягивают до 100 метров и, следовательно, не являются высочайшими деревьями мира, уступая хвойным — мамонтовым деревьям Северной Америки. Но все же эвкалипты — самые высокие из цветковых растений. Однако не будем столь категорично отрицать факт былого существования 150-метровых гигантов. Хотя мы и не имеем точных данных, что они были, но и не можем утверждать, что их не было. За сто лет их вполне могли срубить.

В 1939 году в Австралии выгорело два миллиона гектаров лучших эвкалиптовых лесов. Среди них могли погибнуть и нужные нам гиганты. В связи с этим стоит вспомнить, что совсем недавно известный лесовод Э. Менинджер сообщил о 120-метровой акации из Южной Африки, которая была точно измерена. Она сгорела. Что же касается эвкалипта с горы Боу-Боу, то если он на склоне достиг высоты 100 метров, то у подножия горы, на более плодородной почве вполне мог вырасти гораздо более крупный ствол.

Но оставим в покое гигантов. Их не так много. И растут они только там, где ощущается влажное дыхание океана. Австралия же в основном страна сухая, а поэтому и средний австралийский эвкалипт не выше нашей средней сосны. Метров 20–30 или того меньше. Ни в окрестностях Мельбурна, Сиднея, ни в столице Австралии Канберре, которая стоит в гуще эвкалиптовых лесов, ни в жарком Брисбене — нигде высоких эвкалиптов не встретишь. Я, по крайней мере, не видел, хотя по лесам ходил. В австралийских пустынях эвкалипты становятся кустарниками.

Увлечение поисками эвкалиптов гигантских размеров имело далеко идущие последствия. Широкая публика стала думать, что всякий эвкалипт — высочайшее дерево. А то, что они разные и что их в Австралии 522 вида, многим и в голову не приходило. И кое-кому за это пришлось жестоко поплатиться. Незнание этой истины в свое время принесло американцам массу разочарований.

Началось с того, что в половине прошлого столетия в Калифорнию завезли душистые семена эвкалипта и некто У. Уокер посеял их на своем питомнике в Сан-Франциско Дерево, казалось, было создано для сухого калифорнийского климата, росло быстро. Но в те годы в Калифорнии шумела золотая лихорадка, и новое австралийское дерево почти никто не заметил.

Наступил 1904 год. Золотой бум стал стихать. Предприимчивые дельцы начали поиски нового объекта для наживы. Вспомнили об эвкалипте. К тому времени по Америке пронесся слух, что запасы дуба в лесах подходят к концу. Эвкалипт на родине называли австралийским дубом. Его древесина отличалась необыкновенной прочностью и нарастала гораздо быстрее, чем у дуба. Бизнесмены быстро оценили перспективу. Начали лихорадочно скупать пустующие, бросовые земли по 15 долларов за акр. Сажали там эвкалипты и продавали в двадцать раз дороже. Покупателям внушали: эвкалипт растет быстро, за десять лет на 25 метров. Через десять лет древесина станет вдесятеро дороже. Не жалейте ваших сбережений, и вы обеспечите себе спокойную и сытую старость. И себе, и своим детям, и внукам!

Эвкалиптовый бум длился меньше, чем золотой. Всего восемь лет. А затем американцы узнали: в Калифорнию завезли не тот эвкалипт, который нужен. Голубой эвкалипт, именуемый по-латыни «глобулюс», растет очень быстро (потому-то и завезли!), но древесину дает посредственную. Дуб она не заменит.

Можно, конечно, исправить положение. Выписать саженцы нужного вида. Посадить заново. Но и эта мера не решит проблемы. Дубово твердую древесину этот вид дает не раньше, чем в сто лет! А тут еще на востоке разведали большие запасы дубовых лесов…

Но дело сделано. На бросовых землях эвкалипты закрепились твердо. Прибавляли в росте по два с половиной метра в год. Впервые в истории голые калифорнийские холмы покрылись лесом. Прошло несколько лет, и к новым лесам привыкли. И многие стали считать, что они росли в Калифорнии всегда. И что эвкалипт — местная древесная порода. Совершенно неожиданно выяснилось, что эти леса могут сослужить большую службу. Но не древесиной. С тех пор, как появились злополучные посадки, климат вроде бы стал влажнее, хотя дождей выпадало столько, сколько и раньше. Новые деревья собирали влагу туманов, отдавая ее земле.

Происходит это так. Волны тумана катятся с океана на калифорнийский берег. Раньше, не встречая препятствий, они ползли по холмам и рассеивались. Теперь на пути их оказались эвкалиптовые листья. Они точно специально созданы для того, чтобы вычерпывать влагу из воздуха. Длинные и узкие, как у ивы. Жесткие, как у дуба. Кривые, как турецкая сабля. На конце острие-капельница. Отличаются от ивовых еще и тем, что висят вертикально вниз, чтобы не так жгли солнечные лучи. Висят совершенно свободно, покачиваясь под дуновением морского бриза.

У наших деревьев листья никогда так вертикально вниз не висят. И к ветвям прикреплены более жестко. У молодых эвкалиптов листья тоже словно пришиты и не болтаются, но с возрастом это проходит.

Когда светит солнце, блики его пробегают по кроне, создавая совершенно фантастическую игру света и тени. А когда ползет туман, листья становятся мокрыми, и влага стекает, падая вниз монотонным дождем. Из тумана деревья выцеживают ни много, ни мало, а 250 миллиметров влаги, половину обычной калифорнийской нормы! Уровень грунтовых вод повышается.

Но эвкалипты могут и понижать уровень грунтовых вод, выкачивая влагу из почвы. Когда понадобилось осушать болота нашего Закавказья, стали сажать эвкалипты. Малярийный Адлер на Черном море, который называли Долиной Смерти, после посадки эвкалиптов стал здоровым и процветающим. А сами деревья украсили черноморский пейзаж. Избавились от малярии с помощью эвкалиптов и в Италии. Многие итальянцы даже стали считать, что малярийный комар не выносит запаха эвкалиптового листа и, чуть сядет на лист, погибает. Пришлось провести специальные наблюдения. Комары благополучно сидели на листьях, и пары эфирного масла, которые из них выделялись, насекомых ничуть не беспокоили.

В Эфиопии эвкалипты сыграли славную роль в истории государства. В тех малолесных краях приходилось не раз переносить столицу с места на место из-за того, что жители слишком быстро вырубали на дрова окрестные леса. Когда столица прибыла в то место, где находится сейчас, эфиопской императрице больше не захотелось менять адрес. У нее на то была своя причина: возле Аддис-Абебы находились минеральные воды. Один из советников предложил посадить вокруг города леса из деревьев, которые росли бы быстрее, чем их вырубали. Эвкалипт в то время уже завезли в Африку. Его посадили вокруг АддисАбебы, и больше с дровами не бедствовали.

Сажали эвкалипт и в Южной Африке, в Натале. В пустынных местах, где, кроме колючих акаций, почти никаких деревьев не росло, он оказался настоящим благодеянием для местных птиц. Засухи постоянно посещали Наталь, и птицы в это время очень бедствовали. Они ухитрялись собирать даже капли росы, оседавшей по утрам на листьях трав и кустарников. Иногда немного нектара находилось в цветках алоэ.

Вначале птицы не обратили на эвкалипты никакого внимания. Тень дает слабую, от солнца спасает мало. Ветви его круто идут вверх, и на них не очень удобно размещать гнезда. Но цветки австралийского дерева переполнены нектаром. Когда птица садится на ветку и она вздрагивает, во все стороны летят сладкие брызги. Не заменить этого нельзя. И постепенно птицы начали знакомиться с новым деревом. Даже те пернатые, которые никогда не употребляли в пищу нектар, постепенно освоились и стали завсегдатаями эвкалиптовых плантаций. Правда, на это потребовалось двадцать лет.

Первыми освоили нектарный промысел ярко-желтые ткачи и черноголовые иволги. За ними потянулись и другие птицы. И хотя у ткачей короткий клюв, совершенно не приспособленный к добыванию нектара, у эвкалипта столько сладкой жидкости, что можно пить без особой сноровки. Когда в 1946 году наступила семилетняя засуха и жаркие ветры высушили даже капли росы на листьях, эвкалипты остались почти единственным источником влаги.

На рассвете, как только встанет солнце, тысячные стаи ткачей рассыпаются по кронам, с шумом и гамом собирая обильную дань. После этого тушки ткачей надолго пропитываются медовым ароматом. Пчелы тоже не упускают случаи сделать запас меда, но люди эвкалиптовый мед не любят — слишком уж ароматичный, прямо как одеколон! Однако птицам он не вредит, они быстро нагуливают жир и имеют здоровый, упитанный вид.

Нa родине, в Австралии, самый полезный для животных эвкалипт марри. Растет в каждом школьном дворе. Медом снабжает не только птиц и пчел, но и ночных посетителей — медовых опоссумов, сумчатых зверьков. Деревянистые плоды — достояние попугаев. Живут они тут же, в густых сучьях. А под корнями марри находит убежище дикий сумчатый кот чудич. Он крадет кур и за это почти полностью истреблен. Из-за чудича едва не пострадал и сам марри.

Листья эвкалиптов жесткие, как жесть. Однако ими с удовольствием питаются опоссумы и сумчатый медведь коала. Коала никакой еды, кроме эвкалиптовых листьев, не признает. И даже не всякий вид эвкалипта ему годится, а только 10–20 видов. Поэтому ни в одном зоопарке мира, кроме австралийских, конечно, коалу встретить нельзя. Хорошо еще, что эвкалипты — вечнозеленые деревья и не оголяются, а то пришлось бы мишке поститься или переходить на другую пищу.

Эвкалипты остаются вечнозелеными даже высоко в горах, в Викторианских Альпах, где выпадает снег. Там растет снежный гам («гам» — эвкалипт, дословно — «камедь») — корявое деревце с раскидистой кроной, тонкой белой корой и белыми цветками. Когда выпадает снег, у снежного гама часто обламываются ветви. Когда нет снега, летом под деревом все равно бело от опавших цветков и коры.

Соблюдая истину, нужно сказать, что недавно отыскали несколько листопадных эвкалиптов. Растут они на жарком севере и сбрасывают листву не от холода, а от жары. Те же, что заполняют громадные пустыни в центре Австралии, сохраняют вечнозеленость, хотя и расплачиваются за недостаток влаги.

Расплачиваются ростом. Они карлики, два-три метра высотой. Рост, прямо скажем, для эвкалипта оскорбительный, компрометирующий эту древесную породу. Таких карликов 130 видов. Есть, конечно, и немного повыше, но высоких деревьев нет. Называют их «малли». Они образуют густые заросли вперемежку с такими же низкорослыми акациями.

Когда-то заросли малли сдержали порыв путешественника К. Лейхгардта, который в 1844 году попытался пересечь Австралийский континент. В гуще эвкалиптов Лейхгардт растерял все снаряжение, остался без лошадей. Волы, продираясь сквозь кусты, разорвали мешки с продуктами. Луч солнца едва достигал земли, а почва была покрыта упавшими стволами.

В таких плотных зарослях опасны пожары. Но малли быстро восстанавливается после пожара. Через два-три года уже цветет и дает плоды. Сколько пожары ни выжигают малли, заросли становятся только гуще. Некоторые считают даже, что устойчивость к огню у малли беспредельна. Это, конечно, преувеличение. Малли спасает лишь удачная конструкция дерева. Стволов у малли не один, а несколько. Все они выходят из громадного деревянистого лигнотубера — клубня, наполненного крахмалом.

Пытались проверять: сколько пожаров может выдержать малли? Имитировали пожар обрезкой. Шла обильная поросль. Выбирали один побег и срезали его почти на уровне земли. От пенька появлялись новые побеги. Не давали им разрастаться и через неделю снова скашивали. И так раз, два, три, пять, десять, двадцать. Изуродованное, искалеченное деревце продолжало с завидным упорством отстаивать свое право на жизнь. Беднягу обрезали 26 раз. Это все равно, что он выдержал бы за лето 26 пожаров! За четыре месяца, что его обрезали, малли дал 270 побегов от одного пенька. А пеньков на одном лигноклубне не один, а несколько. Когда исследователи пришли, чтобы обрезать деревце в 27-й раз, малли был мертв, он истощил все запасы крахмала.

Австралийские фермеры, расчищая заросли малли под пастбища, действовали огнем и мечом, выжигая деревца и срезая их ножом бульдозера. Они прикатывали вырубки тяжелыми катками, какими прикатывают асфальт. Но малли возобновлялся и в таких ужасных условиях. Наконец, недавно изобрели специальное противоэвкалиптовое ружье, стреляющее отравленными пулями. Теперь с малли будет покончено. И деревца, удивляющие мир своей несравненной стойкостью, уступят место чахлой траве.

В живом гробу

Побережья Северного острова Новой Зеландии перед Новым годом в середине декабря пылают алыми красками; цветет метросидерос — рождественское дерево, сородич эвкалипта, который как бы заменяет его на этой далекой земле. Новая Зеландия не избалована яркими цветками. Метросидерос — исключение. Своей окраской цветки обязаны тычинкам, которые собраны густыми пучками, как и у эвкалипта. Венчики невзрачны и рано опадают.

Листья метросидероса мелкие, снизу сизые, как у сибирского кизильника, только более острые и овальные. Корявый, метров 20 ствол отливает сталью. Часто растет по крутым скалам, и тогда крона нависает над прибрежным галечником, а длинные корни ползут по камню, закрепляясь в щелях. Корни доходят до самой воды, и их окатывает солеными брызгами океанский прибой. Кроме этих, обычных, у метросидероса есть и другие корни, назначение которых еще не выяснено. Они вырастают на нижних толстых сучьях красной бахромой, свисают вниз длинными космами, но земли не достигают. Одни считают, что это признак старости дерева, что воздушные корни образуются «на всякий пожарный случай». Другие полагают, что черпают влагу из воздуха, если обычные корни выйдут из строя, закупорившись морской солью.

Рождественских деревьев в Новой Зеландии несколько. Самый могучий из них — метросидерос крепкий, по-местному — северный рата. Свою карьеру рата начинает по-разному. Все зависит от того, куда упадет его семечко. Может вырасти могучее дерево в 30 метров высотой, гроза всех лесных деревьев. А может вырасти только жалкий куст, распластанный по земле.

Если семечко проросло на земле, судьба раты предрешена. Будет куст. Без ствола. Если же птицы возьмут на себя труд занести семечко раты на вершину хвойного дерева дакридиума, то тут метросидерос покажет, на что способен. Едва проклюнувшись из семечка, всход шлет вниз воздушные корни. Они постепенно крепнут, превращаясь в подобия стволов. Корни-стволы стелются по стволу растения-хозяина. От них отходят боковые ветви, обнимающие хозяйский ствол. Ветви срастаются с другими стволами и между собой, пока дакридиум, приютивший коварного нахлебника, не окажется в решетчатом футляре. Футляр тесен. Он сжимается год за годом, подобно кольцам гигантского удава, и душит хозяина медленно и верно. Вдобавок крона раты затеняет хвойное дерево сверху.

Лет через сто несчастный дакридиум гибнет в объятиях раты. В «живом гробу» он сгнивает, «гроб» остается живым, но к этому времени успевает обрасти поселенцами: лианами и разными другими растениями. В тропиках под грузом «пассажиров» часто рушатся многие удушители деревьев, которые когда-то сами, подобно рате, победили своего хозяина. Но недаром рата назван крепким. Он исключение. Он выдерживает любой груз, любое количество «пассажиров». И постепенно хвойный лес сменяется лесом из «живых гробов».

Лес из раты очень красив. Корни-стволы его причудливо переплетены, как высокая плетеная корзина. Мелкие кожистые листья похожи на брусничные, только чуточку крупнее. А на вершине алеют шапки цветков с густыми пучками красных тычинок.

Есть и другой рата — южный. Он пониже северного, но цветет тоже алыми шапками и тоже перед Новым годом. В 1942 году новозеландские пасечники рассказали о том, что южный рата гибнет от нападения опоссума. Симпатичный опоссум, зверек размером с кролика, отличный древолаз, любитель листьев и цветков. Его не раз заставали в садах и лесных посадках: объедает лепестки роз и сосновые почки. Но в леса из раты проникает редко. Сырой и нездоровый климат этих чащоб противопоказан опоссуму.

Однако случилось непредвиденное. С некоторых пор новозеландцы взяли под охрану дикого оленя. Животных стало столько, что они обгрызли почти все кустарники в ратовых лесах. И лес посветлел. Начал продуваться. Стал суше. Опоссум быстро обнаружил это и перестал избегать ратовые леса, тем более что листьями и цветками раты и раньше никогда не брезговал.

Пока опоссумов немного, вред от них невелик. Отщипнет листочек, на его месте вырастет другой. Но вот взяли под охрану и опоссума — зверьков развелось уйма. На каждом гектаре по тридцать штук. А когда олени расчистили и провентилировали для них лес, вся эта орда хлынула густым потоком. Деревья стали оголяться одно за другим. Свет легко проникал к почве, и она покрывалась сочной травой. Олени сбегались на такие поляны, ели траву и заодно уничтожали последние уцелевшие кустарники.

Так возник порочный круг: чем больше оленей, тем реже подлесок. Чем реже подлесок, тем лучше для опоссума. Чем больше опоссумов, тем реже древостой, тем лучше для оленей и так далее… И если бы новозеландцы вовремя не спохватились и не пресекли бесконтрольное мародерство этих милых животных, ратовые леса перестали бы существовать.

Канука и манука

В семействе миртовых, где царствуют эвкалипты и рождественские деревья, есть два небольших деревца. В нашу эпоху они совершенно неожиданно получили огромную известность. Это канука и манука. Оба относятся к роду лептоспермум.

У мануки очень мелкие листочки длиной всего в полсантиметра. Они похожи на иголки можжевельника. А сам манука напоминает большой веник, отчего и назван ботаниками лептоспермумом веничным. Канука немногим отличается от собрата и напоминает вереск своими листочками, отчего именуется вересковым. Высота у обоих небольшая, метров пять.

Манука где только не встречается: в обычном лесу и на болоте, на сухих скалах и в прибрежных песках, выше границы леса в горах и на вулканических пемзах. Он неразборчив к месту жительства и быстро заселяет места, свободные от других растений.

В этом ему помогает несколько полезных качеств. Мелкие листочки испаряют немного влаги, следовательно, можно жить на сухом месте. Манука дает множество семян. Семена запакованы в прочные деревянистые коробочки (как у эвкалиптов), а это надежная защита от лесных пожаров. После пожара семян под деревцами насеивается столько, что кажется, будто опилки рассыпали. Правда, под собственной тенью манука не растет, и семена здесь вроде бы бесполезны. Но они такие мелкие, что ветер легко поднимает их с земли и уносит вместе с пылью в дальние края. Аэросев дает свои результаты: заросли мануки теперь тянутся по лесным гарям и вырубкам на многие мили. И чем больше люди нарушают естественный покров земли, тем шире разрастаются манука и его собрат канука.

Есть, конечно, в Новой Зеландии и другие растения, которые захватывают лесные гари. Папоротник орляк, наш лесной житель, в этом соперничает с манукой. Но когда пожары следуют один за другим, постоянно, орляк истощается и погибает, манука же воцаряется прочно и надолго.

Неразборчивость не проходит для мануки бесследно. Только на хорошей почве и при постоянных дождях он бывает деревцем 10-метровой высоты. Нужно, чтобы и ветра сильного не было. Тогда манука очень красив. Сероватая кора отслаивается от ствола и свисает нежной бахромой. Белые цветки, которые в отличие от эвкалипта несут вполне развитые лепестки, в огромных массах покрывают крону. Делают ее похожей на яблоню. Если почва победнее и покислее, манука уже не дерево, а кустарник с прямостоячими ветвями. В горах на холодных почвах и на ветру манука даже и не кустарник, а так, стелется по земле, кое-где укореняясь. От земли высоко не поднимается, но зацветает, даже когда ростом не выше брусники. И своим видом напоминает уже не дерево, а газонную траву.

Но во всех трех лицах и манука и канука проявляют одно очень важное качество: исключительную «козоустойчивость». Новозеландских ботаников в последнее время интересовала история островов Трех Королей. В 1889 году на острова завезли коз, которые хозяйничали там шестьдесят лет. Козы — враги леса. Всему миру известно, какие разрушения учинили козы на острове Святой Елены. За короткое время они опустошили леса, съев дочиста многие древесные породы.

Ничего подобного на островах Трех Королей не произошло. Заслуга в этом принадлежит кануке и мануке. Оба деревца двигались вслед за козами, губившими леса острова, и вставали такой чащей, войти в которую козы не решались. Несмотря на свою всеядность, ни мануку, ни кануку козы не трогали. Под их защитой сохранились многие редкие виды деревьев, которые неминуемо были бы уничтожены.

Орехи орехов

В незатопляемых гилеях, дождевых лесах Амазонки, в девственных, нерубленых лесах растет бертоллеция высокая, самое грандиозное, самое красивое дерево этих мест. Высота 50 метров. Ровный, прямой ствол. По величине и прочности оболочки плоды напоминают кокосовые орехи, но устроены по-иному. Если взять топор и расколоть орех, то внутри окажется тридцать-сорок мелких орехов трехгранной формы, напоминающих дольки апельсинов. Это семена бертоллеции. Они уложены внутри плода очень искусно, а промежутки заполнены сочной мякотью.

Долгое время не удавалось решить загадку: как распространяются семена бертоллеции и каким образом возобновляется эта древесная порода, если орех можно разбить только с помощью топора? Потом удалось выследить крупного грызуна агути, которому удается открыть их. Агути съедают мякоть, а маслянистые семена прячут про запас. От этих семян Бразилия имеет большой доход. Вытапливают жир — лярд и продают за границу.

Есть в Бразилии и другие ореховые деревья из того же семейства лецитидиевых. Сам лецитис, по имени которого названо семейство, дает «райские орехи». Семян в плодах поменьше, 15–20, зато сами плоды крупнее. По форме похожи на глиняные горшки, в которых варят кашу. Каждый плод — горшок с крышкой. Когда созреет, крышка открывается, и семена-орехи начинают высыпаться. Не все сразу, а постепенно, одно за другим, по мере того, как перегнивают их семяножки. Можно представить себе досаду сборщиков, которым приходится ждать конца гниения. Зато для дерева такой способ постепенного выпадания семян выгоден. Если что-либо стрясется с первой партией, есть резерв в виде последующих. Если и те погибнут, останется в запасе еще немного.

Сами плоды не падают с деревьев до тех пор, пока не высыплется последнее семечко. Все это ради обезьян. Именно на них рассчитывала природа. Не случайно сам лецитис именуется на родине деревом «обезьяньих горшков». Пристрастием обезьян к семенам-орехам пользуются для их поимки. Делается это так. Один из горшков освобождают от семян и наполняют конфетами. Горшок закрепляют на дереве. Обнаружив сладости, обезьяна от жадности набирает целый кулак. Обратно из горшка руку с конфетами не вытянешь. А бросить добычу жалко. Так и попадается.

С обезьянами связано и еще одно дерево из семейства лецитидиевых. Речь идет о густавии, которая растет в Панаме и на соседних островах Барро Колорадо. На островах живут обезьяны цебусы, которых особенно интересуют верхушечные почки дерева. Цебусы объедают почки сплошь, и от этой операции крона начинает больше ветвиться, точно так же, как ветвятся обрезанные весною тополя. Но тополя обрезают очень сильно, чтобы они не плодоносили. Цебусы же лишь почки отщипывают, поэтому не только ветви разрастаются более пышно, но и плодов вырастает много больше. Таким образом цебусы невольно обеспечивают себя двойным урожаем плодов.

На материке, в Панаме, где цебусов нет, деревья густавии имеют далеко не такой пышный вид и не дают столько плодов. Но «заботы» цебусов на этом не кончаются. Когда нападают враги, цебусы отбиваются палками, отламывая их от сучьев. Живые сучья быстро не отломишь, поэтому ломают сухие. После длительной баталии дерево очищается от сушняка так же, как это сделал бы садовод, приводя в порядок свои яблони.

Галерею деревьев с «орехами орехов» замыкает коуропита, дерево «пушечных ядер». Каждый тропический парк считает своей обязанностью приобрести хотя бы один экземпляр коуропиты. Приобрел его Э. Хемингуэй и посадил у себя на загородной вилле под Гаваной. Толпа туристов постоянно толчется возле этого дерева. Громадные, чуть меньше футбольного мяча, идеально круглые плоды словно только что отлиты из чугуна. Если бы не эти черные шары, никто бы не стал останавливаться возле дерева, да и Хемингуэй его и не посадил бы.

Пытались высаживать коуропиту на дорогах. Но ничего хорошего не вышло из этой затеи. Получить на всем ходу под колесо этакий шар, хоть он и не чугунный, перспектива не из приятных. И хотя зрелые плоды, падая на землю, рассыпаются, сажать коуропиту вдоль дорог запретили.

Последняя из семейства лецитидиевых, которую мы упомянем здесь, — баррингтония. Ученые ботаники как только ее не величают: изящной, обворожительной, великолепной. Не скажу, что дерево чем-то выделяется среди других. Просто растет оно по берегам морей и рек, где уже сам вид песчаного пляжа с голубой далью на горизонте достоин восхищения. А тут еще склоняется над пляжем метровой толщины бревно, чуть ли не касаясь воды. От него в сторону моря тянутся громадные и очень толстые сучья, как у знакомой нам манцинеллы. Разве не красиво?

С ветвей свешиваются гирлянды цветков, крупных, как десертная тарелка. Они распускаются перед заходом солнца, утром можно увидеть только плавающие по воде лепестки. Потом будут качаться на волнах, как поплавки, четырехгранные желто-зеленые плоды, добыча прибрежных крабов и лесных белок. Плоды отлично плавают: недаром баррингтония расселилась по берегам от Азии до Африки на западе и до островов Микронезии на востоке.

Раньше удивляло: почему в тропиках нет песчаных дюн? Дюн, которые так знакомы жителям Балтики или Северного моря. Не успеет ветер сгрудить песок в дюны, как приплывает четырехугольный плодик баррингтонии, прорастает, и дерево намертво закрепляет песок.

Таинство зарождения плодов совершается ночью, и только летучим мышам, которые опыляют цветки, дано право увидеть дерево в пышном цветочном убранстве. Впрочем, благодаря небольшой хитрости это удалось и профессору Е. Корнеру. Он зажег факел и при его колеблющемся свете увидел волшебный космос. На черном фоне тропического неба раскачивались сотни, тысячи белых звезд — цветков баррингтонии. От них шел нежный запах роз.

Из 40 видов баррингтонии не все одинаковы. Самая крупная — баррингтония азиатская, дерево в 20 метров высотой. Есть и пониже, кустарники двухтрехметровой высоты. Есть с цветками, которые пахнут не розой, а какао. Есть и с другими запахами. Но самое интересное — это красные цветки у некоторых видов. Для чего им такая окраска, если она не видна ночью, а летучие мыши и вообще не способны различать цвета? Профессор Корнер на эту загадку не нашел ответа.

Скорость, внезапность, красота

Вряд ли когда бушевали в Сибири такие пожары, как в 1915 году. Лето выдалось на редкость сухое. Ни одного дождя за два месяца. Тайга вспыхнула одновременно в разных местах. Гибли в огне охотники. Обгорелые звери плыли по рекам, как дрова. Дым мешал ходить поездам. В городах днем зажигали свет. Урожай запаздывал. Зерно зрело щуплым и мелким.

Прошло несколько лет, и на месте пожарищ стали появляться пасеки. Их становилось все больше. Медосборы рекордные: по три бочки с гектара. Взглянуть на сибирское чудо приезжали даже из Америки. И всем этим медовым благоденствием люди были обязаны одному растению. На сибирских гарях сплошной стеной стоял иван-чай, кипрей. Стебли один к одному. Прямые, как хлыст, в рост человека. Узкие ивоподобные листья. На макушке, точно пика на новогодней елке, малиновый султан цветков. В каждом — нектар, простым глазом видно. Осенью со стеблей летит блестящий белый пух. Несет семена на другие вырубки, другие гари.

После войны я решил взглянуть на сибирский феномен и отправился на гари пятнадцатого года. Я стал спрашивать, где те знаменитые пасеки и медовые моря. Но никто не мог мне ответить. Никто уж и не помнил, что было тридцать лет назад. Пасеки исчезли, потому что с тех старых гарей давно уже удалился иван-чай. Конечно, кое-где в пути я встречал знакомые малиновые султаны. И рядом пасеки. Но то были небольшие свежие лесные пожарища, и пасеки оказались тоже молодыми.

Так я впервые убедился в том, что раньше знал из учебников. Иван-чай на гарях невечен. Он не живет на них долго. Растет, пока не вымоют дожди из горелой почвы всю золу, а с нею и азотные соли, в которых иван-чай заинтересован, как никто другой. Нитратов, азотных солей, может быть много или мало. Если много, стебли вытянутся на два и даже на три метра. С каждым годом стебли становятся все больше. Нынче 20 штук на квадратном метре, на будущий год 50, а еще через год чуть ли не 100. Это работают подземные побеги, высылая наверх новые стебли.

Если протиснуться в гущу иван-чая и стать на колени, чаща покажется густым ельником. Мрачно. Сыро. Душно. На земле только опавшие листья да мелкие грибки. Семена деревьев тут отлично прорастают, но без света гибнут. Между тем лучшие леса берут начало именно в зарослях иван-чая. Но не в густых и не в редких — средних, когда на метре не 100 стеблей и не 10, а 20 или 40. Тогда и света довольно, и защита от сорных трав есть. А если в это время еще хороший урожай сосновых семян — быть доброму сосняку.

Чуть поднимутся сосенки, иван-чай начнет хиреть, чахнуть. Пчеловоды с болью душевной наблюдают такую картину. И те, что похитрее, втихомолку пускают новый пожар по старому пожарищу, не желая терять свои три бочки меда с гектара. Они думают, огонь вернет почве ее былое богатство — азотные соли, нитраты. Но на этот раз на гари меньше древесного хлама, чем было в первый раз. Иван-чай расцветает снова, но не так роскошно, не так обильно, как в первый раз. Заросли его все реже, стебли ниже, и жизнь короче.

Пчеловоды повторяют свою операцию. Но пользы еще меньше. Уж и гореть-то нечему. Иван-чай вырастает совсем хилым и тщедушным. А самое главное — гибнет древесный молодняк, поселившийся под защитой красного медоноса. Итак, на иван-чае скрестились интересы пчеловодов и лесников. Можно ли найти разумный выход из создавшегося положения в плане известной задачи о волках и овцах?

Этот выход нашел И. Смольянинов. В Поченском лесхозе, неподалеку от Канска, он с лесниками рассыпал на старых гарях селитру. По мешку на каждом гектаре. Что тут произошло! Иван-чай поднялся таким крепким и сильным, каким не был и при первом пожаре. Прошло три года, а он и не думает угасать. И гарь выжигать не нужно. В Черниговской области поступили по-другому. Чтобы не исчезал славный медонос, сначала посеяли люпин. Люпин из бобовых. Он накопил в почве столько азота, сколько и при пожарах не бывает. Потом посадили иван-чай. Не посеяли, а именно посадили. Для скорости. Чтобы быстрей принялся. Еще 20 лет назад эту операцию приняли бы как шутку. А теперь… как меняются времена!

В Якутии недавно заметили особое влечение оленей к иван-чаю. Там, где цветет иван-чай, они пасутся охотнее всего. Уходить с такого пастбища не желают. Если заметили вдали малиновые султаны, соблазнить их чем-нибудь другим дело безнадежное. Даже зимою, когда глубокие снега, олени чутьем определяют, где он рос, и добывают из-под снега сухие листья.

Это не прихоть копытных. Нужда. Кальциевый голод. В лишайниках на Севере кальция почти нет. Доли процента. В пушице, которую олени тоже едят зимой, немногим больше. В иван-чае в 20 раз больше. И жира больше. Как в коровьем молоке. Белка тоже больше. Как в мясе.

Подумывают: а уж не высевать ли для оленей эту превосходную траву искусственно? Сорняков и вредителей она не боится, обрабатывать ядами не нужно. Только селитрой аммиачной посыпать придется. Но это уж не такая трудная задача.

В семействе онагриковых есть и еще одно растение, которое совмещает в себе три главных качества иван-чая: скорость, внезапность и красоту. Это ослинник двулетний. Длинными шеренгами выстраивается он по обочинам дорог в южных наших областях. Хлыстоподобные стебли одеты множеством листьев, похожих на ослиные уши. Вечером раскрываются душистые, желтые, очень крупные цветки. В сумерках они мерцают, как бледное пламя горящих свеч.

Ослинник — пришелец из Северной Америки. Еще в 1614 году его вывезли в Европу. Из ботанических садов он ускользнул на дороги и разошелся по всей Европе. У нас добрался недавно и до Байкала. После войны завезли его в Иркутск. С грядки ботанического сада он расселился по всей территории. В первый же год сотрудники сада заметили тысячи розеток прикорневых листьев на участках, где росли другие опытные растения. Забили тревогу. Одно растение ослинника дает 70 тысяч семян. Что будет через год, когда каждое растение в саду принесет плоды?

Один директор сада оставался невозмутимым. Он надеялся, что цветущие Ночные Свечи послужат приманкой для окрестных мальчишек, которые лазают в сад за яблоками, и те проведут «прополку». Так и случилось. Когда на следующий год розетки выбросили высокие стебли с кистями пламенных цветков, сбежались мальчишки со всей округи. Поскольку препятствий не чинили, они вырвали все экземпляры, и прополку проводить не пришлось.