Мистер Октябрь

ГЛАВА 16

Билли

Я выхожу из ванной и проскальзываю обратно в постель, прежде чем он успевает сделать какую-нибудь глупость, например, предложить мне вернуться в свою комнату.

Я не могу. И не буду.

Не после того, что только что произошло между нами, сначала на диване внизу, а потом снова, в его постели.

Мы соединились.

Это не похоже на «просто секс», скорее на занятие любовью. Глупая мысль. Парни вроде Мэйсона Леннокса не занимаются любовью, они трахаются, но я не знаю, как еще объяснить выражение обожания в его глазах или то, как он обращался со мной с абсолютной нежностью.

Я прижимаюсь к нему, обхватывая руками его подтянутый живот.

Он замирает и, как раз в тот момент, когда я думаю, что меня вот-вот выгонят, он поднимает руку, подпуская меня ближе, а затем обнимает.

— Ты боишься? — спрашиваю я, пока он накручивает прядь моих волос на палец.

— Чего? — спрашивает он, его голос хриплый — такой, как я люблю.

— Завтрашней премьеры... увидеть всех после того, что случилось в прошлый раз?

Технически она уже сегодня, но суть не в этом.

Я чувствую, как он качает головой, и поворачиваюсь, положив голову ему на плечо, чтобы видеть его лицо.

— Они просто люди, сладкая, у всех есть свои маленькие грязные секреты. Большинство из них просто лучше меня умеют их скрывать.

— Я действительно горжусь тем, что ты взял на себя ответственность за свои проблемы, Мэйсон. Нужно быть настоящим мужчиной, чтобы признать, что облажался.

Теперь его очередь поворачиваться, так что мы лежим бок о бок, лицом друг к другу.

Я еще никогда не видела его таким открытым, незащищенным и уязвимым — он как будто разрушил стену, и мне почти страшно дышать, вдруг он осознает это и поднимет ее обратно.

— Ты гордишься мной?

Я киваю, моя рука скользит вверх, чтобы провести по линии его челюсти.

— А ты собой гордишься?

Он хмыкает, это не «да» и не «нет».

— Держу пари, есть много людей, которые гордятся тобой.

Он издает недоверчивый смешок.

— Перестань, — утешаю я, — а как же твоя семья?

Я наблюдаю за тем, как дергается его челюсть, когда он медленно сглатывает.

— У меня нет семьи.

Я слышу свой резкий вздох.

— Что?

— Я приемный ребенок, сладкая. Моя мать была наркоманкой и даже не знала, кто мой отец. Я болтался от одной приемной семьи к другой, нигде толком не задержавшись.

Это разбивает мне сердце. Черт возьми, это практически разрывает меня надвое.

Я не могу представить, что у меня не будет поддержки родителей. Пусть они живут на другом конце страны, но сделают для меня все, что угодно, в том числе не будут задавать вопросов, когда я скажу им, что встречаюсь с недавно вышедшей из рехаба суперзвездой-алкоголиком.

Его темные глаза пристально смотрят на меня, желая, чтобы я выразила ему сочувствие, которого, я уверена, он ожидает.

— У тебя есть семья, Мэйсон. Может быть, не по крови, но у тебя есть семья.

Он выдыхает — так же, как и всегда, когда я смотрю, как он курит сигарету.

— Ну и где же они, блядь, тогда были? Потому что я никого не видел.

— Я их вижу... вижу, как Чак делает для тебя то, что выходит за рамки его рабочих обязанностей... Я вижу, что Джош здесь практически каждый день, спит на твоем диване или в твоем домике у бассейна, когда у него есть отличный собственный дом, куда он может пойти.

Он издает еще один смешок, но жесткость в глазах исчезает.

— Только не говори мне, что ты всерьез думаешь, что он так часто приходит сюда, потому что ему нечем заняться? Он здесь ради тебя, Мэйсон, потому что он беспокоится о тебе — потому что ты его семья... он любит тебя.

Думаю, что, возможно, и я тоже. Я так думаю, но у меня не хватает смелости высказать это вслух.

Он не говорит ни слова, просто смотрит мне в глаза, его мысли лихорадочно крутятся.

Внутри него есть мягкость, которую он не часто, если вообще когда-либо, выпускает наружу. Она покрыта подозрительностью и похоронена в высокомерии, но я вижу ее, просто мельком взглянув на него.

Он хочет, чтобы мир — и я в том числе — видел его определенным образом, но это не настоящий он. Настоящий Мэйсон — нежный, теплый, добрый и заботливый. Настоящий он — это мужчина, который стоит передо мной, хоть и не желающий показывать эту свою сторону.

Настоящий он — это человек, который не позволяет мне и шагу ступить за порог этого дома без огромного, гигантского телохранителя. Настоящему ему не все равно.

— Нам нужно поспать, — говорит он, его голос звучит низко и хрипло.

Я киваю, наклоняюсь вперед и прижимаюсь мягким поцелуем к уголку его рта.

— Спокойной ночи, Мэйс.

Кажется, я вижу проблеск его улыбки, но она очень быстро исчезает.

— Спокойной ночи, сладкая.

— Сладкая, — рявкает Мэйсон, и мы с Энджи подпрыгиваем.

Я смотрю на нее, но она утыкается в свои записи еще до того, как мы встречаемся взглядами.

— Что? — вздыхаю я.

— Прекрати трясти коленом, — требует он. — Это заставляет меня нервничать.

Я перевожу взгляд на свое колено, и, конечно же, оно подпрыгивает как сумасшедшее.

Я кладу на него руку, чтобы остановить это.

— Прости, я немного нервничаю.

— Немного нервничаю. — Он практически закатывает глаза. — Сладкая, ты уже прошла через это.

— Прости, — пищу я, глядя в окно.

Я не понимаю, как он может быть таким спокойным. Эта кинопремьера не просто какого-то фильма, в нем снимаются самые известные люди в мире.

Люди настолько знаменитые, что меня тошнит. Такие, как он.

Может, он и привык общаться с богатыми и знаменитыми людьми нашей планеты, но я — нет. Я — никто.

— Я не должна быть здесь, мне здесь не место, — говорю я на выдохе, мой голос едва слышен.

Он наклоняется вперед со своего места, где сидит лицом ко мне, Энджи сбоку от него.

Он выглядит так чертовски привлекательно в своем смокинге. Никогда бы не подумала, учитывая то, насколько мне нравится, как он выглядит в рваных джинсах и выцветшей футболке, но, черт возьми, он очень ему идёт.

Энджи подталкивает его в бок.

— Думаю, мне стоит провести ее в обход.

— Нет, — огрызается он. — Она справится.

Я не уверена, что это так, но то, что он так уверен во мне, обнадеживает.

— Посмотри на меня, — требует он, и я перевожу взгляд с его груди на лицо. — Ты думаешь, мне здесь место?

Я киваю.

Он качает головой.

— Это так, — утверждаю я. — Ты талантлив, тебе есть, что предложить этим людям. А я просто девчонка, которую кто-то выбрал в офисе.

Я знаю, что Энджи наблюдает за нами, мне слышен яростный скрип ее ручки, но я не могу оторвать взгляд от его глаз, чтобы проверить.

Он протягивает руку, и наши пальцы переплетаются без лишних размышлений.

— Тебя не просто кто-то выбрал, сладкая.

Я глубоко сглатываю, ловя каждое его слово.

— Это был я. Я выбрал тебя. Я выбрал тебя, потому что хотел, чтобы ты была здесь. Потому что ты должна быть здесь. Потому что твое место здесь.

Это самая длинная фраза, которую он когда-либо говорил мне. Это самое близкое, что он когда-либо делал, чтобы позволить мне поверить, что он может чувствовать ко мне что-то, хотя бы отдаленно похожее на то, что я начинаю чувствовать к нему.

— Хорошо, — шепчу я.

— Я не отойду от тебя. Всю ночь.

— Ты обещаешь? — тихо спрашиваю я, когда машина останавливается.

— Даю слово.

Он крепче сжимает мои руки, а затем его дверь открывается, и ослепляющие вспышки начинают сходить с ума.

Он выскальзывает из машины, и рука, протянутая ко мне, — единственная часть его тела, которую я могу разглядеть.

Энджи смотрит на меня со смесью любопытства и шока.

— Что? — шепчу я, проверяя, прикрыта ли во всех нужных местах; последнее, что мне нужно, — это засветить грудь, когда полмира, возможно, наблюдает за этим.

Она качает головой.

— Просто... с тобой он другой.

Это все, что я успеваю от нее услышать, прежде чем в машине снова появляется голова Мэйсона, он нетерпеливый, как всегда.

— Ты выходишь оттуда?

Я киваю, желая быть ближе к нему, и он подмигивает мне, черт возьми, подмигивает, когда темные блестящие волосы падают ему на глаза.

Я делаю вдох, когда он осторожно вытаскивает меня из машины.

Я стою, слегка пошатываясь, когда становится очевидным размах того, во что я только что вляпалась.

Повсюду люди, и все они выкрикивают имя Мэйсона.

Это безумие.

Я чувствую, как Энджи поправляет шлейф моего платья, и собираюсь оглянуться через плечо, но Мэйсон хватает меня за подбородок пальцами, останавливая.

— У нее получилось, — шепчет он так, чтобы слышала только я.

Он приближает мое лицо к своему, и знакомое тепло поселяется у меня в животе, воспламеняя меня так, как, кажется, умеет только он.

Он наклоняется ко мне, и я задыхаюсь. Я никогда бы не подумала, что он поцелует меня на глазах у всех этих людей, но он целует, Боже, он целует, и, когда его губы покидают мои, у меня перехватывает дыхание.

— Я очень рад, что ты здесь, со мной, сладкая, — бормочет он.

Я улыбаюсь ему в ответ.

Это, наверное, самое приятное, что он когда-либо говорил мне, и это никак не связано с моей задницей или шортами, так что, наверное, это еще и самое искреннее.

Клянусь, он улыбается в ответ, но находится слишком близко, чтобы я могла сказать наверняка, и не успеваю я опомниться, как Мэйсон уже ведет меня за руку по красной дорожке к фотографам, которые все кричат, пытаясь заставить Мэйсона посмотреть в их сторону. Он останавливается не более, чем на десять секунд, прежде чем двинуться дальше — он не новичок в этом, очевидно.

Каждый раз, когда он останавливается, я прижимаюсь к нему, и его глаза находят мои, а не объектив, в который они все умоляют его посмотреть.

Он смотрит на меня так, что у меня мурашки бегут по коже, когда мы снова останавливаемся, позируя для очередного снимка. Я даже не знаю, что делаю, просто знаю, что не могу оторвать взгляд от его глаз настолько, чтобы хотя бы улыбнуться.

— Я говорил тебе, как чертовски идеально ты выглядишь в этом платье? — спрашивает он, и мое сердце бешено колотится о грудную клетку.

Я слегка качаю головой.

То, что он выдохнул «охренеть, сладкая», когда я спустилась вниз, и он впервые увидел меня, дало мне понять, что ему понравилось, но те слова, которые он произнес сейчас, звучат еще приятней.

— Ну, так и есть, — шепчет он, притягивая меня ближе, и я не знаю, как, учитывая, что мы окружены людьми, но он заставляет меня чувствовать, что мы только вдвоем.

— Два комплимента за один вечер, осторожнее, а то кто-нибудь прознает, что внутри ты белый и пушистый.

Он ухмыляется, но не мило, а угрожающе, и, черт возьми, если это не возбуждает меня больше, чем его нежность.

— Ты думаешь, я мягкий, сладкая? — поддразнивает он, его большая теплая рука ложится на мою спину, притягивая меня еще ближе к себе.

Я медленно киваю, размышляя, что он может сделать дальше.

— Тогда лучше покажи всем, какой я на самом деле плохой, — рычит он, захватывая мой рот в таком горячем поцелуе, что я плавлюсь от него, а мои идеально наманикюренные ногти впиваются в его плечи.

Я слышу, как щелкают затворы, и кричат от восторга люди, но все, на чем я могу сосредоточиться, это он, плохой мальчик музыкального мира.

Он разрывает поцелуй, его грудь вздымается, когда он наклоняет голову и упирается лбом в мой лоб.

— Что же, блядь, — бормочу я.

Он отстраняется, удерживая меня так, чтобы видеть мое лицо — не обращая внимания на всех, кто зовет его по имени.

— Ты только что сказала «блядь», сладкая?

— Да.

Медленная ухмылка расползается по его лицу, и, вау, это самое впечатляющее, что я когда-либо видела, я теряю дар речи от этого на самом деле.

Он хихикает и прижимает меня к себе, обхватывая рукой.

Ни хрена себе. Мэйсон Леннокс только что улыбнулся. Мне.

Я глубоко сглатываю.

Одна единственная улыбка, и я точно знаю... Я по уши влюблена в него.