Млечный Путь. Советские радиопьесы

ТВОРЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

Александр Николаевич Афиногенов (1904—1941) известен в основном как театральный драматург, автор пьес «Чудак», «Машенька» и других. Однако интересы драматурга не ограничивались творчеством для сцены: одно время он был студентом Института кинематографии, а когда учился в Московском институте журналистики, увлекался кино, мечтал стать киноартистом или писать сценарии для кино. В 1925 году вышла в свет его небольшая брошюра «Змеиный след. Кино-хроника из времен Ярославского мятежа в XXXVIII эпизодах».

Внимание Афиногенова привлекало и радио: он его любил и был постоянным радиослушателем. Драматург внимательно следил за развитием советского радиоискусства, размышлял о природе слова, о его звуковой сущности. В 1927 году Афиногенов сделал запись в дневнике: «Тайна слова раскрывалась перед ним, как большой симфонический оркестр, где каждая скрипка пела своим голосом, вела свою линию в общем узоре музыкального фона»[25]. Прежде всего Афиногенова привлекала область драматического вещания. И он решается написать радиопьесу. Для этого он знакомится с литературой для слепых, с особенностями восприятия звуков и своеобразием организации слуховых ощущений.

В 1930 году Афиногенов написал «Дніпрельстан» («Днепрострой») — одну из первых советских радиопьес. При создании ее драматургу необходимо было учесть условия воплощения пьесы на радио — отсутствие мизансцен, бесперспективность отработки мимики и жестов. Звуковая природа радио позволяла рассчитывать только на слово и звуковые, «звучащие объекты». Когда «Дніпрельстан» уже прозвучал в эфире, Афиногенов в интервью охарактеризовал свой опыт радиодраматурга: «Вероятно, лучшую радиопьесу напишет «слепой», внешний мир которого постигается только через звуки. А нам, зрячим, почти невозможно отделаться от зрительных образов, возникающих при чтении или слушании. Вот почему внутреннюю задачу при работе над материалом я определил для себя в таком виде: 1. Перевести для себя зрительные образы в звуковые и 2. Так построить звук, чтобы он вызывал у слушающего зрительный образ»[26].

Действительно, драматург иногда заменяет внешние действия или состояния комментированием или описательными репликами персонажей (удивление новой техникой, соревнование Дмитрия Ковальчука с американцем). Но при работе над радиопьесой Афиногенов почувствовал новые, особенные возможности пространственно-временно́й организации произведения, написанного для радио. «В «Дніпрельстане», — пишет он, — места действия и время движутся и уплотняются, чего нет в пьесе (театральной. — В. З.), оперирующей в каждом данном эпизоде, картине и т. п. — местом статичным, а временем почти не уплотненным»[27].

Сам автор назвал свое произведение радиофильмом. Такое обозначение можно объяснить неустойчивостью терминологии в области радиовещания конца 1920-х — начала 1930-х годов. Тогда оригинальные драматические произведения для радио называли и радиофильмами, и радиопьесами, и композициями (кстати, в журнале «Радио-декада», откуда мы перепечатываем текст радиопьесы, «Дніпрельстан» назван композицией).

В «Дніпрельстане» действительно использован принцип монтажа, распространенный в киноискусстве. Но у Афиногенова этот принцип обретает характер, присущий именно радиопьесе. Об этом свидетельствуют и авторские ремарки, например «звуковой монтаж». Соединение отдельных фрагментов в драматическую последовательность в произведении Афиногенова осуществляется акустическими средствами монтажа — только через звук.

По организации материала эта радиопьеса во многом схожа с современной формой фиче (feature) — художественной имитацией документального репортажа. Провести такую параллель позволяет и злободневность содержания «Дніпрельстана» для времени его создания. Примечательно, что радиопьеса была передана впервые в эфир в августе 1930 года, то есть до того, как были организованы прямые трансляции со строительства Днепрогэса.

Стремительность развития действия в радиопьесе, видимо, отразилась на печатном ее варианте. Реплики диалогов не персонифицированы, что затрудняет восприятие текста при чтении. Однако, углубляясь в текст, читатель уже не спрашивает, кто говорит, он начинает слышать, различать голоса, характерные интонации каждого героя. На такой эффект, на такое понимание-слышание, наверное, и рассчитывал автор, подготавливая текст к публикации.

Ритмика радиопьесы музыкальна, звучна, группы реплик порой образуют своеобразные речитативы. Динамика интонаций в радиопьесе напоминает живой, документальный разговор. Автор не чуждается употреблять просторечные, будничные словесные обороты, присущие строю речи крестьян Украины и Средней России, и это вовсе не снижает художественные достоинства произведения, а, наоборот, придает ему народный, подлинно демократический колорит.

Язык радиопьесы Афиногенова современному читателю может показаться несколько архаичным. Драматург стремился достоверно передать характерную речь тех лет. Но все же здесь художник преобладает над документалистом. Речевые характеристики персонажей свидетельствуют о мастерском умении Афиногенова одним словом (и только звучащим!) создать атмосферу действия, добиться психологической выразительности образов. В радиопьесе звук «не сопровождает и не иллюстрирует действие, он ведет действие, он действует», — писал о премьере в эфире журнал «Радиослушатель»[28]. «Дніпрельстан» А. Афиногенова имеет большое значение для советского радиоискусства как с исторической, так и с эстетической точки зрения.

«Творческим документом» назвал «Дніпрельстан» режиссер Н. О. Волконский. «Это литературное произведение т. Афиногенова, — говорил он, — специфично, не может быть использовано ни театром, ни кино без коренной, генеральной ломки и переделки. Развернутое в нем содержание не может быть «показано» зрителю, оно должно «слушаться»[29].

Радиопьеса А. Афиногенова и на сегодняшний день является важным творческим документом истории советской радиодраматургии.

Виталий Зверев

Александр Афиногенов ДНІПРЕЛЬСТАН[30]

Х о р. «Ревет и стонет Дніпр широкий…»

— «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит…»

— Не бийся, серденько, я ж тебе не скажу ничего дурного.

— Ай, боже ж ти мий, господи! Чего только нема на тие ярманци!

— Колеса.

— Деготь.

— Ремень.

— Цибуля.

— Крамари усякие…

— Та шо, было бы у кишене рублив из тридцать…

— И тоди не закупив усие ярмарци.

— Не закупив…

— А ну, селяне, сыпь до сельрады на собрание. Из города мы.

— Гайда к сельраде.

— Гайда к сельраде.

— Эй, парубки!

— Какие еще там сборы в праздник?

— Олеся, иде ты?

— Ось я… (Смех Олеси.)

— Дмитро, погодь, слово тебе надо сказать.

— Олеся, иди. Догоню на сходке. Чего, батько?

— Што наделал, поганец? Пошто лоцмана разгневал?

— Кулак чертов, скупердяга он, выжига.

— Я просить ходил. Я в плотогоны тебя определял. Куда теперь пойдешь? Дурак, право дурак.

— Не гневись, батько, без лоцмана можем прожить.

Музыкальный кусок. Песня.

— За печью, с пальцем во рту проживем.

— Селяне, к нам с городу приехал товарищ. Он дюже важное уведомление сказать хотив.

— Хай скажет.

— Даю слово товарищу, а также прошу порядка.

— Про коммуну, што ли?

— Это мы слыхали!

— Тихо там.

— Товарищи, Радяньское правительство постановило построить у Кичкаса плотину и электрическую станцию. Строительство это называется Днепрострой.

— Дніпрельстан…

— Слухай, слухай, селяне…

— Днепрострой — часть нашей великой пятилетки. Днепр будет перегорожен плотиной. Плотина подымет уровень воды и затопит все девять порогов. Пароходы и плоты, которые раньше доходили до Днепропетровска, будут идти без перегрузки до самого Черного моря.

— Каюк лоцманам!

— Брехня!

— Уважайте докладчика, селяне.

— Поднявшись благодаря плотине, вода пойдет по балкам и лощинам.

— Она оросит около миллиона десятин засушливой земли.

— Ого!

— О, так бы сразу сказал.

— Пшеницу сеять гарно будет.

— Поднявшаяся вода, падая с плотины, завертит колеса гигантской электрической станции. Здесь будет самая дешевая в мире электрическая энергия, она даст ток новым заводам, которые будут выстроены на Днепрострое. Электричество придет в ваши хаты. Весь Приднепровский край будет электрифицирован.

— Гарно, гарно.

— На том спасибо радяньской власти!

— Это мы похваляем!

— Но, товарищи, вода поднимется очень высоко. Днепр пойдет в новых берегах и затопит некоторые села, стоящие близко к теперешнему берегу.

— А нас зальет?

— Радяньское правительство обеспечит своевременное переселение из затопленных мест. Управление Днепростроя уплачивает каждому хозяину, хата которого затопляется, стоимость постройки новой хаты на новом месте.

— А нас зальет?

— Ваше село через два года тоже будет затоплено.

— Родимые, затопляют!..

— Против бога идут.

— Дніпро загородить хотят.

— Ой, бида иде.

— Сроду не пойдем.

— Своя земля, свой прах.

— Ратуйте, православные, кладбище зальют, могилки.

— И на что им сдались наши хаты?

— Не хотим, не хотим затопляться.

— Селяне, хочу слово сказать.

— Андрей Микитич, скажи, послухаем.

— Селяне, спевали эту песню еще при царе Миколае Первом. Сто возов пороху привезли. Гадали пороги заровнять. Так пороху не хватило, обратно повертали…

— Так у царя генералы поганые были. (Смех.)

— Вот так Дмитро, царя гораздо знает. Мой прадед Катерину-царицу сквозь все пороги перегонял. Она ему за то чарку с вензелем поднесла.

— Во-во. С той поры лоцман над плотогонами завсегда вместо царя семь шкур дерет. (Смех.)

— Я на Дмитро не серчаю. Всем известно, он на меня зуб имеет, что я его в плотогоны не взял. (Смех старческий.)

— Тако ж к делу, селяне, балакайте к делу.

— Я так гадаю: нема на свете такой силы, чтоб Днепр загородить. Нехай они себе у Кичкаса балуют, гроши народные переводят, а нам с этого места утекать не след.

— Сами тут помрем да внуки наши помрут, пока они с Днепром совладают. Так я гадаю, селяне. Шум толпы.

— Что ж це такое? Кулацкая речь! Негоже такие слова пускать.

— Я так гадаю, селяне. Про коммуну мы давно балакали, так да сяк, на все лады. Теперь выселяться надо. Как быть?

— На новом месте сразу гуртом селиться. Коммуной, вот как.

Шум толпы, плач.

— Могилки, кладбища зальют.

— Товарищи, слушать лоцмановские речи — значит обманывать самих себя. Село будет затоплено. Народные деньги тратятся не зря. Выгоды от Днепростроя громадные. Постройка его окупится в четыре года. Сейчас Днепрострой набирает рабочую силу. Нужны плотники, каменоломы, грабари; многие из вашего села найдут на Днепрострое работу. А остальным надо готовиться к переезду, и лучше всего сразу положить начало новому колхозу.

— Во, батько, без лоцмана обошлись! Пойду на Кичкас гранит ломать. Карбованци гресть. Гей, голова, пиши меня в артель.

— Меня тоже пиши.

— Артелью пойдем.

— Охрименко.

— Закутный.

— Панасюк Тарас.

— Панасюк Вакула.

— Панасюк Остап.

— Волокилный.

— Семенко.

— Сосюра.

— И меня тоже пиши…

Звонки. Разговор одновременно на двух телефонах.

— Говорит рабочком…

— Какого черта тянете с бараками?..

— Людям жить надо.

— Палатки заказаны, товарищи?

— Заказаны.

— Десять палаток на две тысячи рабочих — обалдел…

— Безобразие! Вредительство! Срыв работы!

— В чем дело?

— В слесарном цеху один молоток на двоих рабочих. Вот в чем!

— Ничего не могу поделать. Не хватает инструментов…

— Кто у телефона? Товарищ Марков! Говорит секретарь партячейки. Что у вас с сезонниками диется? Питание погано? Бараков нема?

— Объективные причины.

— Га! Доколе будут объективные причины? Завтра ставим твой доклад на бюро. Взгреем, будь ласков.

Звонок.

— Управление? Говорит материальная часть. Принято на сегодняшний день плавного леса семь плотов, инструментов два вагона, гвоздей три вагона, труб шесть вагонов, железа листового восемь вагонов, рельсов и балок восемнадцать.

— Чего?

— Вагонов, разумеется, не пудов.

— Дальше?

— Оборудование для камнедробилок — маршрутный состав.

Звонок.

— Алло, Кичкас? Да! Биржа труда. Биржа труда. Говорите громче.

— Ничего не слышно…

— Товарищ, куды мне?

— Откуда сам?

— Орловские мы, каменщики.

— Вон к тому столу за нарядом.

— Куда прешь, не в очередь.

— Позволь.

— Я позволю, сами с утра дожидаемся.

— А кто тут последний?

— Ступай на улицу — там конец ищи.

— Эй, костромские, кто землю копать?

— Артель наша идет.

— На том берегу в балке.

— Распишись в получении.

— Неграмотные мы.

— Кто у вас староста?

— Василь Павлыч, Василь Павлыч.

— Ратуйте, кошель скрали.

— Брехня.

— Крест кладу — скрали.

— А ты зевай, зевай, борода.

— Условия знаете?

— Известно, знаем. Работаем артелью.

— Гуртом, коллективно…

— Получите наряд.

— Гайда, парубки, на волю.

— Ух, аж сорочка вымокла. Такое пекло.

— Народу, народу что туча.

— Садись, хлопцы, место тихое, небо знатное, садись.

— Садись.

— Ой, вражьи детины. Кошель мой, кошель.

— Молчи, голова, давай горилки.

— А знатно намаялись сегодня, и не работал, а как гору покрутил.

— Места своего нема, с того и устали.

— По первой, хлопцы, по первой. Нехай артель наша живет в мире. Дело соблюдает, товарищество каменское сохраняет.

— По первой.

Песня.

— По другой, хлопцы, по другой.

— Шоб денег кучу каждый себе до хаты принес. Выпьем за то, артельные.

— Крепка горилка, славная горилка.

В с е. Славная горилка…

— Хочу я вам слово сказать. Бывало, наши деды ширше жили. Привольно, а теперь теснота. (Вздох.) Э-э-эх! Теснота!

— Бачите, Січь Запорожскую порушим. На сем месте Січь была. Казаки гуляли. Вон де, вон, Сагайдачный курень стоит…

— Ох, Олеся, Олеся, далеко теперь ты, не догнать до света. Доколь расстались с тобой — неизвестно. (Храп.)

— Бери, пойдет, бери, пойдет, еще-еще, бери-бери, э-э-эх…

В с е . А ну потянем, а ну потянем, потянем, у-у-ух, е-е-е-есть!

Пауза. Музыкальная заставка.

— Дюже твердый гранит попался. Лом гнется.

— Ярославским частину легкую дали, не гранит — глина.

— А расценок небось одинаковый.

— Мазанули до кого треба, вот и гранит легше.

— Ярославские давно барак залучили, а мы все еще подвозом.

— Известно, «утопленники» мы — можно куда-нибудь пхнуть.

— Ярославские артелью, а мы тож артелью.

— Це у них в комитете своя рука.

— Без руки, известно, сопель не утрешь. Эх, мама ридна…

— Староста чего сгинул?

— Гроши артельные получает. Стоп. Братцы, Олеся обед несет.

— Сюда, бабуся, сюда, ласковая.

— Раньше у тебя волосы повылазеют, а потом я бабуся стану. (Смех.)

— Не вбижай ее, Дмитро, Алена — кухарка артельная, на личико гарненька.

— Да разве я вбижаю, сам бы на ней женился, коли б пошла. Пойдешь за внука, бабуся? (Смех.)

— Вон староста с грошами идет.

— Хлопцы, что же это делается на белом свете?

— А что? Снова гроши скрали?

— Ярославска артель больше нашего получила.

— Як так?

— Мы гранит бьем, потеем, а они за глину те ж гроши гребут.

— Кацапы. Скрозь лезут, скрозь.

— Что ж делать? Хлопцы!

— На кулачки поднять, вот що.

— Горазд.

— Отмять бока, а после гуртом до комитету.

Песня. Пауза.

— Хлопцы, ярославские облуды идут.

— Ага-а…

— Товарищи!

— Молчи, дурень.

— Эге-эй, задрипанцы, говорят, вас индейка из одного яйца семерых высидела.

— А хохлы галушкой подавились от сильной работы. (Смех.)

— Ярославски дурни всем селом блоху давили. Корову скрали, а сапоги обули. (Смех.)

— Твой батька сослепу сам теленка с подковой съел.

— Мой батька ел, а твой ему ноги мыл.

— Дай ему, Кузя, раза́.

— Дивись, хлопцы, ихний староста тридцать ватрушек с творогом слопал. Ремень треснул, а брюхо ничего…

— Дай ему, Кузя, раза́, дай…

— Хлопцы, наших бьют.

Драка.

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль»! Орган российской эмиграции. Провал днепростроевской авантюры! Непрерывное восстание на Днепрострое. Сезонники и ярославские каменоломы восстали первыми. Сообщение со строительством прервано. Газета «Руль»!

Песня «Дубинушка».

— «Англичанин мудрец» и т. д.

— «А наш русский мужик» и т. д.

— Наладим.

— Наладим.

Звуковой монтаж.

— Прибыли…

— Привезли…

— Прибыли…

— Привезли…

— Прибыла первая партия американских машин для строительных работ…

— Выгружают…

— Здравствуйте, мистер!

— Все благополучно. Машины в прекрасном состоянии.

— Машины любят хороший уход, мистер.

— Мы научим наших рабочих управлять ими.

— Эта машина называется «экскаватор».

— Вона какое диковище!

— Отойдите, не мешайте работать.

— От балакает, по-собачьи вроде. (Смех.)

— Вона, верблюда привезли, мотри, Ванька, железный.

— Ось чудак, — сталь чистая. Гей, добрый человик. Зачем у него черпак?

— Я не говорю по-русски. (Смех.)

— Лопочет, що не поймешь…

— Американец, он по-нашему не разумеет.

— Чего привезли, дай глянуть.

— Машины, работать будут. Черпак вместо лопаты. Сверло вместо лома. Кран вместо дубинушки.

— А нас небось псу под хвост.

— Зачем?

— Переучивать станут, как с машинами вместе работать.

— Стары мы переучиваться.

— Нет, нам от машин тяжко дюже.

— Руками вдвое больше заработаешь. Это правильно.

— «Англичанин мудрец» и т. д.

— Эй, Иван Иваныч, Адам Адамыч, давай в перегонки. Ты на сверле верхом, а я с ломом пешком. Кто скорее?

— Я не понимаю. (Смех.)

— Шляпу фетрову надел, так заважничал? Гей, комсомол, скажи ему — ставлю против его сверла мой лом.

— Камрад… Геноссе… дас ист…

— Я не понимаю.

— Ну вот так… а он вот так… Кто быстрей… Вот так.

— А-а-а-а!

— Понял? (Смех.)

— Понял, немец-перец, мериканец. Ладно.

— А поглядь, худой он с рожи.

— В Америке, брат, толстые одни буржуи.

— А шо он крутит?

— К аппарату присоединяет. Сжатый воздух льет.

— До чего додумались. Воздух, как сено, жмут.

— Дмитро, иде ты?

— Що от меня требуется? Я грунт меряю. Ну, американец, вот це — твоя частица, вот — моя. Кто скорее просадит?

— Ага, ага, га, га… Я готов.

— Побачь, на какой минуте зачали.

— Заметил… Начинай.

— Эх.

Музыкальное сопровождение.

— Э-э-эх, эх… эх…

— От гонит!

— У американца заминка.

— Машина тоже, воздухом. Ха…

— Так, Дмитро, так, гони…

— Не спогань, Дмитро!

— Отстает.

— Да, отстает! Бре́хни.

— Давай, паря, давай.

— Эх, американец, американец-то гранит, как масло, буравит.

— Погано. Отстал.

— Кто отстал?

— Известно, Дмитро!

— Куда суется с воздухом равняться?

— Тоже нашелся.

— Готово.

— Брось, браток, явное преимущество.

— Клади лом, Дмитро.

— Спарился.

— «Англичанин мудрец» и т. д.

— «А наш русский мужик» и т. д.

— Ну, мериканец, нехай твоя взяла.

— Здоровкаются.

— Руку сует.

— Зубы скалит.

— Он, видно, из простых.

— Конечно, из простых. Американский рабочий будет учить, как на сверле работать.

— Сами ученые.

— Мастер мастеру не указует.

— Пойдем отсюда, хлопцы.

Музыкальная концовка.

— Машины, хлопцы, машины, а нам куды?

— Сказали, учить до школы пошлют.

— В Писании писано про те машины.

— Що писано?

— А ты побачь, узнаешь.

— Садись, хлопцы. Алена, подай повечерять.

— Оставят с машиной надсмотрщика… А всех ручников — взашей.

— Ты вправду староста аль шутишь?

— Какие там шутки? По миру пойдем от машины.

— Ради этих железных дьяволов сами сгибнем.

— Сечь Запорожскую изрыли, оттого богом прокляты.

— Ни оттого, ни оттого, бабуся.

— Вечер добрый.

— Добрый так добрый.

— Я от рабочкома, а товарищ — инженер от управления. Побалакать пришли.

— Были у нас такие.

— Ляпали дуже много.

— Все балакаете да балакаете.

— Рот у них нараспашку и язык через плечо. (Смех.)

— Напрасно вы так, товарищи. Это дело до вас касаемо, а балакать вы сами дуже можете, как до расценок дойдете.

— Расценки сбавлять пришел.

— Теперь машины — на человека плевать.

— Заткни хайло, горлач. Говори дале.

— Тут кто-то правильно сказал — машины теперь есть. Привезены они затем, чтобы рационализировать труд, механизировать производственный процесс.

— Попросту сказать, с машинами мы больше выработаем и скорее плотину построим.

— Машины требуют иной организации труда. Артель должна уступить место бригадам, цехам, сменам.

— Так що ж, артель псу под хвост?

— В Днепре затопить?

— Доехали, хлопцы.

— Это все американцы с машинами.

— Заткни глотку, баламуты. Скажи, рабочий комитет, что с нами будет?

— Га, хлопцы, не о том речь, чтобы вас сократить, при машинах тоже нужны люди, каменоломы, и грабари, и разные другие. Будете себе работать, как прежде работали, но только при одной машине вас, может, будет стоять пять артелей заместо одной теперешней. Потому и переводят вас на бригады.

— Староста, выходит, не нужен стал?

— Не нужен. Вместо него назначаются бригадиры и цеховые.

— Не поддайтесь, хлопцы! Дело — темнота.

— Разобьют по камушку, без старосты сгинем.

— Артель на цепь не посадишь, работничий комитет.

— Не пойдет с артелью.

— Желаем общий котел иметь.

— Не надо нам бригады.

— Руками да лопатой вернее.

— Без воздуха грунт подымем.

— Не ори, дурень. Я иду. Хочу на сверле стоять.

— Против товарищества пошел?

— Артели гнушаешься?

— Ломом брезгуешь?

— Намотал себя с ломиком, запрел. Сами видели, американец меня в минуту обогнал. Что ж я, слабже американца, или сметки не хватает? Брешете, хватит.

— Гляди, хлопец, жалеть станешь, жалеть…

Работает кран.

— Куды, куды, раззява, назад!

— Заткни кадык, чертов сын, давай.

— Тяни!

— Подхватывай сзаду!

— Подхватывай!

— Навались, ребята, тяни!

— Идет. Идет!

Звуковой монтаж.

— Тормоза сорвались!

— Вот те и Дерик.

— Кончай работу. Крант починки требует. (Смех.)

— Горло застудил журавель, хрипит.

— Идем, ребята, на фабрику-кухню чай пить.

Пауза.

— Силантий, держи!

— Не туда вертишь, хлопец.

— Он меня чуть вместе с грунтом не черпанул.

— Не так резко. Подымайте осторожней.

— Отойди, сейчас сыпать начнет.

— Верблюд, право верблюд.

— Крути веселей, браток!

— Черт возьми!

— Поломка.

— Экскаватор сломался.

— Вот те и черпак.

— Кончай, брат, черпак на неделю наелся. (Смех.)

— Зубы болят, что ли? (Смех.)

— Идем, братцы, на фабрику-кухню чай пить.

— Что стал?

— Крути, крути, запал глубоко.

— Не вертит, зупинка.

— Крути, Дмитро, не срами Америку.

— Доработался, слава богу.

— Поробил на сверле, так с лома ручонки заболят.

— Сменил лом на машину, шапку на капелюх.

— Говорил, пожалеешь. Что, по-говореному вышло?

— Не белькочите, злыдни! Що уставились? Бери кирку, стукай.

— А ты кто, голова?

— Он бригадер. Растопырил ноги, як вилы, да командует.

— Гей, Дмитро, хотишь гривну на придачу? Научи, как машину на помойку кинуть. (Смех.)

— Идем на фабрику-кухню чай пить.

Гудки.

— Кто у вас на сверле?

— Есть один незадачливый.

— Случилось что-нибудь?

— На электрической станции авария, бежим скорее…

— На що бежать?

— На станцию!!!..

— Дмитро, стой, Дмитро, эй, хлопец!

— Убег, не воротишь.

Музыкальный монтаж.

— Товарищи рабочие Днепростроя. За последнее время на строительстве произошел ряд аварий; причины аварий: неумелое, небрежное, нехозяйское отношение с машинами, а иногда и прямое вредительство в расчете на то, что механизация строительства сорвется. Но этого не будет. Вредители просчитываются, как просчитались они сегодня, накинув проволоку на провода электростанции.

— Завтра станция вновь заработает.

— Що, гады, не по-вашему вышло?

— Берегите машины, товарищи! За них мы заплатили золотом Советского государства. Мы сами хозяева машин. Мы должны превратить их из врагов в послушных и верных помощников.

— Позволь сказануть.

— Говори.

— Мое предложение такое: как гада изловил — так самолично в Днепр и топить без остатку.

— Бить их до смерти.

— Що делают вражьи дети.

— Известно, деревня, ей здесь все не свое.

— Брешешь, дядя, я сам селянский. А доведись шкодника поймать, так ему ломом по лбу и въеду.

— Всех их перетопить, сволочей!

— В Днепр тащи!

— Бей их, ребята!

— Не след нам ни по лбу бить, ни в Днепр таскать. Радяньский суд сам по рукам тяпнет кого следует.

— Верно, а нам самим над собой смотреть да поломок не допускать, так я полагаю.

— Так, верно.

— В таком случае митинг-собрание считаю закрытым.

— Собрание считаю закрытым.

Музыкальная концовка.

— Слышь, хлопец, я где-то тебя видал. Ты не с ярославской артели?

— Оттуда. А ты, никак, каменский? Драку заводил?

— От доколе памятуешь.

— Не я памятую, два зуба выбитых памятуют. Что ж, на пару соткнуться желаешь?

— На що? Ты дуже гораздо про Дніпро сказал и про без остатку. Они ж шкодливые гады.

— Известно, гады. Через них теперь простой у меня.

— Меня артельные смехом прокляли. Не идет да не идет сверло. Я же им покажу мериканскую капелюху.

— А я как с артели ушел, легче стало. Даже сочувствую.

— Стало быть, ты не ярославской теперь?

— Я теперь днепропетровский — восьмой барак, второй поселок.

— А я в пятом.

— Мне сворачивать, а тебе?

— Мне направо.

— Ну, дай я погляжу, как живут без артели. Дойду до твоего барака. Пойдем.

— Как полагаешь, накроем гадов?

— Накроем.

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль». Провал днепростроевской авантюры. Непрерывные катастрофы на строительстве. Рабочие объединяются для борьбы с машинами. Сообщение с Днепростроем прервано.

Телефонный звонок.

— Макаров, Макаров. Говорят из райкома партии. Твою бригаду из главных мастерских направляем в казарму к каменцам. Там летунство в полном разгаре.

— Есть такое дело. Нам каменцы давно знакомы, работаем рядом.

Второй звонок.

— Алло, управление? Сведения о текучести примите. За вчерашний день взяло расчет и покинуло работы 820 сезонников. На плотине явный прорыв. Поступление бетона и щебня дьявольски ослабело.

Телефонный звонок.

— Примите телефонограмму.

— Есть, есть.

— Сегодня в семь часов вечера экстренное собрание бюро райкома партии.

— Чего, чего?

— Райкома партии и рабочкома, главного управления по вопросу борьбы с прорывом.

— Как?

— С прорывом и летунством.

— Записал.

— Передала Дьячкова.

— Кто-кто?

— Дьячкова. Кто принял?

— Вечер добрый, товарищи артельщики, мы к вам всей бригадой в гости.

— Здрав будь, товарищ Макаров. Садись, будь ласков.

— Сядем, сядем. Слыхали, вы уходить собираетесь?

— Сундучки поклали. Сегодня пойдем гроши брать.

— Расчета нема. Платят трошки мало. И пить и есть надо.

— Обуться, одеться надо.

— Домой принести надо. А ничего нема.

— Пойдем счастья в другие места искать.

— А про то, что на плотине прорыв производства, слыхали?

— Будто и слыхали, а может, так, брешут люди.

— Бают, валится плотина. Ползет. Тоже верить?

— И поползет, ежели вот такие сапоги на себе будут носить, а от дела отлынивать.

— Летунами заделались.

— Чудное слово. Откуда завезли? (Смех.)

— Ты все шутишь, парень, а кто есть первый враг производству — летун. Придет, сапоги, одежду получит и в другое место норовит.

— Работаем-работаем, а чего купить — нема. Пусто, нехватка.

— Ты это к чему, ласковый?

— Пойми, голова седая. Некому на нехватки жаловаться. Деньги громадные в плотину положены, значит, это раз. А два, два будет такое дело: чем раньше положим плотину, тем завод раньше пустим. А три, да ты палец загибай, загибай, три, стало быть: что те заводы, что деньги народные на плотину вложены, быстро назад обернут. Это три. Понял? Аль мало?

— Ты это к чему, ласковый?

— А к тому, что четвертый палец загнуть надо.

— Ну, загнул.

— Четыре — кто с работы бежит, за длинным рублем тянется, сапоги по разным местам ищет, прозодежду в сундук прячет, тот щебню не даст, плотину задерживает, через то деньги наши, и сила наша, и труд вязнут. Обратно не возвращается. Оттого нехватки. Время идет, а мы на месте стоим. Разрыв получается, натяжение больно сильное. Как все равно постромки на плоту. Оттого, значит, пятое. Вот давай сюда большой палец, давай, не съем. За этот палец надо летуна держать да уговаривать, а не уговоришь — на свет тащить, на показ, чтобы все видели, каков он злодей есть. Тяни.

— Пусти. Пусти, дотошный. Изгиляешься, злыдень.

— Ну вот что. Наша бригада сварщиков и вызывает вашу бригаду силой помериться. Кто дольше с производства не уйдет.

— Цигарки надо бросить. По-боевому за дело приняться, на щебень стать, государству помочь, себе помочь.

— И штобы без летунов.

Пауза.

— Ну, как скажете, товарищи?

— Да мы — как староста.

— Аль своей головы нет? Растеряли по дороге?

— Говори, староста.

— Я так полагаю, селяне. Гораздо нам тут пальцы ломали. Гораздо. Надо государству послужить. Как, артельные, послужим? Мое такое мнение — останемся, коли так. Надо товарищей уважить.

— Да мы что?

— Остаться, конечно, это можно.

— Если артель велит — будем стоять, работать.

— Поможем, артельные, поможем.

— Но только как с грошами быть?

— Распоряжение отдано — без задержки выплачивать.

— Та я ж не про то. Свои гроши мы завсегда получим. Я про расценок.

— А что?

— По старой расценке работать мы не согласны. Плати втрое против прежнего — от тогда сладимся.

— Що?

— Оглох.

— Дурня кажет.

— Сказали — втрое.

— Ай, голова, староста.

— Ай, голова, староста.

— Что ж це таке? Пользуетесь несчастием, щоб мошну набить?

— Каждому своя выгода дороже.

— Мы до вас, как сознательных строителей, а вы рвачи, куркули…

— Та куркулей ты себе оставь.

— Слыхали мы такие байки допрежь тебя.

— С твоей сознательности хаты не выбелишь.

— Ай, Митро, ловкач!

— Поддел, как хомут всадил.

— Ты будь ласков, подумай, а мы покурим пока.

Поют:

— А работа?

— Работа гроши любит.

— Значит, бастуете?

— Мы таких слов не разумеем. Хотим — до работы беремся, хотим — на печи галушки едим. Теперь свобода.

— Они ж лишню сотню в село привезут.

— Крыши железом покроют.

— Батраков наймут.

— Жизнь кулацкая.

— Сволочи.

— Шкуродеры.

— Забастовщики.

— Гады.

— Сволочи…

— Куркули… (Свист.)

— Закинь лямку. Тут не тронут. Садись.

— Никак, вас побить хотели?

— Молчи, дура баба! Что носы повесили? Дурни, право дурни. Они ж придут поклонятся. Держись веселей. Дмитро, запевай. Нехай дивятся, как мы плюем на поганые их слова. Нехай знают, что каменцев словом зашибить не можно. А ну, артельные… хиба в вас голоса нема?

Песня:

— Засвистали — це правда. В ушах даже свербит.

Песня обрывается.

— Эх, горилки б хватить, Олена, а?

— Во всем поселке не достать. На той неделе пятьдесят шинкарок в Соловки послали. Нету горилки.

— Так ложись спать, артельный. Утром придут поклонцы.

— Эх, жизнюга, нудьга.

— Ты що, Митро?

— Боится хлопец, до мамки хочет.

— Я тогда до мамки пойду, когда она тебе штаны скинет да выдерет за дурость твою. Ты скажи мне, староста, чего они свистали?

— Бис их поймет. Хай бы за свое добро заступались. Не у них еды просим.

— А у кого?

— Звистно у кого: кто плотину строит.

— А кто плотину строит?

— Звистно кто — радяньска власть.

— То и дело, що радяньска. Работниче-селянска.

— Та ты ж, Дмитро, гитатор. Пошел бы газеты по баракам читать, а мы спать дуже хотим.

— Всю жизнь на полатях заспите.

— От скаженный.

— Баламут.

— Сверловщик стал нахальный, як черт.

— Капелюху с галстуком захотел одеть.

— Мериканец!

— Кричите, блазни, кричите на Дмитро, коли на свистунов кричать боялись. (Храп.)

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль». Провал днепростроевской авантюры. Непрерывные катастрофы на строительстве. Сообщение прервано. Газета «Руль».

— Рабочие Днепростроя дадут отпор попытке подкулачников сорвать заготовку щебня. Партийцы и комсомольцы ремонтных мастерских в ответ на забастовку жалкой кучки шкурников объявили себя мобилизованными на ликвидацию прорыва со щебнем. Райком партии и рабочком организуют сегодня массовый субботник на скале, которую бросили летуны и рвачи. Все на субботник! Все на скалу, все на щебень, товарищи!

Марш.

— Дивлюсь — субботник у их в пятницу. Алена, закрой фортку — шумят. Дмитро, ты куда?

— Пойду подивлюсь, який такой субботник в пятницу.

— Ушел. Вакула, ступай присмотри за ним. Коли он к ним пристанет, иди сказать.

— Ладно.

Марш: «Мы кузнецы…»

— Откуда?

— Мостовой цех.

— Откуда?

— Лесопилка.

— Откуда?

— Камнедробильный завод.

— Откуда?

— Сотрудники управления.

— Откуда?

— Главные мастерские.

— Откуда?

— Жены рабочих, с пятого.

— Седьмого.

— Девятого поселка.

— Куда становиться?

— Давай инструмент.

— А ты, товарищ, с какой колонны?

— Я? Я так, сам по себе.

— Бери кирку, пойдешь с бетонщиками.

— Чего ему кирку суешь. Он на сверле стоит. В каменской артели он, от рвачей ушел. Здорово, Дмитрий, смотри, каменский парень ушел от гадов.

— Правильно товарищ делает.

— Давно пора.

— Пойдем с нами, хлопец.

Музыка.

— Каменские, видать, не все куркульи дети.

— Качнем его, ребята.

— Рано качать, пускай на сверле постоит.

— Товарищи, внимание! Мы закладываем в скалу сто пудов взрывчатых веществ. Вся скала разлетится к чертовой матери, пусть от забастовки и пятна не останется.

Фанфары.

— Ура-а-а-а-а!

— Сверловщики, вперед!

Марш.

— Ну, хлопец, наш черед, двигайся.

— А ну их к ляду.

— Кого?

— Давай мне сверло. Давай, товарищ. Пойдем, коли так.

— Готов. Закладывай.

— Е-есть.

— Всем отойти за прикрытие.

— Е-е-есть.

— Выставить двойное оцепление, открыть все окна в домах, иначе стекла полопаются.

— Е-е-есть, е-е-есть, е-е-есть.

— Приготовиться.

— Как бьешь? Как бьешь? Руки зря мотаются.

Удары лома.

— А ты покажи.

— Бачь. Бери кирку оце место и бей таким разом. (Ударил.) Побачила? От як.

— Так? Поняла. Поняла…

— Так будешь гораздо работать.

— Это ты был забастовщиком?

— Ну, я.

— И не стыдно тебе?

— Было б стыдно, я б лицо в ручник спрятал.

— Ох, какой ты.

— Какой есть.

— А завтра придешь?

— Попроси гораздо — може, и приду.

— Приказываю вам, товарищ, в порядке рабочей сознательности прибыть на субботник и завтра.

— Так точно. (Смех.)

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль». Провал днепростроевской авантюры, забастовщики взорвали все строительство… Полное…

Музыкальная мелодия.

— Товарищи, завтра еще субботник.

— Знаем.

— Придем.

— Эгей, где наши?

— Догоняй, братва.

— Тебя как зовут?

— Дмитро. Дмитро Ковальчук. А тебя?

— Я Маруся. Ты, Митро, приходи завтра, покажи, как кирку брать. (Смех.)

— Ладно, приду. Нехай скажут артельные, що изменник. Работать никому не забороняется. Так що?

— Так, Митро, приди, будь ласков.

— Украинские песни спиваешь, дівчина?

— Еще как…

Песня.

— Маруся, приходи.

— Приду.

— Вакула? Андрий, а?

— И Василь тут.

— Спиваешь, хлопец?

— Товариство, артель продал?

— Насубботничался, злыдень.

— Ннна.

— А…

— Василь, бей сзаду, бей!

— В голову его!

— Вали на землю!

Дмитро застонал. Свалился. Удары сыплются.

— Ребята!

— Беги, накрыли!

Свистки.

— Я те убегу, мародер. Сто-ой!

— Держи тех двоих! Держи!

— Удрали.

Свистки.

— Дознаемся. Что с ним?

— Митро. Ты жив, Митрий? Это я, Кузя, Митрий…

— Ты кто есть?

— Вакула, с каменской артели.

— Зачем бил?

— Артель он нарушил.

— Вставай, пойдем.

— А я не пойду.

— Дай раза́ по зубам — привскочит.

— Не надо. (Свистит трелью.)

— Вызовем охрану.

Свистки.

— Сюда, сюда, товарищи!

— Так вы так-то, гады… Ну, хорошо!!!

Музыкальная вставка.

— Выше давай, выше.

— Сто-оп. Есть.

— Вперед. Хорош.

— Сто-оп. Есть.

— Сторонись — кладу.

— Сто-оп. Есть.

— Экскурсанты, отойди, зашибет.

— Давай еще раз, давай.

— Сто-оп. Есть.

— Вперед, еще раз давай.

— Сто-оп. Есть.

— Выше, що раз выше.

— Сто-оп. Есть.

— Круче поворот. Еще раз круче поворот.

— Е-есть!

— Е-есть!

— Е-есть!

Музыкальное вступление. «Интернационал».

— Зажигайте победные огни. Развертывайте социалистическое соревнование… Безошибочный показатель благополучия на всех работах — суточное количество уложенного на плотину бетона.

— Тот берег, который выложит первым сто кубометров, — зажигает зеленый сигнал.

— Тот берег, который выложит первым триста кубометров, — дает сирену.

— Берег, выложивший первым полторы тысячи кубометров бетона, — дает тройную сирену и зажигает красную звезду.

— Зажигайте победные огни соцсоревнования!

— Начальники строительства!

Фанфары.

— Районный комитет партии!

Фанфары.

— Рабочком!

Фанфары.

— Приступаем к подписанию договора на соцсоревнование. Подписывают делегаты цехов и смен с обоих берегов. От левого берега — Митро Ковальчук, сверловщик.

— Я.

— Подписывай. Бери ручку.

— А без обману? Дивись, подпишу, та потом — отвечай.

— Если не выполнишь договора — обязательно.

— Не один, все будем выполнять. Со всех пусть спрашивают.

— Верим, верим.

— Других не задерживай.

— Эх, громодяне, — ваша воля, пишу. Ну, смена моя, держись.

Общие аплодисменты.

— Кузьма Платошкин — сверловщик.

— Я…

— Мы с ним завсегда вместе.

— Писать я не горазд, неграмотность только вчера ликвидировал.

— Пиши-пиши, товарищ, не бойся.

— Такого детину запугать не можно. (Смех.)

— Андрей Коростелов — крановщик.

— Е-е-есть. Позволь пройти, товарищ, за двенадцатую бригаду расписываюсь.

— Тарас Панасюк — каменщик. Панасюк Тарас!

— Оце я. Чи мене кликали, чи не мене?

— Тебе, тебе. Иди к столу, подпиши договор…

— Федор Степанов — землекоп.

— Он самый. Костромской. Господи, благослови дело начать.

— Иван Четвериков — бетонщик.

— Мы-то, чай, нижегородски, везде поспем.

Музыкальная концовка. Голоса постепенно сходят на нет.

— Сергей Маторин — бетонщик.

— Зде-эсь.

— Василь Охменко — бетонщик.

— Зде-эсь.

— Остап Соломата.

— Оце я.

— Дмитрий Рыков… Иван Калинка…

— Зде-эсь.

— Дивись, все село в коммуну пошло. С пяток дворов осталось, та те вон на волов пожитки кладут. Хаты порушили, уезжать из села треба. Андрей Микитич, бачу, правду сказали, що Дніпро приведут к покорству.

— Правда, правда… Большевистская та правда, не моя. Моя правда вон де — на порогах тонет. Эх, Дніпро, вольная река, от тоби я кормився, ты мене та геть прогнав.

— Прощай, лоцман, коли так. Лихом не поминай.

— Куда, старый, собрался?

— На Кичкас. Митро писульку писал. Зовет. Повидаю сынка — та назад.

— Куда ж назад? В залитые хаты?

— В коммуну меня кличут. Бахчи стеречь. Я старый, та, бачь, сторожем гожусь. В коммуну подамся. В Новую Каменку.

— Ну шо раскудахтался? Вертишь языком, как поп кадилом, — в коммуну, в коммуну…

— Куркулем ты быв, куркулем подохнешь.

Шумовая сирена — наплыв.

— Братцы, що це таке?

— На правом триста кубов выложили.

— Налегай, налегай, братцы, будь ласка!

— Без тебя налегаем.

— Выше давай, выше!

— Сто-ой! Есть.

— Вперед, хорош, клади.

— Сто-оп. Есть.

— Вперед, еще раз, вперед.

— Вперед, еще раз, выше.

— Быстрей, еще раз, быстрей.

— Быстрей, еще раз, быстрей.

— Быстрей, еще раз, быстрей.

— Е-есть, е-есть, е-есть.

Шумовая сирена.

— От та наши — триста.

Третья сирена.

— Держись, братцы. На правом — зеленый огонь.

— Они еще сто выложили.

— До червонной звезды добираются. Не дадим звезды.

— Разком, разком.

— Гони бетон.

— Гони бетон… Гони бетон… Гони бетон…

Четвертая сирена. Звуковая панорама строительства.

— Оглох, старый.

— Уйди с пути.

— Задавит.

— Пришибет.

— Не слышишь, что ли?

— Э-э-эй!

— Да ты дрожишь, дед?

— Теснота, это вот теснота.

— Зачем ты здесь?

— Дмитро ищу. Сынка.

— Где он работает?

— Тут он. Строит. Як це зовется, що он строит? Що у вас строят?

— Плотину в семьдесят метров вышины.

— А еще?

— Мост новый через Днепр.

— А еще?

— Еще — гидростанцию в восемьсот тысяч сил.

— А еще?

— Ну, заводы разные: металлургический, медеплавильный, алюминиевый, Днепросталь…

— А еще?

— От неотвязный. Еще — химический комбинат.

— А еще?

— Мало тебе? Все.

— Так он писал мне, что строют. Ах ты господи боже мой, слово такое, не помолись — не выскажешь… Дмитро… вона почитай.

— Где? Ага. Вот тут. «Приезжай, батько, посмотреть, как мы социализм строим».

— Во-во, оно самое. Покажи ты мне, где у вас социализм строют, тут я сынку та зараз найду.

— А вот, глянь кругом, старый. Что слышишь?

Тройная сирена.

— Гудит?

— А видишь что-нибудь?

— Бачу.

— Що бачишь?

— Звезду червонную бачу. Народ бачу. У звезды народ стоит. Кучей.

— Там твой сын, дед, там его ищи. А мне ехать надо.

— Дмитро… Сынку… Це я, твой батько, прийшов.

— Выше, выше, стоп, есть!

— Быстрей, быстрей, еще раз, быстрей.

— Круче, еще раз, круче.

— Дмитро, где ты есть?

— Дмитро-о-о! Дмитро, Дмитро-о-о…

— Есть!.. Я, батько, на смену иду! На смену!..

Москва, 1930 год